- -
- 100%
- +
– Интерпретирование, формулировки… – улыбнулась Анна Евгеньевна. – Сразу видно, что передо мной умный человек сидит!
– Научные словечки… – тоже чуть улыбнулся я. – Да-а, от них сложно отделаться, будучи студентом. Сейчас, с Вами, я ещё не так злоупотребляю, но обычно меня действительно заносит. Произнося их, я закрепляю в голове учебную терминологию. Хотя, если признаться, говоря вслух эти разные умные, звучащие слова везде и всюду, я, пожалуй, просто чувствую себя более компетентным психологом.
– С людьми нужно попроще, – сказала Анна Евгеньевна. И тепло улыбнулась.
– Попроще?
– Угу, – произнесла она, отпивая какао из голубой чашечки с золотым ободком. – Такие заумные словечки будут только отпугивать ваших будущих клиентов. Если вы, конечно, собираетесь работать по специальности и помогать людям.
– Это даже не обсуждается, – сказал я.
– М-м… – выговорила она в задумчивости, как бы взвешивая мои слова и выявляя в них процент искренности. Я знал, что искренности в этих словах хоть отбавляй.
– Так что было на собрании? – спросила Анна Евгеньевна.
Я вкратце рассказал о том, что запомнил: о новых денежных сборах на ремонт.
– Сколько же можно сдавать им на эти «ремонты»? – пожаловалась Анна Евгеньевна.
Потом рассказал, что успеваемость Илоны оставляет желать лучшего. Что нужно бы подтянуть некоторые предметы, так как год завершается. Что на вопросы психологических тестов она порой вовсе не отвечает, а просто рисует на них всякие картинки – что, впрочем, тоже весьма диагностично. Хотя в её случае это, скорее, больше связано с её персональным отношением лично ко мне.
– А что именно рисует?
– Скажем так: картинки не самого пристойного характера, – мягко выдал я.
Анна Евгеньевна приспустила голову.
– В любом случае у них ведь сейчас такой возраст… гормоны, половое созревание… так ведь?
– Так-то да. Всё верно. Сейчас у них половое созревание должно быть в самом разгаре. У девушек вовсю растёт грудь и чрезвычайный интерес к своей внешности. А мальчишки вытягиваются в рост, прибавляют в массе и голоса их ломаются.
– У вас тоже так было в пятнадцать-шестнадцать лет?
– Не совсем, – ответил я, качая головой. – Я почему-то созревал долго. В том плане, что и рост у меня длительный период был невысок: на физкультуре всегда ошивался где-то в хвосте строя. И голос долго оставался каким-то детским, не мужским. Да и растительность на теле росла почему-то крайне медленно.
– Но сейчас ваш голос звучит очень даже красиво. И естественно.
– Да и ростом я в итоге вышел, – улыбнулся я. – Я к тому, что средние возрастные рамки созревания вроде бы и установлены, но, как ни крути, изменения всё равно у всех протекают по-разному. У меня вот только сейчас, в двадцать четыре года, стали волосы на подбородке появляться.
– Я очень признательна вам, что вы говорите откровенно… Рассказываете о себе очень личное. Это, наверняка, не так уж и просто.
– Вы абсолютно правы… Я раньше очень комплексовал из-за всего этого. Всё твоё мужское окружение взрослеет на глазах, становится выраженными самцами с усами и хрипло-привлекательными голосами, а ты остаёшься на прежнем уровне развития, чувствуя себя ребёнком, не сумевшим встроиться в общий для всех процесс физических изменений. Пожалуй, не самое приятное в жизни. Это, знаете ли, вызывает жуткое чувство отделённости от других людей. Пожалуй, в какой-то мере это тоже повлияло на моё постепенное становление одиночкой.
– Вы одиночка?
– Признаться, ещё тот. Кажется, мировоззрением я так и не дозрел до своего возраста. Как ни посмотрю на ровесников, на их жизненные ценности и ориентиры, так тут же душу выворачивать начинает. Поэтому к взаимодействию с ними меня совсем не тянет. Да и вообще уже ни к кому не тянет.
– Не самое завидное положение для будущего психолога, – отметила Анна Евгеньевна.
– И не говорите, – добавил я.
Мы замолчали. Я медленно пил горячий какао.
– Любите какао? – спросил я, чтобы не затягивать наступившее молчание.
– Вы не представляете, насколько! Это моя слабость. Даже наоборот – моя сила. Готова пить его в любое время дня и ночи.
– Это интересно, – улыбнулся я. – А я вот практически и не встречал в своей жизни людей, которые бы, как Вы, так сильно любили этот напиток.
– На самом деле это Илона очень любила какао. Она всегда просила меня покупать его, вот я частенько и заходила за ним в магазин после работы. А дома мы вместе садились и пили. Но это было давно. Очень давно…
Анна Евгеньевна задумалась. Я тоже. Наверное, за толстым слоем того, что мы предпочитаем и любим, сияет какая-то особая тонкая прослойка, которая и сделала это столь дорогим и близким нашему сердцу.
– А что Илона? Как она последние дни? – спросила Анна Евгеньевна.
Обманывать и вилять я больше не имел права. Да и в этом отпала всякая необходимость. Анна Евгеньевна теперь знала, что я всего лишь студент. И знала даже про мой длительный период созревания. Очень необычно рассказывать кому-то другому такие вещи. Буквально щиплет что-то внутри: «Ты что творишь?! А ну прекращай раскрываться! Сейчас же остановись! Иначе будет больно! Люди ведь такие существа: воспользуются твоей открытостью и потом ударят в самое больное место! Закройся! Закройся сейчас же!»
– На следующий день, узнав, что Вы приходили на собрание и что с Вами там… случилась неприятность, Илона тут же сбежала с уроков. И до сих пор не появлялась.
– Стыдится… – На лице Анны Евгеньевны появилась болезненная ухмылка. – Она начала меня стыдиться с того самого момента, как я потеряла зрение. И где же она сейчас?..
– Я не знаю. Наверное, у подруги, как Вы и говорили. У Вас нет её номера? Потому что телефон Илоны недоступен.
– Нет. Илона не стала бы мне давать номер подруги. Да и у подруги ли она… ещё далеко не факт. Ей в голову может прийти всё что угодно.
В следующее мгновение я содрогнулся из-за истошного, нутропробирающего крика. Анна Евгеньевна, как и я, сразу же повернула голову на этот звук, доносившийся откуда-то из-за стены.
Детский крик.
Который через мгновение перетёк в рыдание. На его фоне появился взрослый мужской голос. Разобрать слова было невозможно, но затем последовал новый звук. И, пожалуй, страшнее, чем крик и рыдание.
Звук удара.
А после – опять крик с рыданиями.
Затем снова удар.
И вновь истошный вопль.
По интонации мужского голоса было понятно: грозно отчитывает. И каждая фраза завершалась громким ударом: то ли по лицу, то ли по другой части тела. Треск от удара был отчётливый и, без сомнений, жестокий. Будто били хлыстом.
– Постоянно это происходит… – едва слышно вымолвила Анна Евгеньевна. – Зверски наказывают ребёнка.
Последовал ещё удар. Вопль ребёнка беспрепятственно проникал в нашу маленькую комнату. Замерев, я вслушивался в эти ужасные звуки – не дыша и не в силах пошевелиться. Невероятно странные чувства заёрзали внутри меня. Крохотная квартира. В ней живёт слепая женщина со сломанной ногой. Дочь, прозябая в подростковой путанице, совсем не помогает ей. Соседи за стеной чуть ли не до смерти избивают ребёнка… Да ведь эта квартира – самая настоящая ОБИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СТРАДАНИЙ!
– А разве нельзя что-нибудь сделать? – спросил я неожиданно севшим голосом.
– Я уже пыталась… Ходила к ним, говорила, что нельзя так обращаться с ребёнком. Но они и слушать не стали. Сказали, что сами разберутся со своими семейными делами. Однажды я всё-таки осмелилась вызвать полицию. Однако, когда она прибыла, ребёнок ничего не сказал в сторону родителей – настолько они его запугали. На этом всё и закончилось.
Я напряжённо продолжал слушать звуки детского отчаяния, доносившегося из-за стены.
– Вам плохо? – вдруг спросила Анна Евгеньевна.
– Да… немного. Можно мне… в ванную комнату?
– Конечно! – обеспокоенно закивала она. – Идите!
Я встал, прошёл мимо Анны Евгеньевны и закрылся в ванной комнатке. Хотел открыть кран, чтобы ополоснуть лицо холодной водой, но не успел – меня вырвало. Прямо в раковину. И очень громко. Из меня стала выплёскиваться тёмно-коричневая слизь от какао. И что-то ещё. Что-то бесцветное и неопределяемое, но ясно ощущаемое в желудке, когда я сидел там и слушал эти звуки…
Я включил воду посильнее – чтобы Анна Евгеньевна ничего не услышала. Впрочем, она ведь не глухая… Из моих глаз брызнули слёзы: меня снова рвало. Будто какое-то существо свирепо дёргалось внутри меня, пытаясь вырваться наружу через мою глотку. Чёрт подери, это ещё что такое?!
Это всё обитель человеческих страданий.
Именно здесь, в этой квартирке, – скопление всех душевных и физических терзаний. Здесь – центр всей человеческой боли. И во главе этой обители – слепая Анна Евгеньевна с костылём…
Спустя несколько минут я вернулся в комнату. Как же скверно всё получилось. Сначала солгал слепой женщине, излучавшей тёплое гостеприимство, а затем и вовсе облевал её раковину (хотя вроде и отмыл там всё после себя). М-да. Хоть шею себе сворачивай от стыда.
– Вы меня простите, пожалуйста, – сказал я, – но мне, наверное, лучше пойти. Что-то не очень хорошо себя чувствую. Давайте я приду в другой раз? Когда мне станет полегче. И мы с Вами поговорим об Илоне.
– А вас это не затруднит? – осторожно спросила Анна Евгеньевна.
– На период практики – никаких проблем. Пар сейчас нет, так что времени по вечерам хоть отбавляй.
– Тогда приходите. Я бы очень хотела поговорить с вами об Илоне. Вы теперь, пожалуй, единственная ниточка, связывающая нас… Когда придёте в следующий раз? Я хотела бы знать точно, чтобы быть готовой. А то сегодня у меня, как вы сами видели, всё запущено…
– М-м-м… – размышлял я вслух, надевая кроссовки. – Давайте послезавтра, что ли?
– Давайте, – сказала она, ступая с костылём в прихожую. – Буду вас ждать.
– До свидания, – сказал я, выключая за собой в прихожей свет и выходя в тускло озарённый коридор.
– До свидания, – тихо произнесла Анна Евгеньевна.
И дверь обители человеческих страданий закрылась.
Глава 4. Странный месяц апрель
Моя вторая встреча с Анной Евгеньевной не заставила себя ждать.
Во вторник, как и обычно, я сначала съездил в школу, а затем отправился расклеивать объявления. Завершив все дела, вернулся в общежитие, помылся, покушал и надел более-менее приличную одежду – чёрную рубашку с засученными рукавами и новые джинсы. Потом поймал себя на мысли: «Какая ей разница, в чём я?» Тем не менее, оставил всё как есть и в седьмом часу вечера сел в маршрутку. Спустя полчаса передо мной снова предстало блеклое девятиэтажное чистилище.
– Какая погода сегодня? – спросила Анна Евгеньевна, когда я вошёл в микроприхожую.
– Прохладно и дождливо. Кажется, первый в этом году дождь. Пока ещё не такой сильный, даже по-своему приятный.
– М-м… – задумчиво кивнула она.
– А не хотите прогуляться?
– Прогуляться? О, нет, что вы. Куда же я сейчас пойду?.. Я ведь с гипсом… Это будет долго.
– И правда. Глупо было Вам это предлагать…
– Погулять было бы здорово, – улыбнулась она. – Но лучше не сегодня.
Мы устроились, как и в прошлый раз. Я сел у стола со швейной машинкой, она – на диване. В этот раз он был собран, да и вся комната выглядела более убранной. У меня были некоторые новости об Илоне. Первым делом начал с них.
Она вернулась на учёбу. За последние два дня не прогуляла ни одного урока, даже получила две четвёрки. Правда, пока ни с кем из одноклассников толком не общалась: тихонько сидит на своей задней парте и молчит. Если кто-нибудь к ней обращается, тут же бледнеет, напрягается в мгновение. Но когда понимает, что пришедшее к ней слово имеет отвлечённо-бытовой характер, сразу же заметно расслабляется.
– Она всегда такая, когда стыдится… – произнесла Анна Евгеньевна. – Уходит и затихает, чтобы только никто её не видел.
– Я, кстати, решил поговорить с ней. Вчера.
– Правда? И о чём же?
– О том, что она сейчас чувствует. О том, что все семьи – разные, и это совсем не значит, что какая-то из них хуже или лучше. Просто у всех свои особенности. И зачастую нужно учиться тому, как с этими особенностями жить.
– А что она?
– Да, собственно, ничего. Слушать меня не захотела. Всё было так: я попросил её задержаться после моего занятия, и, когда все ушли, она осталась. Я подумал, что это хороший знак. Но уже после нескольких моих слов она перебила меня и сказала, чтобы я не строил из себя крутого психолога, показала мне средний палец – и ушла. Впрочем, то, что она вообще решила остаться по моей просьбе, для меня уже огромнейшее достижение, поверьте!
Анна Евгеньевна с улыбкой покачала головой:
– На самом деле она совсем не такая.
– Просто специфический возраст, – добавил я.
– Именно, – кивнула Анна Евгеньевна. И заметно призадумалась.
– После того, как я перестала видеть, – заговорила она спустя некоторое время, – я уже не могла быть прежней. И стала её раздражать. Всё время о чём-то просила: то принеси, с этим помоги. На первых порах она молчала: всё выполняла что ни попрошу. А потом однажды стала вспыльчивой, начала меня укорять. Когда я просила её погулять со мной, стала исчезать: якобы торопится по важным делам. Тогда я ещё и не догадывалась, что моя дочь стыдится меня. Для их возраста ведь чрезвычайно важно, как ты выглядишь в глазах других…
– Есть такое, – согласился я.
Минута пронеслась в молчании. Изредка я поглядывал на ту самую стену. Пока что никаких звуков не было. Лишь дождь однообразно колотил по окну.
– А давно это случилось? Ваши глаза… – спросил я осторожно.
Анна Евгеньевна слегка приспустила голову.
– Около трёх лет назад.
– Как это произошло?
Она тяжело вздохнула.
– Вы знаете… я бы не хотела говорить об этом. Я просто не вижу – и всё. Давайте не будем думать о причинах. Сколько уже ни думай и ни говори, толку никакого. Это в прошлом. И ничего не вернуть и не исправить.
– Но ведь сейчас делают операции на глаза…
– Делают. Невероятно дорогие. Таких денег мне не сыскать. Нет на это никаких сил. Как и никакой гарантии, что это поможет.
– Понятно…
Снова замолчали. Я медленно пил горячий какао. Дождь за окном усиливался, тучи полностью заполнили небо.
– Если вы не против, я хотела бы у вас кое-что спросить, – сказала Анна Евгеньевна.
– Спрашивайте.
– Почему вы решили пойти учиться на психолога?
– О, это очень сложный вопрос…
– Но ведь должна же быть какая-то явная причина, почему вам захотелось помогать людям. Мне просто интересно, откуда он рождается, этот зов? – Невидящий взгляд Анны Евгеньевны был направлен на меня. – Может, у вас настолько чистое и доброе сердце, что вы всегда готовы поддерживать людей в самых сложных ситуациях? Или, возможно, при мысли, что вы можете помогать людям, вы просто чувствуете себя более хорошим и правильным человеком? Или, может, это дар свыше? Может, вы несёте что-то от Бога?
Я рассмеялся. Анна Евгеньевна, услышав это, тоже засмеялась мягким, неуверенным смехом. Её смех – чистый и дрожащий – был словно крошечный пучок света, проникающий сквозь толщу непроглядной тьмы – тьмы, что разверзлась сейчас за окном и окутывала всё это девятиэтажное панельное строение.
– Или, – продолжала Анна Евгеньевна, улыбаясь, – вы кому-то давным-давно не смогли помочь, а сейчас пытаетесь восполнить это? Может быть, даже пытаетесь помочь самому себе? Почему вы захотели стать психологом, скажите же мне?
Я потёр ладонью лицо, выжидая, когда сойдёт улыбка. Затем глубоко вздохнул.
– Вы знаете, мне много раз задавали этот вопрос. Вот и в школе на практике постоянно задают, в основном учителя. И всегда я отвечаю на него как-то расплывчато. Теперь, когда его задали Вы, я, кажется, готов ответить более полно… Стоит начать с того, что этот вопрос для меня самого был покрыт тайной долгое время. Нет, не потому что я после нескольких лет в техническом колледже, в который поступил после девятого класса, решил снова подать документы на авось-куда-прокатит. Получить высшее – не было главной целью. К моменту поступления я точно знал, что хочу стать психологом. Просто… сам ещё не до конца понимал, почему. Это сложно вербализировать… Снова мои заумные словечки, да? Не смейтесь… В общем, это сложно объяснить словами. Вот смотрите…
Например, если бы я кому-нибудь сказал, что… с самого раннего детства где-то в глубинах своей души чувствую нечто особенное и странное, а также категорически уверен (хоть и не имея никаких доказательств, что это нечто особенное и странное вообще существует), что оно непременно является моим личным маяком, указывающим путь к чему-то Необъяснимо-Единственно-Правильному, в противовес тому, что видят всю жизнь мои глаза, – то кто-нибудь бы понял меня?
Анна Евгеньевна задумчиво промолчала.
– Если только смутно, – продолжил я. – И ещё, скорее всего, я бы просто поскучнел для этого человека. Так уже часто бывало. Когда тяжело уразуметь, втолкать в свою устоявшуюся систему мышления что-то инородно-новое, то легче этот ментальный раздражитель просто как бы уничтожить – убрать из поля своего внимания. И тогда он умирает, переставая вызывать интерес. То есть я умираю для этого человека. И нет проблемы, непривычно мозолящей мозг.
Но вернёмся к началу. Почему психология? Потому что мне казалось, что она поможет мне разобраться в этом странном чувстве. Поможет понять, что же оно всё-таки значит и для чего мне дано. Поступая в университет, я наделся, что психология поддержит меня в моих самокопаниях, подкинет дельных подсказок в тех или иных глубоких вопросах. Но всё, что мне приходится делать, это проводить математические расчёты никому не нужных личностных исследований. А мне всегда были интересны метафизические, околоэзотерические, мистические и философские области психологии. А их в программу обучения практически не включают. Приходится всё это изучать самостоятельно. Поэтому практика в школе стала для меня сущим наказанием. Причём без изначального преступления! Наказывают ведь за что-то, а тут получилось, что просто так. Деваться некуда… Но, сказать по правде, я рад, что оказался в этой школе. Иначе не открыл бы для себя какао. Внезапно вкусный напиток. Я, кстати, после нашей первой встречи купил себе упаковку. В общежитии пью.
Лицо Анны Евгеньевны вновь озарила светлая улыбка.
– Очень интересно рассказываете. Слушать бы вас и слушать. Знаете… вот вы поведали мне о своей причине, и я её поняла. И вы для меня не стали ментальным раздражителем. И не умерли. И не поскучнели. А наоборот.
– Я рад. А то я какао ещё не допил.
На улице зашумел ветер. Порывами он налетал на окно, словно проверяя его на прочность, а мы сидели и слушали этот звук. Он приятно очаровывал, даже гипнотизировал: холодное ненастье там – тёплое спокойствие здесь. Контраст своенравной погоды и безопасного уюта. В такие мгновения таинственность буквально зашкаливает во всём. Кажется, прикоснись пальцем к табуретке, так она тут же вспыхнет пламенем какой-то сакральной истины.
– Странный всё-таки месяц – апрель, – произнесла Анна Евгеньевна. – То солнце жаркое, то дожди с сильным ветром, ещё и снег бывает. Град, кстати, обещали на днях.
Это правда, подумал я. Очень странный. «И не только из-за погоды!» – хотел добавить я.
Но что-то передумал.
· · • · ·
Я не заметил, как прошёл час. За ним второй. В этой квартире время текло иначе. Оно жило по другим законам и порой представало в шокирующем виде.
– Уже десять часов?! – ужаснулся я, взглянув на свой мобильник.
– А дождь всё не прекращается. Вы торопитесь?
– Да как бы нет… Просто, наверное, нехорошо так долго у Вас задерживаться. Вы же, наверняка, своими домашними делами хотите заняться.
– Да какие у меня дела! – произнесла Анна Евгеньевна, махнув рукой. – Вы ко мне пришли – вот вы и есть моё главное дело. Ваш приход – это целое событие в моей жизни. Когда я в прошлый раз сказала, что гостей у меня почти никогда не бывает, я слегка преувеличила. У меня их вообще никогда не бывает. Мне абсолютно не с кем поговорить. А таких собеседников, как вы, и не сыщешь больше. В этом уж я точно уверена.
Я не знал, что ответить.
– А ваша девушка? Она не будет волноваться, что вы где-то так поздно задерживаетесь?
– В этом городе у меня нет такого человека, который бы беспокоился, если я где-то задерживаюсь.
– М-м… – Анна Евгеньевна кивнула и на несколько мгновений затихла. Потом произнесла: – Но ведь будучи психологом, наверное, гораздо легче подобрать себе родственную душу?
– Знаете… я думаю, специальность тут ни при чём. Несомненно, ты начинаешь очень многое понимать в поведении людей. Но что касается твоих личных отношений, часто ты в них запутываешься больше, чем самый несведущий в психологии человек.
– Расскажете?
– Почему нет… – сказал я, сделав очередной глоток какао (это была уже третья чашка; благо, она была маленькая, так что перебрать я пока не успел, к тому же попивал крайне медленно). – Знаете, я вот вроде и не дурак. И не самый последний проходимец. Вроде и не самых уродливых черт. Но все те немногочисленные девушки, с которыми я когда-то был близок, сами обрывали наши отношения. Впрочем, наверное, что тут удивляться… Я ведь всё время почему-то думаю только о том, что хочу принести пользу всему человечеству. Ага. Сделать для него что-то очень важное. А о себе самом как-то и не думаю. А о тех, кто рядом со мной, – тем более. Поэтому, пожалуй, я всегда остаюсь один. Вдобавок… я понял, что когда мне нравятся какие-то девушки, мне нравятся не сами они как личности, как индивидуальности. Мне нравится – как бы это точнее выразиться… – идеал, стоящий за ними. Но до этого идеала, понятно, им никогда не достать. Ну… разве что кроме одной… последней.
– А как было с ней?
– Она преодолела порог моего идеала. Но сделала это другим путём. Она просто взяла и уничтожила его. Заставила посмотреть на это с иной стороны. Однако… я всё равно не смог сказать ей самого главного. О своих чувствах. И всё прекратилось само.
– Но почему?
– Понимаете… После всех прошлых отношений ты внутри словно затвердеваешь. И со временем начинаешь сторониться любых шорохов сердца. Любых шевелений, способных снова привести к той боли, которую ты не раз испытывал – боли, когда тебя бросают и оставляют одного. И хоть ты всегда и чувствовал себя одиночкой, но когда в тебе снова это подчёркивают, остаётся крайне болезненное послевкусие. Но последняя девушка… она была особенной. Не такая, как все предыдущие. Она была для меня. Словно сама Вселенная подарила мне её. Наше сближение не происходило так, как это бывает обычно – постепенно набирая обороты. Оно у нас случилось. Просто случилось.
– Как именно? – внимательно слушая, произнесла Анна Евгеньевна.
– Вначале я её возненавидел, – сказал я, почувствовав на своём лице ностальгическую усмешку. – Всем своим нутром. В нашей первичной переписке в соцсети она написала моё имя с маленькой буквы! Всё моё существо, пропитанное огромным количеством книг, передёрнуло от такого невежества. И ещё она не знала, что в русском языке существуют запятые и пробелы между словами. «Да уж, – подумал я тогда, – ну и деваха. И почему меня потянуло к ней, что я даже отважился написать ей?» После этого виртуального общения я разочаровался.
Но через две недели, каким-то неведомым мне стечением обстоятельств, она сидела у меня в общежитии. С холода мы решили зайти ко мне в комнату погреться (мой сосед как раз уехал на выходные домой). Я поставил чайник, второпях накрыл скромный стол из того, что залежалось в холодильнике, и отлучился в ванную комнату помыть руки. А когда вернулся, она уже сидела и намазывала квашеную капусту на шоколадное печенье и аппетитно всё это кушала. Да ещё с таким выражением лица, будто ест что-то совсем обыденное. Абсолютная естественность, которая просто в одну секунду разрушила все мои идеалы.
Именно в то мгновение меня ошеломила странная мысль. Я влюблён в неё. В эту невежду. В эту деваху, что не умеет ставить запятые и совсем не волнуется о них. Она даже не стала дожидаться, пока вскипит чайник. Пила заварку с молоком. Да с таким видом, что кипяток совсем и не нужен для чая. Набив рот, она удивлённо посмотрела на меня и виновато произнесла: «А в твоём мире разве так не делается?..»
Пожалуй, каждый меланхолик бессознательно хочет иметь рядом с собой свою собственную любимую дурочку, которая бы, как антипод, вытаскивала его из моря самокопаний и открывала ему другие грани реального мира…
Но однажды, как это у всех бывает, наши отношения дали трещину. По большей части – из-за моей закрытости. Я не говорил ей того, что должен был сказать. Не давал ей понять, что чувствую к ней. И со временем она словно начала холодеть ко мне. Хотя от меня просто требовался первый, уверенный шаг. Я прекрасно понимал, сделай я его, душа её тут же вспорхнёт, тут же отбросит все сомнения и будет только со мной. Она очень этого ждала.