Кусок взбесившейся глины

Кусок взбесившейся глины

Роман

Глава 1. Лошадь

В глазах еще темно, хотя не совсем понятно отчего: от боли? ужаса? отчаяния? ненависти? Выбирай на вкус!

Вкус металла. Железная узда холодит рот и ясно дает понять: не сопротивляйся, хуже будет только тебе. По коже пробегает холодный предутренний ветерок. Чуть ощутимый, неспособный разогнать туман. Боков касается ласковая ладонь, проводит по шее, крупу, уверенно проверяет упряжь, седло.

Молчит. Наверно, пока не в состоянии говорить. После ворожбы ему всегда нужно время, чтобы прийти в себя.

Она различает сначала дрожащее светлое пятно, а потом лепестки огня справа. Костер. В его свете видны фигуры, лежащие на земле в самых разных позах. На первый взгляд крестьяне или ремесленники: штаны и рубахи из грубой темной ткани, накидки, лишь у двух-трех кожаные куртки.

Но у каждого есть оружие. Здесь, на ночлеге, эти люди его не скрывали, хотя обычно они прятали в складках одежды. Одни сладко спят, положив под голову мешок, других сон застал внезапно, как будто прямо по пути к небольшому укрытию — ткань натянули между ветвями деревьев, чтобы хоть чуть-чуть уберечься от влаги. У некоторых ноги неловко вывернуты, а руки раскинуты так, будто они неожиданно умерли, а не уснули.

У Годфри не хватило бы сил на смертельную магию, иначе бы они и не попали к разбойникам. Да и для того, чтобы усыпить их надолго у него силенок маловато. Он что-то привязывает к седлу и вскакивает ей на спину.

Ноги чуть подгибаются. Не потому, что он тяжел, а с непривычки.

— Давай, милая, — голос чуть дрожит. Он слегка сдавливает бока, но она не трогается с места. — Не заставляй меня причинять тебе ненужную боль! — голос становится тверже.

Долго уговаривать он явно не собирался. Годфри натягивает удила, рот обжигает болью.

— Скачи! — каблуки на сапогах болезненно бьют в бока.

Она жалобно заржала, и тут же поняла, что ее лишили даже голоса. Единственное, что она может, — это мчаться вперед. От этого глаза наполнились слезами, и мир вокруг, и так почти не различимый в укутанной тучами ночи, еще больше расплылся. Она перебирала копытами, ударяя ими во влажную землю. Комья летели во все стороны, били по ногам, животу, бокам. Она надеялась, что и Годфри доставалось.

Не разбирая дороги, она мчалась через лес, внутренне замирая от ужаса, что налетит на дерево, расшибется, и боль будет еще сильнее. Что тогда? Что с ней станет через три дня?

Лесная тропинка прихотливо вилась среди огромных корабельных сосен. Маретта по-прежнему бежала на пределе своих возможностей. Стоило ей хоть немного снизить темп, как каблуки впивались в бока — Годфри воспринимал это как неповиновение.

Но, кажется, Годфри точно знал, что делал. Властная рука решительно управлялась с удилами, показывая, куда надо поворачивать, и опасения не оправдались: она ни во что не врезалась, благополучно выбралась на большую дорогу.

Тракт был хорош тем, что ночью на нем ни с кем не столкнешься. Он пуст: по ночам ездили только лихие люди, от которых они сбежали, да те, что выполняли поручения, связанные с войной. Но в Пайнхолте люди жили так, будто войны нет. Немногочисленные инвалиды, выброшенные на обочину жизни, настораживали, но не пугали.

Тракт перемесили сотнями копыт и ног, поэтому бежать по-прежнему было тяжело: грязь липла к ногам. Хотелось остановиться и стряхнуть, но это ничего не изменило бы, буквально через пару шагов копыта снова облепят комья.

Годфри уверенно держался в седле. Кто его только научил? Алларик побеспокоился? Бедный мастер Алларик!

Хотя, если бы не Алларик, и она бы не пережила столько боли и унижения. Так что поделом тебе, старый дурак!

От долгой скачки Маретта начала задыхаться. Годфри крепко держал поводья, не сползал набок и бил точно, чтобы причинить боль, но не травмировать. Но он всё же был плохим наездником: лошади нужно давать отдых, она не могла долго скакать на пределе возможностей.

В глазах появились цветные круги. Но Годфри не давал перейти на шаг, приговаривая:

— Нельзя останавливаться! Нельзя! За нами гонятся. Слышишь?

Но в ушах шумела горная река, она даже слова Годфри с трудом разбирала, не то что какие-то другие звуки. В голове всё плыло. Она закричала, надрывая горло, на весь лес, но крик получился такой же беззвучный. У нее чуть сердце не разорвалось от отчаяния.

А Годфри уже снова рвал рот удилами, принуждая свернуть в лес. Она ступила под сень деревьев и тут же споткнулась. От резкого перехода с галопа на шаг ее бросило в жар и пошатнуло. Вновь боль во рту и металлический привкус.

— Надо спрятаться! — шептал Годфри. — Давай еще немного, потом отдохнешь.

Во всем теле дрожь. Она начала прихрамывать, но тут же выровняла шаг. В глубине леса темнее, чем на тропе, она не видела, куда ступала. Копыта проваливались в мягкую землю по щиколотку.

Он что, ведет ее в болото? Снова беззвучное ржание, она упрямится, пытается сбросить седока.

На этот раз Годфри хватило ума не добивать ее. Простенькое заклинание, и перед носом повис блуждающий огонек. Света не дал, только указал безопасную дорогу, чтобы в болоте не утонуть. Такие магические огни еще называли путеводными.

И всё же копыта по-прежнему вязли в жидкой тягучей топи. Мир словно лишился опоры, она вот-вот потеряет равновесие и рухнет. Идти с каждым шагом всё тяжелее. В душе росли сомнения: правильно ли он наворожил? Что он вообще задумал?

Годфри поспешно объяснил:

— У них сменные лошади. А ты уже устала. Надо переждать. Уйти чуть глубже, чтобы не заметили, не услышали с тракта.

Но они шли будто целую вечность. Она замерла, прислонясь к ближайшему дереву, а Годфри опять погнал:

— Давай! Давай еще, милая! Еще чуть-чуть.

Наконец, видимо, отчаявшись, положил ладонь на голову:

— Ложись! Ложись!

Это очень нелегко — лечь в жидкую холодную грязь вместе с всадником, но выбора нет. Уже давно нет. Ледяная влага обдала бедра, живот, вызывая почти судорогу во всем теле. Она хватала ртом воздух.

Вскрикнула:

— Вода ледяная!

Но старая ведьма, которую к ней прислали вместо Бетти, даже ухом не повела, стала с такой силой тереть ее руки мочалкой, словно хотела содрать кожу.

Маретта отбивалась:

— Не надо! Уйди! Не надо!

Но та продолжала, бурча под нос:

— Ничего... Ничего...

— Я сама! — вопила Маретта.

— Как сама? — старуха вылила на нее еще ковш ледяной воды, но теперь это было даже приятно — кожа горела, как обожженная. — Госпоже не положено самой купаться, противным дребезжащим голосом говорила старуха. — Вы же у нас госпожа!

Маретта заплакала бессильными злыми слезами, а потом наплевала на все правила. Пусть эта старуха и те, кто послал ее, говорят, что хотят. Она не будет терпеть боль, да еще от служанки. Ударила кулаком в плечо, замахнулась ногой, но старуха отпрыгнула. Маретта схватила ковш и, держа его в вытянутой руке, размахивала им, целясь служанке в голову.

— Уйди, я сама!

Вспышка ярости напугала старуху, и она выскочила за дверь. Маретта пробежала босыми ногами по холодному каменном полу, оставляя мокрые следы. Слегка обтерлась грубой льняной тканью и натянула нижнюю рубашку, от холода стуча зубами. Полностью одевшись, она укуталась с головой в шерстяное покрывало и сжалась в комочек на кровати. Ее всё еще сотрясала дрожь. Удастся ли вообще согреться этой ночью?

Теперь не осталось сомнений: Эдита ей мстила. Поначалу думала, что ей померещилось, будто жена сэра Томаса Хардли перестала смотреть в глаза и разговаривать. Но сегодня ее ни разу не пригласили к столу, принесли еду в комнату. И что это была за еда! Конечно, в небольшом замке Леру, где она жила с мужем почти два с половиной года, тоже изысканных блюд не подавали. Но то, что принесли на обед сегодня, походило на вчерашние объедки: куски засохшего пирога, прокисшее вино… Маретта ела и плакала. Чувствовала себя униженной, но ела, потому что желудок сводило от голода.

Мысли скакнули к Изо. Ей единственной, кроме Аньес, посчастливилось побывать в Лютеции у Жоффруа: родители надеялись выгодно выдать ее замуж. Отец для этой поездки последние монеты выгреб, чтобы не стыдно было дочь показать. Но всё оказалось напрасным. Аньес, как обычно, сделала вид, что они не сестры, а наряды, которые в замке де Монфор считали лучшими, во дворце выглядели смешно и жалко.

Единственное приятное воспоминание, которое привезла Изо, — это столы, где было так много еды, что, сколько бы гости ни ели, она не заканчивалась. Сестра рассказывала об этом бесконечно, а они с Колеттой слушали, затаив дыхание, пытаясь вообразить это великолепие.

— А потом подали марципан, вылепленный в виде лилии и пахнущий розовой водой…

— Что еще за марципан? — перебила Маретта, распахивая серые глаза.

— Не мешай, Заноза, — Изо щелкнула ее по носу. — Что у тебя за манеры? Тебя вообще за стол бы не пустили! Де Монфор не может себя так вести! Я всё расскажу. Молчи и слушай.

Маретта обиженно засопела, но умолкла.

— Я отломила белый лепесток и положила его в рот… М-м-м-м, — Изо мечтательно закатила глаза. — Это так вкусно! Я даже не знаю, как это описать…

— Как хлеб с медом? — не выдержала Маретта.

На этот раз ее толкнула локтем в бок Колетта, а Изо заливисто расхохоталась:

— Скажешь тоже! Молчала бы уж, Заноза.

Ее всегда звали так, потому что мама говорила: она всегда торчит. Папа тоже смотрел сурово: избаловали младшенькую, много себе позволяла. Маретта хотела стать такой утонченной, как мама и Изо. Она правда старалась, но… Заноза — Заноза и есть.

— Это намного вкуснее, чем хлеб с медом! — решительно заявила Изо. — Сладость ореха смешивается на языке с едва уловимым цветочным холодком, будто в нем тень лепестков…

Кажется, она задремала, потому что скрип двери прозвучал так пронзительно, что Маретта вздрогнула. В комнату стремительно вошла Эдита, остановилась перед ней, сложила руки перед собой, как подобает леди. Бордовое шерстяное платье мягко облегало идеальную фигуру — маленькую округлую грудь и пышные бедра. Тканый пояс с золотой нитью еще больше подчеркивал, что эту женщину Господь создал специально, чтобы она подарила супругу наследников.

И она выполнила свой долг: старший сын уже оруженосец сюзерена, а средний — его паж. Только младший пока в замке с матерью. Всем этим Эдита поделилась, когда еще оказывала расположение пленнице. Упоминание об умершей дочери, промелькнуло затаенной грустью в глазах, и тут же сменилось безупречным спокойствием, которое должна хранить знатная дама. Она гордилась сыновьями, и это было справедливо. Мог ли сэр Томас Хардли мечтать о лучшей жене? Эдита красива, плодовита, умна, ее манеры вызывали восхищение.

Будет ли Маретта когда-нибудь так хороша, как она? Если ее будут кормить так, как сегодня, то вряд ли. А вот умению вести себя достойно она обязана научиться! Все-таки ей уже восемнадцать, Занозы давно нет, она замужняя женщина, Маретта Леру.

Нет, она вдова, которая находилась в плену. Если брат не найдет выкуп, чтобы вызволить ее, что ее ожидает? На глаза навернулись слезы.

Между тем Эдита, выдержав долгую паузу и пронзив Маретту взглядом карих глаз, раньше бывших такими теплыми, спросила:

— Что я слышу? — голос спокойный, негромкий. — Ты ударила служанку?

Ударила. Маретта залилась слезами, ничего не отвечая. Ударила. Она никак не научится быть такой величавой и спокойной, как Эдита. За это Господь ее и наказывал.

Но почему Эдита злилась на нее? Ведь это так несправедливо! Разве Маретта виновата, что сэр Томас Хардли, прочитав уклончивый ответ Жоффруа де Монфора, решил, что пленница скрасит его досуг? Разве она заигрывала с ним? Подавала знаки? В чем она виновата, что сэр Томас Хардли не ценил сокровище, которое ему досталось, и унижал жену, чуть ли не на глазах у той делая намеки Маретте?

Она так и не произнесла ни слова, но, наверно, плакала так горько и искренно, что Эдита смягчилась.

— Если твой брат не найдет денег на выкуп, я подберу тебе достойного супруга из английских рыцарей, — льдинки в голосе растаяли. — Надеюсь, у тебя хватит ума не противиться.

Маретта только кивнула, вытирая глаза. Что еще оставалось? Лучше так, чем стать любовницей сэра Томаса Хардли и терпеть ненависть его жены…

Боль в боках от удара и тут же ласковый шепот:

— Вставай! Нужно идти дальше. Они проехали. Выйдем на другую дорогу. Следуй за огоньком.

С трудом поднявшись на дрожащие ноги, она побрела вперед, уже ничего не соображая, кроме того, что ноги нужно переставлять. Одну за другой. Одну за другой. Снова и снова. Снова и снова. Не сводя глаз с голубоватого огонька.

Рука потрепала холку, Годфри приговаривал:

— Потерпи еще немного. Когда доберемся до города, передохнем. Там безопасно. Здесь лучше не останавливаться.

От этой ласки накатила такая лютая ненависть, что, если бы она могла, оттяпала бы эту руку по самый локоть. Если бы она могла, сплясала бы тяжелыми копытами на его теле, тщательно переламывая каждую косточку. Сделала бы это так искусно, чтобы Годфри каждой частичкой прочувствовал то, что пережила она. А напоследок разбила бы и голову, чтобы уничтожить, стереть с лица земли это чудовище.

Но всё, что она могла, это переставлять копыта по влажной земле. Спотыкаться, брести дальше в темноте, думая лишь о том, что это не кончится никогда. Надежды больше нет.

Путь за блуждающим огоньком казался бесконечным. Думаешь, что это последний шаг, что больше не сделаешь ни одного движения, упадешь в грязь и больше не встанешь, захлебнешься в жиже. А потом продолжаешь передвигать ноги, одну за другой.

Сознание померкло, и вновь она пришла в себя, когда ласковая рука погладила гриву. Голос Годфри спокойный, уверенный:

— Ты умница. Мы справились. Теперь будет полегче, но нам всё еще надо добраться до города. Только там мы будем в безопасности.

«Ты будешь в безопасности», — думала она, но гнева и ненависти больше нет, темная волна схлынула, оставляя в душе сухой песок, горячий и безжизненный.

Она уже не чувствовала себя усталой, сломленной. Она вообще себя не ощущала.

Она телега, колеса которой вертятся бесконечно, пока не сломается что-нибудь, не отвалится колесо. Тогда ее ремонтируют, и она снова везет. Срок службы заканчивается в крестьянском очаге.

Наверно. Она никогда не задумывалась, куда девались старые телеги.

Идти было легче: опять на пути не было деревьев, небо из черного стало темно-серым, но до рассвета еще несколько часов. Раньше никто их в город не пустит. Это значит, что до отдыха тоже несколько часов.

Но больше не бьют в бока, не рвут удила рот. Можно брести в беспамятстве.

Наверное, она задремала, потому что очнулась, когда копыта стукнули о твердое покрытие дороги, а не погрузились в чавкающую грязь — город вымостил дорогу перед воротами.

Восходящее солнце подсветило облака и туман, придавая им жемчужный оттенок. Но еще очень рано, перед воротами только несколько крестьянских телег. Годфри поехал вперед. Люди еле слышно бурчали, но возражать громко не осмеливались. Пусть и не рыцарь, но не каждый день на улице встретишь послушника ордена Силы. У него мог быть знатный покровитель, который отомстит за проявление неуважения к своему магу. А может и сам послушник превратить обидчика в хряка — никто ему не возразит, разве что деньги господин граф заплатит за потерю работника.

Годфри бросил монету стражнику, не сходя с лошади. Как только они попали в город, снова погладил ей шею и повторил:

— Осталось немного. Здесь есть хороший постоялый двор. Там чисто, тепло. Отдохнем день и отправимся дальше.

Она передернула плечами: в душе поднималось раздражение.

— Ну-ну, — увещевающе произнес Годфри. — Нам надо было бежать. Почему ты так упрямишься? Признай уже, что я был прав.

В ответ она зло фыркнула. Голос вернулся к ней — магия развеялась, но невероятная усталость душила так, будто горло затянула петля.

Очень скоро Годфри свернул сначала на узкую улочку, куда почти не выходило окон, зато ноги снова погрузились в грязь, на этот раз еще и вонючую. Она вздрогнула всем телом, а Годфри потянулся и погладил между ушей. Она сразу опустила голову.

— Чуть-чуть, — в очередной раз повторил Годфри, — скоро я тебя помою.

Эти слова вызвали приступ очередной дрожи.

Наконец он спрыгнул у одной из дверей и постучал: три раза быстро два с паузой, а потом еще четыре быстро. Маленькое окошко в двери открыли почти сразу, а следом загремели засовы, и калитка распахнулась.

— Доброе утро, брат Годфри!

Это был постоялый двор для служителей церкви, монахов и послушников. Служка открыл не самую маленькую дверь, в которую мог пройти только человек, а побольше, куда легко въезжал всадник. Кареты подъезжали с парадного входа, выходящего на широкую улицу. Тот, что впустил их, оказался еще мальчиком, даже пушка на бороде не появилось. Он ухватился за повод, но Годфри кивком поблагодарил его и отпустил:

— Я сам позабочусь о лошади.

Почему-то эти слова вернули ей силы. На этот раз по телу прокатилась дрожь от предвкушения.

Когда Годфри завел ее в стойло, служка принес воды в ведре и тут же исчез. Ее мучитель достал крюк и объяснил:

— Пока грязь подсохнет, почищу тебе копыта. Давай ногу.

Она дала. Но Годфри оказался проворней. Он явно ожидал чего-то подобного, поэтому, прежде чем копыто пробило ему висок, он отпрыгнул и постоял, тяжело дыша. Испугался, мерзавец!

Как же жалко, что не достала. Теперь он будет еще осторожней. Эх, надо было подождать, пока он расслабится, доверится ей. Надо было поступить с Годфри так, как он сам поступил с ней!

— Ты абсолютно не умеешь ценить хорошего отношения, — процедил сквозь зубы послушник. — Надо было отдать тебя на забаву разбойникам. Надо было оставить тебя им и бежать одному. Я хотел почистить тебя, чтобы другой мужчина к тебе не прикасался, но, кажется, я тебя недооценил. Тебе нравится, когда тебя трогают, да? В таком случае, как знаешь!

Годфри направился к выходу из стойла, но она перегородила дорогу и оскалилась: пусть попробует выйти! Пусть позовет на помощь кого-нибудь или переночует здесь, вместе с ней. Может, кто-то задумается, почему лошадь так агрессивна с ним? Может, кому-то придет в голову мысль, что он обычный вор?

Но она забыла, что Годфри не обычный вор. Он маг. Подойдя ближе, он выбросил вперед руку, и глаза обожгло болью. Она закричала во весь голос и заметалась по стойлу, мотая головой из стороны в сторону, словно пытаясь сбросить с морды колючие шипы.

Даже и теперь она надеялась, что хоть как-то его зацепит. Однако голос Годфри раздался уже у выхода из конюшни:

— Что-то она сильно разволновалась, не дает себя осмотреть. Лучше не подходи к ней, а то зашибет.

Всё это послушник произносил, явно рассчитывая, что она услышит его слова, полные яда.

На нее навалилась невыносимая тяжесть. Ноги подогнулись, и она еле нашла в себе силы, чтобы не упасть на пол, а медленно опуститься на дрожащих ногах. Из глаз текли слезы.

Служка не послушал Годфри, и едва тот скрылся, заглянул к ней. Внимательно оглядел, потом спросил ласково:

— Ты чего? Болит что-нибудь? Давай посмотрю. Седло, наверно, спину натерло.

Голос его был умиротворяющим, усыпляющим. Умелые руки освобождали от упряжи, и она не сопротивлялась. Не потому, что верила мальчику. Она больше никому не верила.

Просто если не позволить ему, будет еще хуже. Пусть делает, всё что нужно: и чистит, и грязь из копыт выбирает. Пусть. Она уже давно себе не принадлежит. И вряд ли когда-нибудь ее жизнь изменится к лучшему.

Глава 2. Объедок

Каждое утро начинается одинаково. Сначала желудок скручивает от боли. Затем рукам возвращается ощущение холода — жалкая дерюжка уже светится и дает очень мало тепла. Если отец пьян, удается лечь поближе к очагу. Чаще всего он пьян, поэтому примерно половину ночи он спит в тепле, а затем тело поочередно терзают холод и голод.

Годфри растирает руки, чтобы немного согреться. Верное средство. Мама всегда так делала утром. Сначала ему, потом себе. Он не помнит ее лица, ее голос. Даже цвет волос не помнит. А вот руки, растирающие его до тех пор, пока он не станет горячим, помнит очень хорошо. И слова:

— Сейчас, сейчас, Годфри. Сейчас согреемся так, что жарко будет…

Пока он трет себя, нос уже чует запах рыбы. Этот запах повсюду в городе, но в жилищах бедноты он особенно отвратителен. Слюнки от него не потекут, скорее наизнанку вывернет, потому что пахнет смесью свежей, тухлой и соленой рыбы, к этому запаху примешивается запах водорослей. Иногда Годфри кажется, что он, как собака, может последовать за каждым запахом: у соседей варили похлебку, чуть дальше разбогатели — купили рыбу покрупнее и жарили ее над очагом. Запах почти приятный. А еще дальше, в Верхнем городе, булочник открыл лавку и предлагает за грош аппетитный хрустящий ломоть. Только где взять тот грош? Ему и за неделю такое богатство не заработать. Больше тычки да оплеухи получает.

Отец пьяно ворочается на лавке, и Годфри торопится выскользнуть из дома. С утра папаша всегда злой, дерется почем зря, требует еще выпивки. А где же ее взять? Вот к вечеру он вернется добрый. Днем иногда выпивает в долг, иногда довольствуется водой из чайника, отправляется в порт, разгружает какой-нибудь корабль. А получив за работу пару монет, снова пьянствует. И тогда уже он забывает про Годфри, да и вообще мало что видит.

Когда Годфри вырастет, он тоже будет работать как папа, и тогда обязательно купит ломоть у булочника. А может даже два!

А пока…

— Эй, Объедок! Хочешь миску супа?

От этого хриплого голоса он останавливается как вкопанный и возвращается назад. Мама звала его Годфри, все остальные, даже отец, если они вдруг встречаются, — Объедком. Наверно, это что-то забавное. Они выкрикивают его имя и хохочут. Он тоже смеется, хотя уже закрадывается мысль, что смеяться тут не над чем. Но он пока не очень понимает, что не так.

Годфри с готовностью подбегает к Лиз. У нее всклокоченные рыжие волосы, огромные глаза и красные губы с чуть размазавшейся губной помадой. А еще у женщины всегда грудь наружу. Ему кажется, это очень холодно, даже несмотря на лето. У него всё закрыто и то ветер пробирает иногда, а Лиз, только когда с неба сыплется белая крупа, накинет на плечи что-то такое же яркое, как вся она. Чаще терпит, так что кожа синеет.

Лиз наклоняется к нему, неожиданно оглушительно кашляет и шмыгает носом, затем заявляет:

— Сгоняй к Джону Крысе, скажи, пусть приходит ко мне с деньгами, если не хочет, чтобы я представление устроила у него под окнами на радость его беременной жене. Понял меня?

Годфри кивает, хотя берет сомнение. Крыса может и избить, если поймает. Этот грузчик таких визитов не любит. Но желудок вновь скручивает от голода, и мальчишка мчится к нужному дому, надеясь на маленький рост и проворство.

Поручение было исполнено почти идеально: Джон Крыса все-таки стукнул по уху, но лишь вскользь. Спасибо не схватил за вихры, а то бы больше досталось.

— Передал, — отчитался Годфри, переводя дух после пробежки и потирая опухшее ухо.

— Что сказал? — нахмурилась Лиз, уперев руку в бок.

— Ничего. Драться полез.

Женщина разочаровано фыркнула и ушла в дом. Вернулась с миской холодной жижи, в которой на дне плавал маленький сухарик и скелет рыбки. Годфри тяжело вздохнул и поклонился:

— Благодарю, мадам.

Лиз снова фыркнула, на этот раз насмешливо:

— Не подлизывайся, всё равно больше не дам, у самой нет. Стала бы я тебя к Крысе посылать!

Годфри еще раз поклонился и сел на корточки, прислонившись к стене. Деревянный настил — доски, брошенные в грязь, чтобы хоть немного облегчить хождение по улице, — тоже были грязными. Сядешь на них — одежда намокнет. До вечера, пока не ляжешь возле очага, не просохнет. Далеко уходить нельзя — миску могут отобрать или сам разобьешь случайно. Тогда к Лиз на глаза можно больше не показываться.

По правде говоря, он рассчитывал, что похлебка будет хотя бы пахнуть рыбой и что она будет теплой. Но спорить и возражать нельзя. Не ему. Будет только хуже, придется еще и боль от побоев терпеть. Поэтому в глаза — благодарность и поклоны. Мадам — женщины в портовых кварталах любят, когда их так называют.

А вот если никто не видит, можно и украсть что-нибудь. Только народ здесь ушлый, за своим добром следят в четыре глаза, так что приходится очень стараться, чтобы добыть что-то.