Там, где мавка бродит

— Почему? — спросила Яра, сама удивившись, что отвечает говорящему коту почти спокойно.

— На пороге стоять — ни туда ни сюда. Плохая привычка.

— Это правило?

— Это здравый смысл. С правилами позже.

Лука заглянул из-за двери.

— Он сейчас добрый, если что.

Тихон медленно повернул голову.

— Я тебя слышу.

— Вот поэтому и предупреждаю, — сказал Лука и осторожно переступил через порог. — Нинина внучка после сегодняшнего дня может не распознать доброту без инструкции.

Яра слабо усмехнулась, но улыбка сразу исчезла.

Нинина внучка.

Последние сутки это выражение преследовало её как клеймо. Велес сказал. Водитель сказал. Блудни, мавки, Лука, Гордей — все будто знали её не по имени, а по чьей-то крови. Не Ярослава Ланская, журналистка из города, дочь Павла. А Нинина внучка. Завесина, даже если в паспорте стояла другая фамилия.

Она прошла дальше.

Пол в доме скрипнул под ногами. Не резко, не жалобно, а почти осмысленно — будто дом отметил её шаг.

За сенями открывалась кухня. Низкий потолок, белёная печь с трещинками, деревянный стол у окна, лавка, старый буфет с мутным стеклом. Над печью висели связки трав: мята, зверобой, полынь, какие-то тонкие серые стебли с почти серебряными листьями. У окна стояли три глиняных горшка. В одном земля была сухая и треснувшая, в другом торчал живой росток, упрямый, зелёный, слишком яркий для этого серого дня.

На столе лежала чистая льняная скатерть. Сбоку — чашка с потемневшим ободком. Рядом блюдце. Ложка. Всё было убрано, но не вымерло. Не заброшено. Дом не выглядел так, будто хозяйка умерла. Он выглядел так, будто хозяйка вышла на минуту и велела никому ничего не трогать.

От этого Яре стало хуже.

Она медленно подошла к печи и коснулась ладонью белёного бока. Печь была едва тёплой.

— Кто топил? — спросила она.

— Я, — сказал Лука.

— Ты?

— А что? Я не только телефоны умею ломать. Печь — это почти двигатель, только упрямее и без колёс.

Тихон фыркнул.

— Печь он топил. Дрова в трубу чуть не засунул.

— Один раз перепутал направление, и теперь это семейная легенда.

— В этом доме семейные легенды я выбираю сам, — отрезал кот.

Яра провела пальцами по краю стола. На дереве остались едва заметные царапины. В детстве она сидела здесь, болтая ногами, и рисовала фломастерами реку, дом, бабушку, себя с красными бусами. Нина тогда не ругала. Только говорила: Стол всё помнит, Ярушка. Ты думай, что ему оставляешь.

Стол помнил.

В отличие от неё.

Яра отвернулась.

— Мне нужно осмотреть дом.

— Осмотри, — сказал Тихон. — Только руками в закрытое не лезь.

— Почему?

— Потому что пальцы ещё нужны.

Лука тихо рассмеялся.

— Он это говорит всем. Не принимай лично.

— А если мне надо найти документы?

— Документы не кусаются, — сказал Тихон. — Обычно.

Яра посмотрела на него.

— Ты понимаешь, насколько ненормально это звучит?

— После того как ты разговаривала с мавками в болоте, претензии к коту выглядят мелочно.

Она не нашлась, что ответить.

Дом Нины состоял из кухни, комнаты с печью, где, видимо, спала бабушка, и ещё одной комнаты, дверь в которую была прикрыта. В углах висели пучки рябины, перевязанные красной нитью. На подоконниках стояли банки с травами и сухими ягодами, подписанные аккуратным почерком Нины: мята, липовый цвет, от сердца, от дурных снов. Последняя надпись заставила Яру задержаться.

— Это работает? — спросила она.

Лука заглянул через плечо.

— От дурных снов? Смотря от каких. Если от тех, где ты голый перед толпой людей, то да. Если от тех, где тебя зовёт утопленница, то лучше Ядвигу.

Яра поставила банку обратно.

— У меня не было сна про толпу.

— Значит, жизнь тебя ещё щадит.

В комнате стоял старый шкаф. На стене висели иконы, но рядом с ними — вышитое полотенце с узором, в котором Яра различила волны, ветви и женские руки. В углу — сундук. Тот самый или похожий на тот, из которого Ядвига забирала фолиант. Яра подошла к нему, но Тихон, появившийся у ног бесшумно, сказал:

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что пустое место первым делом врёт.

Яра замерла.

— Что значит пустое место?

— То, откуда что-то забрали не по доброй воле.

Лука перестал улыбаться.

Пустой сундук будто сразу стал тяжелее всех вещей в доме.

— Там была книга? — спросила Яра.

Тихон медленно моргнул.

— Была.

— Фолиант?

— Слово-то какое выучила.

— Его забрали дети леса?

Кот отвернулся.

— Не дети. То, что от них осталось.

В комнате стало холоднее. Она не понимала как все это узнала, ведь никто не рассказывал ни про детей, ни про книгу, но словно тихий голосок внутри нашептывал все что ей необходимо было знать.

Яра хотела спросить ещё, но Лука неожиданно положил ладонь на крышку сундука и покачал головой.

— Не сейчас, правда. Тебе сегодня хватит.

— Не тебе решать.

— Конечно не мне. Но я могу стоять рядом и делать тревожное лицо.

— У тебя плохо получается.

— Зато искренне.

Она выдохнула и отступила.

В комнате Нины кровать была застелена. Очень аккуратно. Слишком аккуратно. На подушке лежал тёмный платок, сложенный треугольником. У стены — маленький столик, очки в тонкой оправе, деревянная шкатулка и стопка старых тетрадей, перевязанных верёвкой. Над кроватью висела фотография: Нина моложе, ещё почти без седины, рядом высокая девушка с тёмными волосами и светлым, упрямым лицом.

Яра подошла ближе.

Сердце ударило больно.

Велена.

Мама.

На фото она была не призраком из ванной, не мокрой тенью из сна, не запретной темой в голосе Павла. Она была живой. Смеялась. Ветер растрепал ей волосы, а Нина смотрела на неё сбоку так, будто одновременно гордилась и боялась.

Яра подняла руку, но не коснулась снимка.

— Она была красивая, — сказал Лука тихо.

— Ты её помнишь?

— Смутно. Я мелкий был. Помню, что она смеялась громко. И что Ядвига после неё всегда ругалась, но как-то… не по-настоящему.

— А Велес?

Лука сразу отвёл взгляд.

— Что Велес?

— Он её знал?

— Все её знали.

— Лука.

Он почесал затылок.

— Велес знал лучше многих.

Яра почувствовала, как внутри снова поднялась злость. Не на Луку, не на Велеса, даже не на мать. На то, что все вокруг знали куски её жизни, которых у неё самой не было.

— Конечно, — сказала она. — Все всё знают. Кроме меня.

Лука промолчал.

И это было хуже любых шуток.

За окнами темнело. Дождь стих, но небо осталось низким, свинцовым. По стеклу ползли последние капли. Вечер в Моревице наступал не резко, а будто проступал из земли: сначала темнели углы, потом деревья за окном сливались в одно мокрое пятно, потом в доме становился заметнее огонь в печи.

Лука посмотрел на окно и нахмурился.

— Тебе лучше сегодня никуда не выходить.

— Я и не собиралась.

Он скептически посмотрел на неё.

— Ты уже сегодня не собиралась ехать в Моревицу, а я вылавливал тебя у болота.

— Формально ты не вылавливал. Я стояла на берегу.

— Формально ты почти стала частью пейзажа.

Яра закрыла шкаф.

— Мне нужно поговорить с Гордеем. Узнать, где похоронили бабушку, как все произошло? И вообще когда успели то? Я ведь только ночью с вами разговаривала.

— Нет.

— Да.

— Я сказал: нет.

— Ты не мой отец.

— Слава всем местным бесам.

— Лука.

Он поднял руки.

— Деревня хорошая. В основном. Если не считать тех, кто ходит после заката.

— Людей?

— И людей тоже.

— А кто ещё?

Лука задумался.

— Ну… кикиморы. Банник, если его разозлить. Блудни, если им скучно. Те, кто обижается, если их назвать вслух. И те, кто обижается, если не назвать.

Яра смотрела на него несколько секунд.

— Ты понимаешь, что всё это звучит как список причин вызвать психиатра?

— Вызови. Только не после заката, а то он тоже может оказаться не совсем человеком.

Тихон прошёл между ними, подняв хвост.

— Ночью хозяйке из дома выходить нельзя.

— Спасибо, — сказал Лука. — Хоть кто-то здесь разумный.

— И тебе нельзя, — добавил кот.

— Мне можно, я местный.

— Тебя это не спасает. Это отягощает.

Лука вздохнул.

— У меня дела.

— Какие? — спросила Яра.

— Одно железное корыто чинить. Пока оно окончательно не решило умереть и не утащить хозяина за собой.

— Машина?

— Если быть вежливым. Я бы назвал её механическая обида на мир.

— Чья?

— Какого-то приезжего. Молчаливый, мрачный, платит нормально. И машина пахнет так, будто её три раза хоронили и дважды передумали.

Тихон резко повернул голову.

— Приезжий?

— Да.

— Какой?

— Высокий. Тёмный. Разговаривает, будто каждое слово платное.

Кот несколько секунд смотрел на Луку, потом тихо сказал:

— Смотри под колёсами.

— Спасибо за ясность.

— Я не для ясности, — сказал Тихон. — Я для предупреждений.

Лука накинул куртку.

— Всё. Я ушёл. Ты, — он посмотрел на Яру, — сидишь дома. Ешь что-нибудь. Плачешь, если надо. Спишь, если получится. Не шляешься. Не разговариваешь с голосами. Не открываешь сундуки, которые кот запретил. Не идёшь к старосте.

— Ты забыл дыши.

— Дышать можно. Но без инициативы.

Он вышел в сени. Яра подождала, пока дверь закроется. Потом взяла куртку.

Тихон, сидевший на лавке, даже не повернулся.

— Слабая попытка.

— Мне нужно знать. Я и так уже с ума схожу, можно хоть узнать где могила бабушки.

— Узнаешь.

— Когда?

— Когда перестанешь бегать за ответами, которые кусаются.

— Я журналистка. Это моя работа.

— Теперь у тебя другая работа.

Она застегнула куртку.

— Я пока на неё не соглашалась.

Тихон посмотрел на неё жёлтыми глазами.

— Дом уже согласился.

Яра открыла дверь.

— Тогда пусть дом подождёт.

*** *** ***

Лука догнал её у калитки. Вернее, он стоял у калитки с таким видом, будто ждал.

— Серьёзно? — спросил он.

Яра вздрогнула.

— Ты же ушёл.

— Я ушёл. Потом вспомнил, что у тебя лицо человека, который сделает всё наоборот. И решил постоять в кустах.

— Это жутко.

— Это Моревица.

Она шагнула на дорогу.

— Я только поговорю с Гордеем.

— Конечно. Все так говорят перед тем, как кто-то начинает кричать, проклинать род до седьмого колена или доставать топор.

— У него есть топор?

— У всех есть топор. Это деревня.

— Очень успокаивает.

— Я не для успокоения. Я для сопровождения.

Они пошли по дороге.

Моревица вечером была совсем не похожа на деревню из детских воспоминаний Яры. Не было летней пыли, горячих заборов, запаха скошенной травы и бабушкиного голоса из окна. Дома стояли угрюмо, прижавшись к земле. Из труб тянулся дым, но он не поднимался, а стлался вдоль крыш, смешиваясь с туманом. В лужах отражались мутные жёлтые окна. Где-то хлопнула ставня. Где-то коротко скрипнула калитка и сразу затихла.

Людей почти не было.

Но Яра чувствовала взгляды.

За занавесками. Из щелей в заборах. Из тёмных дворов. И ещё — из мест, где людей быть не могло: из старой бочки у сарая, из-под крыльца, из ветвей яблони, на которой уже почти не осталось листьев.

— Здесь всегда так… гостеприимно? — спросила она.

— Сегодня ещё прилично. Никто не плюнул через левое плечо тебе вслед.

— Почему должны?

— Завесины.

— Я Ланская.

— Скажи это деревне. Она любит документы.

Яра поправила сумку на плече.

— Ты всё время называешь меня Завесиной.

— Нет, я чаще называю тебя не ходи туда.

— Очень смешно.

— Я правда стараюсь.

Дорога поднималась к дому старосты. Дом Гордея Камнева стоял чуть выше остальных, на сухом месте, за высоким забором из тёмных досок. Там не было беспорядка, который Яра ожидала от старой деревни. Во дворе всё было вычищено, дрова сложены ровными рядами, у ворот висел новый замок, дорожка к крыльцу была посыпана гравием. Дом казался крепким и тяжёлым. Не уютным. Скорее правильным. Таким, где ничего не лежит просто так и никто не говорит лишнего.

У ворот стоял парень.

Примерно ровесник Яры. Может, чуть старше. Высокий, широкоплечий, в тёмной куртке, с короткими русыми волосами и лицом, в котором угадывалось что-то от Гордея: жёсткая линия челюсти, прямой взгляд, привычка стоять так, будто место принадлежит ему по праву. Но в отличие от отца, в нём было больше живого — насмешка у рта, внимательные глаза, не до конца спрятанное любопытство.

Он заметил Яру сразу. И улыбнулся.

— Заблудились?

Лука тихо простонал.

— Началось.

Яра остановилась у ворот.

— Мне нужен Гордей Камнев.

Парень не спешил отвечать. Он смотрел на неё слишком открыто, почти нагло. Не так, как смотрят на чужую враждебно. Скорее как на редкую находку.

— А вам зачем?

— Поговорить.

— С ним обычно не разговаривают. Его слушают.

— Сочувствую.

Улыбка парня стала шире.

— Городская.

— Это так заметно?

— У нас тут мало кто приходит к старосте вечером, в дождь, с таким лицом, будто собирается подать жалобу в министерство.

Лука оживился.

— А можно? У меня список.

Парень перевёл взгляд на него, и улыбка сразу потускнела.

— Тебя, Лука, не спрашивали.

— Удивительно. Сегодня это уже второй Камнев говорит мне одно и то же. У вас семейный девиз?

— А ты всё хвостом за чужими ходишь?

— У меня хвоста нет. Пока. Но Ядвига обещала, если я ещё раз перепутаю её настойки.

Яра устало сказала:

— Вы сын Гордея?

Парень снова посмотрел на неё. Взгляд смягчился, но насмешка осталась.

— Мирон Гордеевич. А вы?

— Ярослава Ланская.

Он чуть наклонил голову.

— Красивое имя.

— Спасибо.

— Редкое.

— Не реже вашего отчества.

Лука тихо хмыкнул.

Мирон будто получил от этого удовольствие. Он опёрся плечом о столб ворот.

— К отцу сейчас не лучшее время. Он после встречи с вашим… котом не в настроении.

— Это был не мой кот.

— А чей?

Яра помолчала.

— Кажется, свой собственный.

Мирон рассмеялся. Смех у него был низкий, живой, почти обаятельный. На секунду Яра увидела не сына старосты, не человека из семьи, которая ненавидела Нину, а обычного парня из деревни, которому стало интересно.

— Неплохо сказано.

Лука скрестил руки.

— Не флиртуй. У нас тут трагедия, мистика и мокрые носки.

— А ты ревнуешь, Лихо?

— Я раздражаюсь. Это благороднее.

Мирон снова посмотрел на Яру.

— Так что вас привело к моему отцу, Ярослава Ланская?

— Он пытался войти в дом моей бабушки. А еще не сообщил где ее похоронили, как это произошло, почему семьи не оповестили?

Взгляд Мирона изменился не сразу. Сначала он будто не понял. Потом слово бабушки дошло до него полностью.

— Чьей бабушки?

Яра почувствовала, как рядом напрягся Лука.

— Нины Завесиной.

Тишина стала резкой.

Мирон медленно выпрямился. Всё лёгкое, насмешливое, почти тёплое исчезло с его лица. Остались только глаза — тёмные, жёсткие, слишком похожие на отцовские.

— Завесина.

— Ланская, — сказала Яра.

— Всё равно Завесина. У вас это, говорят, не фамилия. Приговор.

Лука шагнул вперёд.

— Мирон.

— Что? — Мирон даже не посмотрел на него. — Не нравится?

— Не начинай.

— А она пусть знает, раз приехала.

Яра сжала пальцы.

— Что именно я должна знать?

Мирон усмехнулся. Но теперь в усмешке не было ничего приятного.

— Что от вашего дома всегда беда.

— Моего дома?

— Дома Нины. Дома Завесиных. Как ни назови.

— Моя бабушка умерла. Если вы хотите сказать гадость, выберите другой день.

На мгновение на лице Мирона мелькнуло что-то похожее на стыд. Но оно тут же пропало.

— Моя мать тоже умерла не вовремя.

Лука резко сказал:

— Хватит.

Яра повернулась к Мирону.

— При чём здесь ваша мать?

— При том, что из-за таких, как вы, она погибла.

Слова ударили сильнее, чем Яра ожидала.

Не потому, что она поверила. А потому, что за ними стояла настоящая боль. Мирон не просто повторял слова отца. Он ненавидел не из привычки. Он держал в себе что-то старое, тёмное, невыговоренное.

— Из-за каких — таких? — спросила Яра.

Он шагнул ближе к воротам.

— Которые шепчут у воды. Которые обещают защитить. Которые знают, когда кому умирать, а потом делают вид, что река сама виновата.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Конечно. Вы же городская. Вам можно не понимать.

— Мирон, — сказал Лука глухо. — Закрой рот.

— А то что?

— А то я помогу.

— Ты? — Мирон наконец повернулся к нему. — Лихо на привязи у Завесиных?

Лука улыбнулся.

Но улыбка вышла нехорошей. Его внешний вид даже как-то изменился или это тень так падала, но Яра заметила как рыжие волосы чуть потемнели, лицо исказила гримаса ярости, губы чуть приподнялись обнажая острые зубы. Он стал походить не на смешного парня, а на черта из страшных сказок бабушки.

— Я обычно без привязи кусаюсь.

Мирон толкнул калитку, и та скрипнула.

— Попробуй.

Яра встала между ними, сама не успев подумать.

— Нет.

Лука замер.

Мирон посмотрел на неё сверху вниз.

— Боишься?

— Устала, — сказала Яра. — А ещё мне надоело, что все вокруг говорят загадками и считают это глубиной.

Мирон молчал.

— Если вы обвиняете Нину в смерти вашей матери, скажите прямо.

Его лицо дёрнулось.

— Не мне тебе рассказывать.

— А кому?

— Тому, кто привёз тебя сюда. Тому, кто прятал. Тому, кто первым должен был сказать правду.

Павел.

Яра поняла это по взгляду Луки. Он тоже понял. В этот момент за забором дома Камневых мелькнуло что-то яркое.

Яра повернула голову.

У старой яблони, почти голой после дождя, стояла девушка.

Рыжеволосая.

Не просто рыжая — огненная. Вечер вокруг был серый, мокрый, туманный, а она будто принесла с собой цвет. Волосы рассыпались по плечам тяжёлыми медными волнами. На ней было светлое платье или рубаха под тёмной шалью, расшитой красными нитями. В руках она держала яблоко. Круглое, наливное, слишком летнее для этого холодного вечера.

Девушка смотрела на них и улыбалась.

Не зло. Не добро.

С интересом.

Будто ссора у ворот старосты была представлением, которое только начало становиться занимательным.

Яра моргнула.

Девушка чуть склонила голову, словно приветствуя её.

— Что? — спросил Лука.

— Там девушка.

— Где?

— У яблони.

Лука резко повернулся. У яблони никого не было.

Только мокрые ветви, тёмный забор и одно-единственное яблоко, лежащее в грязи у корней.

Лука перестал улыбаться.

— Рыжая?

Яра посмотрела на него.

— Ты её видел?

— Нет. Поэтому и спрашиваю.

— Что это значит?

— Что пора уходить.

Мирон усмехнулся.

— Испугался, Лука?

— Да, — сказал Лука неожиданно серьёзно. — И тебе советую.

Мирон хотел ответить, но из дома Камневых донёсся тяжёлый кашель и мужской голос:

— Мирон!

Парень резко обернулся.

— Отец дома, — сказала Яра.

— И не выйдет.

— Я сама с ним поговорю.

— Не сегодня.

— Почему?

Мирон посмотрел на неё. В глазах снова мелькнула боль.

— Потому что если ты зайдёшь сейчас, он скажет то, что потом уже не заберёт. А я… — он запнулся, будто сам удивился, что собирался сказать лишнее. — Уходи, Ярослава Ланская.

— Я вернусь.

— Завесины всегда возвращаются туда, где им лучше не появляться.

— А Камневы всегда говорят чужими голосами?

Лука тихо сказал:

— Ох.

Мирон шагнул к ней, но не вышел за калитку.

— Передай своему коту, пусть не радуется. Дом Нины не спрячется от деревни.

— А вы передайте отцу, что следующий раз я буду не одна.

— Ты и сейчас не одна.

Мирон бросил взгляд на Луку.

— Хотя это спорно.

Лука сделал шаг вперёд, но Яра поймала его за рукав.

— Пойдём.

— Я только чуть-чуть.

— Нет.

— Совсем чуть-чуть.

— Лука.

Он выдохнул.

— Ладно. Но я недоволен культурным уровнем беседы.

Они развернулись и пошли вниз по дороге.

За спиной Мирон ничего не сказал.

Но Яра чувствовала его взгляд почти до самого поворота.

*** *** ***

— Нормально сходили, — сказал Лука, когда дом Камневых скрылся за деревьями. — Никого не убили. Для Моревицы — почти праздник.

Яра молчала.

— Не принимай близко.

— Он сказал, из-за таких, как я, погибла его мать.

— Он сказал из-за таких, как вы. Это шире и глупее.

— Не помогает.

— Я знаю.

Они шли мимо закрытых домов. На одном крыльце сидела старуха в тёмном платке и вязала, хотя света было уже почти недостаточно. Она подняла глаза на Яру, перекрестилась, потом тут же сделала знак двумя пальцами в сторону земли. Не церковный. Старый. Яра не поняла, но ей стало неприятно.

Лука заметил.

— Не обращай внимания.

— Она меня прокляла?

— Скорее перестраховалась.

— Прекрасно.

— Добро пожаловать в Моревицу. Тут даже сплетни с защитой.

У дома Нины было тихо. Рябина у ворот блестела от влаги. В окне кухни горел тёплый свет, и от этого дом казался почти живым лицом в темноте: два окна, дверь, крыльцо, старая крыша, склонённая как плечи.

Тихон встретил их на пороге.

— Нагулялась?

Яра устало сняла куртку.

— Не начинай.

— Я ещё даже не мяукнул.

— Я скоро начну завидовать людям с обычными котами.

— Обычные коты не выгнали бы Камнева.