- -
- 100%
- +
— Теперь слушай меня внимательно, — я чуть щурюсь, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял: я не шучу. — Мы заходим внутрь, и ты тут же находишь себе место, куда прижмешь свой зад на оставшийся вечер. Ты не встаешь без необходимости, не пьешь алкоголь и ешь только то, от чего в обычной жизни тебя бы стошнило — овощи, фрукты… максимум, жареная рыба.
— Я получу поблажку на кляр? — он пытается строить мне глазки, но я вижу, как за этой привычной бравадой мелькает настоящая, тягучая физическая боль.
— Не в этой жизни, Астер.
Я подаюсь вперед и притягиваю его за воротник худи чуть ближе, чтобы поправить капюшон. Он дергается от неожиданности так сильно, что едва не теряет равновесие — колено подводит его в самый неподходящий момент. Чтобы удержаться на ногах, его руки инстинктивно ложатся на мои бедра по бокам, и Астер нависает надо мной, подавляя своим ростом. Я чувствую холод его серебряных колец даже сквозь плотную ткань моих брюк. Мне приходится на секунду задержать дыхание, чтобы не захлебнуться его одеколоном — смесью дорогого парфюма, свежего льда и чего-то чисто его.
— Я будто уже умер и оказался на небесах, милая, — шепчет он, и его пальцы на моих бедрах едва заметно сжимаются.
— Кстати об этом, — напоминаю я, когда он рискует и притягивает меня еще на сантиметр ближе, сокращая расстояние до опасного минимума. — Если ты перейдешь черту, начнешь строить из себя героя или распускать руки больше, чем того требует наше шоу — ты не доживешь до следующего матча, милый. Я лично вколю тебе паралитик вместо витаминов, и…
— Вот теперь мы звучим как самая настоящая пара, — он понижает голос до бархатистого рокота и не сводит с меня глаз, в которых сейчас искрит что-то потяжелее обычного раздражения.
— Извини?
— Ты назвала меня милым.
— Нет, не называла.
— Еще как назвала, — он расплывается в довольной, почти кошачьей улыбке, медленно облизывая губы, и я на мгновение зависаю, глядя на это движение.
— Это всего лишь разговорная форма слова «придурок», — протестую я, поспешно отступая назад и разрывая этот странный контакт.
— В своем слове «милая» я не закладываю такой смысл.
— Потому что все, что ты говоришь, не имеет вообще какого-либо смысла. Идем.
Я разворачиваюсь к двери бара, собираясь потянуть ручку на себя, но Хартман, несмотря на свое состояние, опережает меня. Он делает шаг вперед, на мгновение замирая от вспышки боли в суставе, но тут же берет себя в руки. Он открывает дверь и придерживает ее, стараясь сохранять абсолютно невозмутимое лицо, хотя его хромота становится все более явной.
Внутри бара нас оглушает шум: звон бокалов, крики болельщиков у экранов и сухой стук бильярдных шаров. Воздух здесь тяжелый, пропитанный запахом хмеля и жареной еды. Астер быстро осматривает зал в поисках своих, и, заметив знакомые макушки, его рука ложится мне на поясницу. Без лишних слов он собственническим жестом подталкивает меня вперед, направляя к большому круглому столику в глубине заведения.
— Хэй! — тянет один из парней, заметив нас. — А вот и вы!
— Пришлось переодеваться прямо в машине, — ворчит Астер, заметно раздраженный своей беспомощностью, и поочередно пожимает руки всем присутствующим, включая Бобби.
— И ты ждешь, что мы в это поверим? — хмыкает незнакомый мне блондин, сканируя меня взглядом. — С такой красоткой вы явно опоздали не из-за переодеваний. Скорее, там были игры на раздевание и…
— Давай-ка поуважительнее, Логан, — перебивает его Астер.
— Извини, кэп, неудачный комплимент для…
— Да, — Астер делает паузу, собственнически придвигаясь ко мне ближе. — Это…
— Джун Вэнс, — представляюсь я сама, не дожидаясь, пока он подберет слова.
Я протягиваю руку каждому, чье имя он называет.
— Бобби ты знаешь, а остальные — Гарри, Логан, Китт и Мэтью.
— Очень приятно, — я поджимаю губы в вежливой улыбке.
Астер отодвигает для меня стул с такой обходительностью, будто мы на светском приеме, а не в спортивном пабе, и только потом садится сам, едва сдерживая гримасу, когда сгибает ногу.
— Рад тебя видеть, Джун, — первым отзывается Деклан, кивая мне.
— Взаимно, сэр… в смысле, Бобби, — тут же исправляюсь я, чувствуя себя немного неловко под прицелом стольких глаз.
— Даже так, — глаза парня рядом, кажется, это Гарри, загораются азартом. Он наваливается грудью на стол, подпирая лицо кулаками и не скрывая широкой ухмылки. — Если ты зовешь его так, должно быть, у вас с Эйсом действительно все серьезно.
— Надеюсь на это, — вру я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально естественно и мягко.
— Я хочу знать все подробности! — уверяет Гарри. — Я чувствую себя так, будто меня лишили статуса «лучшего друга», потому что о таких новостях этого засранца я узнаю вместе со всеми.
— Мы просто… не хотели афишировать и…
— И этот засранец только что лишил тебя этого статуса, — вмешивается Астер.
Он по-хозяйски закидывает руку на спинку моего стула, фактически обнимая меня за плечи.
— С чего бы это? — Гарри звучит почти обиженно.
— У меня теперь есть девушка, мужик, — фыркает Хартман, и я чувствую тепло его тела так близко, что это начинает мешать мне думать. — Теперь она — мой лучший друг.
— Это нечестно, я…
— Мы можем чередоваться, — предлагаю я, понимая, что градус абсурда зашкаливает. Я вовсе не хочу становиться причиной реального раздора, когда все это — одна большая ложь. — Я возьму четные дни, а ты — нечетные. Идет?
Гарри берет театральную паузу на подумать, а потом снова растягивается в улыбке, согласно кивая мне.
— Только потому, что благодаря тебе этот засранец сегодня здесь, а не прячется в своем номере.
Его слова цепляют меня — это кажется мне странным. Девяносто девять процентов спортсменов, с которыми я работала, были одержимы тусовками и использовали любую возможность, чтобы вырваться из отеля. Единственным, кто был другим — был Максвелл. Судя по всему, они с Астером действительно в этом похожи. Но Рейн всегда и со всеми был угрюмым — мы начали общаться по-человечески только спустя три месяца, несмотря на то что жили под одной крышей. Хартман же другой. Он будто включает эту броню серьезности только тогда, когда рядом команда или кто-то по работе.
И все же вечер проходит на удивление весело. Парни шумят, спорят, периодически вскакивают, чтобы сыграть партию в бильярд. Билли то и дело донимает Астера вопросами о «нас», пока в какой-то момент разговор предсказуемо не сворачивается на хоккей. Я в это время вовсю обсуждаю с Гарри невыносимый характер Хартмана, стараясь звучать как слегка ворчливая, но влюбленная дурочка. На секунду я почти верю в это сама — особенно когда Эйс придвигается ко мне еще ближе, сильнее загребая меня в свои объятия через спинку стула.
Но сказка длится недолго. Я чувствую, как его бедро, прижатое к моему, начинает вибрировать от дикого напряжения. Астер уже давно не смеется. Он не пьет и почти не прикоснулся к своему ужину. Я вижу, как он медленно уходит в себя, концентрируясь на пульсирующей боли, которая, должно быть, уже застилает ему глаза.
Тогда я незаметно опускаю руку под стол. Мои пальцы ложатся на его колено — точно и профессионально. Я нахожу нужные точки и начинаю делать едва заметный массаж прямо через ткань его спортивных штанов. Со стороны это выглядит так, будто я просто нежно и рассеянно глажу своего парня по ноге, пока слушаю болтовню Гарри, но на самом деле я вкладываю все силы в эти нажатия, пытаясь хоть немного расслабить его зажатый сустав и подарить ему глоток облегчения.
Астер замирает подо мной в ту же секунду, как мои пальцы находят нужную точку. Он пытается не выдать себя перед парнями, но я чувствую, как его тело поддается, как дыхание становится тяжелым и рваным, когда он начинает получать первое, остро необходимое облегчение. Он медленно наклоняется к моему уху, обжигая шею своим горячим дыханием, от которого по моей коже разбегаются непрошеные мурашки.
— Джун, — голос Астера ломается, превращаясь в низкий, хриплый рокот, — что… ты делаешь?
— Помогаю расслабиться, — шепчу я, не глядя на него и продолжая методично втираться в его мышцы.
— Я скорее становлюсь все напряженнее, милая.
Я лишь усиливаю хватку, чувствуя, как под пальцами перекатываются его тугие жилы. Ему становится легче, я вижу это по тому, как разглаживается складка между его бровей, но его реакция на мои прикосновения становится пугающей. Он судорожно сжимает край моего стула, костяшки его пальцев белеют, а я изо всех сил стараюсь держать лицо и делать вид, что просто увлечена разговором Гарри.
— Тебе нужно прекратить это. Сейчас.
— Тебе больно? — я хмурюсь, боясь из-за его опасной близости взглянуть на него.
Если я поверну голову, наши лица окажутся в паре сантиметров друг от друга.
— Не так, как хотелось бы.
— Прекрати паясничать, Астер.
— Ты лапаешь меня перед моей командой, милая. Извини, если ты ждала другой реакции.
— Так все дело в зрителях? — я неконтролируемо хмыкаю, чувствуя, как азарт борьбы снова берет верх. — Когда мы наедине — ты так не реагируешь.
Я жду, что он продолжит свою привычную грязную тираду и засыплет меня провокациями, но он упорно молчит. Он едва сдерживает стон, и в этот момент я замечаю под столом то, чего определенно не должна была видеть. Он действительно становится твердым, и это не имеет ничего общего с его коленом. Астер судорожно одергивает край толстовки вниз, пытаясь скрыть свое состояние.
— Хартман? Скажи, что ты так не реагируешь, когда мы наедине, — повторяю я, и мой голос внезапно звучит тише, чем мне хотелось бы.
— Родители учили меня не врать, милая.
— Я… я вовсе не знала, я…
Я хочу немедленно убрать свою руку с его колена. В моей практике нет ничего страшного в подобных вещах — это простая биология, реакция тела на прикосновения, и я как врач это прекрасно понимаю. Это не проблема моей внешности или поведения, это просто рефлекс. Но сейчас, когда мы сидим в окружении его друзей, осознание этого факта бьет в голову сильнее любого алкоголя. И все же Астер перехватывает мою руку, не давая мне отстраниться, и с силой возвращает ее на место.
— Продолжай. Пожалуйста.
Теперь это звучит чертовски интимно, почти как признание. Я продолжаю массировать его колено, чувствуя под ладонью жар его кожи, и это вынуждает Хартмана на мгновение прикрыть глаза и рвано задержать дыхание. И на меня это влияет совсем не так, как должно — мои собственные пальцы начинают подрагивать, а пульс в ушах заглушает шум бара.
— Эйс! — раздается из-за бильярдного стола сбоку от нас подтрунивающий голос Гарри. Я дергаюсь в легком испуге, едва не опрокинув стакан. — Твоя очередь. Я разгромлю тебя за три удара.
— Я пас, — Астер прочищает горло и садится ровнее, выпуская мою руку, но все еще касаясь своим бедром моего. — Но Джун с удовольствием сыграет.
— Что? Нет, я…
— Давай, милая, — громко заявляет Хартман на весь стол, прежде чем снова понизить голос, чтобы продолжение услышала лишь я. — Я же знаю, как хорошо ты справляешься с шарами, верно?
— Я на работе, вообще-то, — шиплю я сквозь зубы, прожигая его взглядом.
— И ты заслужила двадцатиминутный перерыв, док, — настаивает он, возвращая себе свой обычный серьезный и чуть высокомерный тон. — Мне все равно нужно… в туалет.
— Мне пойти с тобой?
Этот вопрос слетает с моего языка быстрее, чем я успеваю включить мозг. Я имела в виду, что может быть ему нужна моя помощь с коленом, но в контексте последних минут это звучит двусмысленно.
— Оо, ты уже сделала предостаточно, милая, — он криво усмехается, снова поправляя свое худи, прежде чем тяжело встать на ноги. — Мне нужно пространство, чтобы пережить твои блуждающие ладони при моей команде, но… постарайся сохранить этот настрой на будущее. Когда мы вернемся в наш номер и снова останемся наедине.
Он поднимается, и я вижу, как он стискивает зубы, стараясь не хромать под взглядами сокомандников. Астер медленно уходит в сторону уборных, а я поднимаюсь с места, чувствуя себя так, будто пробежала марафон. Гарри уже протягивает мне кий, улыбаясь во весь рот: вокруг стоит привычный шум, смех, Бобби увлеченно что-то рассказывает парням, но я кожей чувствую внезапную пустоту рядом с собой.
Раньше в моей практике не было ничего подобного. Не было такого удушающего давления, таких разговоров на грани и такой… густой, почти осязаемой атмосферы между мной и пациентом. Я сжимаю холодное дерево кия и понимаю, что это не просто плохой знак… это начало катастрофы.
Замах шестой. Джун
deep end - Fousheé
День Святого Валентина — официально худшее время для тех, чья личная жизнь напоминает выжженное пепелище. Особенно когда ты вынуждена делить одно пространство с мужчиной, который притягивает тебя так же сильно, как и отталкивает, заставляя внутренний компас окончательно сойти с ума.
Последние две недели я только и делала, что терпела Астера Хартмана и его бесконечные провокации. Он стал чересчур внимательным, чересчур заботливым и пугающе… рядом. Это выводило меня из себя больше, чем его угрюмость. Возможно, именно из-за такой реакции я три года ни с кем не встречаюсь и не была ни на одном свидании. Я мастерски умею быть веселой, флиртующей и саркастичной, но стоит кому-то подойти слишком близко и начать отвечать мне тем же — я теряюсь. В такие моменты мне хочется только одного: сбежать как можно дальше. Но Астер, кажется, чует этот страх за версту и только подливает масла в огонь весь этот месяц, что мы делим пространство и жизнь.
Каждый день проходит по отработанной схеме. Если у него домашние игры или выходные, мы тренируемся, завтракаем, работаем над его коленом — массажи, растяжки, бесконечные процедуры. Потом он уходит на лед, а я погружаюсь в учебники или планирую следующие этапы его восстановления, а вечером — мы расходимся по своим комнатам. Но на выездах все меняется. Там мы связаны куда теснее, окруженные людьми, которые верят в нашу ложь. В эти моменты Астер не стесняется переходить черту, вторгаясь в мое личное пространство с флиртом и случайными прикосновениями, от которых по коже бегут искры.
Самое странное, что я ни разу не почувствовала себя некомфортно, хотя должна была бы. Я не самый тактильный человек и точно не фанатка публичного проявления чувств, но Хартман раз за разом пробивает мою оборону. Именно поэтому на сегодня я выпросила себе выходной. Я просто не могла представить, каково это — провести День влюбленных с ним в одной квартире. Мне нужна была пауза, потому что именно в этот день меня накрывает тоска и одиночество. С каждым чертовым годом это чувство становится только тяжелее, оседая в груди холодным камнем.
Я привыкла быть одна. С моей работой ни один нормальный парень не пришел бы в восторг от того, что я живу под одной крышей с горячим хоккеистом, который девяносто процентов времени игнорирует существование футболок и одержим грязными разговорами. Но в определенные дни цикла или наткнувшись в парке на милую пожилую пару, я невольно спрашиваю себя: почему я все еще одна?Как врач я понимаю, что это классический избегающий тип привязанности. У меня проблемы с доверием, и единственный способ это исправить — снова начать верить людям. Но я же не сумасшедшая, чтобы добровольно делать это, верно?
Поэтому с восьми утра и до семи вечера я торчу в помещении своей будущей клиники. Я выкупила его полгода назад и все это время воевала с бюрократией, прежде чем получить ключи. Сейчас я занимаюсь самым грязным ремонтом, который могу осилить сама: сдираю старые обои, выношу мусор и отмываю стены, готовя фронт работ для строителей. Физический труд помогает не думать. Здесь, среди строительной пыли и пустых стен, меня почти не смущает, что я в очередной раз одна в этот праздник.
Во всяком случае, лучше быть одной, чем соглашаться на меньшее или позволять кому-то снова очернить свое имя. Я уже доверяла однажды и какой итог? Я лишилась парня, работы в престижном клубе и медицинской лицензии. И ради чего? Чтобы человек, которому я отдала все, сказал, что я слишком умная и со мной тяжело?
— Козлина, — слетает с моих губ, эхом разлетаясь по пустому залу. — Супер. Теперь я еще и сама с собой разговариваю.
Я трясу головой, пытаясь прогнать остатки этих едких воспоминаний. Должно быть, респиратор не спас так, как должен был, и я все-таки надышалась парами растворителя. Тело гудит от усталости, шею и плечи тянет от непривычной нагрузки, но я заканчиваю уборку только спустя полчаса.
Но когда я закрываю дверь на ключ, то мечтаю только об одном — запереться в своей комнате и никого не видеть. Потому что даже вечерний Сиэтл сегодня выглядит как декорация к слащавому ромкому, который я бы не стала смотреть даже под дулом пистолета. На улице полно парочек, центр города залит розовым и красным светом, везде цветы, шарики и музыка.
Я тяжело выдыхаю, сильнее кутаясь в пальто и стараясь смотреть под ноги. Если я разозлюсь достаточно сильно, то доберусь до дома Астера за десять минут. Но если грусть все-таки доконает меня, я рискую просто сесть на ближайшую скамейку и расплакаться от этой праздничной патоки.
— Джун?
Я замираю на месте, зажмурившись, будто это поможет мне стать невидимой и слиться со стеной. Этот голос… я не слышала его три года. Я ненавижу чертову судьбу за то, что должна услышать его именно сегодня. В день, когда я выгляжу как черт, измазанный в строительной пыли, без грамма косметики и без защиты.
Поэтому я делаю то, что сделала бы любая уважающая себя девушка — притворяюсь, что не слышу, и, спрятав ключи в карман, ускоряю шаг в противоположную сторону.
— Джун, это я, — не унимается голос за спиной. — Тайлер.
Я глубоко вдыхаю, натягиваю на лицо свою самую вежливую и пустую улыбку и все же оборачиваюсь к бывшему.
— Привет, — тяну я максимально дружелюбно. — Я… я тебя совсем не узнала.
Вру я и совершенно не краснею. Мне не нужен очередной скандал в медиа по его инициативе, но внутри меня начинает закипать злость от того, как хорошо он выглядит. Звездный квотербек Тайлер Рид во всей своей красе: идеально уложенные волосы, дорогая одежда, явно подобранная для свидания. В его руках огромный букет цветов, и я тут же вспоминаю, что мне он никогда не дарил цветов без повода. Да и с поводом — редко.
— Да, я… вроде как поднабрал массы, — он улыбается своей безупречной белозубой улыбкой, делая шаг ко мне. — Увеличил процент мышц перед началом сезона.
— Ты в отличной форме, Тай, — к моему сожалению, это не ложь.
— Спасибо, Джи. Сама понимаешь — работа обязывает. Я только взял новый рекорд по пасовым ярдам, но… ты наверняка слышала об этом в новостях. Весь Сиэтл гудит, будто им не хватает прочих спортсменов, верно? — он поправляет манжет рубашки, делая это с той самой небрежной грацией, которая раньше заставляла мое сердце пропускать удары.
Теперь это вызывает только тошноту.
— Я… немного выпала из мира спорта в последнее время. Много работы.
Тайлера явно задевает то, что я не слежу за его триумфами. Его улыбка на секунду становится жестче, и он решает продолжить эту экзекуцию, вбрасывая подробности своей идеальной жизни, словно проверяя, насколько глубоко он еще может меня ранить. Он не бьет наотмашь — он просто напоминает о моем падении, прикрываясь светской беседой.
— Моя мама, кстати, говорила, что видела тебя недавно. Ты все еще работаешь в той пригородной клинике, верно?
— Нет, сейчас я скорее частный консультант. Помогаю паре знакомых и…
— А, ясно. Фриланс — это удобно, — он мельком смотрит на свои золотые часы, которые стоят больше, чем мой годовой доход в той самой клинике. — Меньше ответственности, больше свободного времени. Хотя, судя по твоему виду, сегодня ты зашиваешься.
— Вроде того.
— В смысле, ты прекрасно выглядишь, просто… не так, как раньше.
Мне хочется хмыкнуть от его поразительной бестактности, но это лишь сильнее распаляет мою злость. Я три года не видела его — ни случайно на стадионе, ни намеренно у общих знакомых — я строила свою жизнь по кирпичику из руин, но… именно сегодня, когда я чувствую себя отвратительно и выгляжу как рабочая с площадки, он снова всплывает, напоминая о себе.
— Прошло три года, Рид, — напоминаю я, крепче сжимая ключи в кармане. — Люди меняются, и это нормально.
— Да, верно. Это всегда достаточно веское оправдание.
Я делаю глубокий вдох, собирая последние крохи самообладания, чтобы не закатить глаза. Каждая секунда рядом с ним вытягивает из меня силы.
— Ну, — я делаю шаг назад, — рада была поболтать, но мне уже пора.
— Черт, да, извини. Не хотел тебя задерживать. У тебя наверняка грандиозные планы на этот вечер.
Я открываю рот, чтобы ответить что-то едкое, но слова застревают в горле. Стоять перед королем футбола в строительной пыли и пытаться доказать, что я востребована и счастлива — это заведомый проигрыш. Будь я в любовном романе, Астер Хартман появился бы здесь в эту же секунду: он бы вышел из своего черного внедорожника с огромным букетом, который заставил бы цветы Рида выглядеть сорняками, и притянул бы меня к себе, «пометив» территорию. Но моя жизнь — не книжка, и Астер в роли прекрасного принца на белом коне не появляется.
— Ага.
— И кто этот счастливчик? — заговорщицки лыбится Тайлер.
— Я не…
— Тайлер? — женский голос окрикивает его со стороны ресторана.
И я прослеживаю за его взглядом. На пороге стоит ослепительная брюнетка — чистая кожа, идеальная укладка, наверняка модель или инфлюенсер. Она смотрит на Тайлера с немым вопросом, а потом переводит на меня холодный, оценивающий взгляд.
— Извини, — он возвращает мне внимание, но в его глазах уже пустота. — Мне пора. Рад был повидаться.
Он не дожидается моего ответа. Просто разворачивается и спешит к своей новой девушке, которая ждет его с той самой беззаботной улыбкой, которой когда-то обладала и я. И уже больше всего меня бесит не то, что вся его жизнь находится в полном порядке после того, как он планомерно уничтожил мою. Меня выворачивает от того, что Тайлер ведет себя так, будто ничего для этого не сделал. Будто моя разрушенная карьера и запятнанное имя — это лишь досадная случайность, к которой он не имеет никакого отношения.
Поэтому я добираюсь до дома Астера за рекордные восемь минут, даже не замечая, как пролетаю перекрестки. Внутри клокочет дикая злость вперемешку с таким густым разочарованием в собственной жизни, что руки в карманах начинает ощутимо трясти. Это нечестно, чертовски несправедливо, и осознание того, что это — моя реальность, бьет под дых сильнее любого поражения.
Я влетаю в пентхаус Хартмана, мечтая лишь об одном — провалиться сквозь землю и больше никогда не пересекаться с людьми. Мне не нужны их участливые лица или, что еще хуже, счастливые пары, напоминающие о том, что я потеряла. Я не хочу видеть эту несправедливость в чистом виде и этот снисходительный взгляд, когда кто-то вдруг осознает, что живет в сотни раз лучше тебя. В такие моменты все, что я чувствую — это липкий, удушающий стыд, от которого хочется содрать с себя кожу.
И ведь в этом даже нет его прямой вины! Это все я и моя бесконечная, граничащая с глупостью доверчивость. Я ведь знала, черт возьми, знала, что нельзя верить спортсменам. Я видела эти сценарии бесчисленное количество раз, работая в индустрии, и все равно рискнула. Я сама сделала шаг на те же грабли, ожидая другого результата, и теперь расплачиваюсь за свою наивность.
— Джун? — голос Астера раздается из глубины его спальни, как только двери лифта за моей спиной закрываются с тихим шелестом. — Я оставил тебе ужин на столе, его нужно только разогреть и…
Я не дослушиваю его. Слова застревают где-то на периферии сознания, пока я влетаю в свою комнату, мечтая спрятаться от этого идеального мира за закрытой дверью. Мне просто нужно закончить этот день как можно скорее. У меня нет сил есть, развлекаться или даже думать — я хочу просто раствориться в темноте до следующего утра. И все же, подчиняясь старой привычке, я тащусь в душ, чтобы смыть с себя этот день и… наконец-то поплакать.
Я не часто позволяю себе такую слабость, но сегодня из-за этой острой обиды меня накрывает с головой. Она жжет меня изнутри: я работала не меньше Тайлера, я вкладывала в это дело всю себя, но он разрушил меня и мою карьеру одним движением, пока у него самого — все складывается просто прекрасно. Я не желаю ему зла, я не хочу, чтобы у него все рухнуло — я просто хочу, чтобы хоть крупица этой стабильности и успеха перепала и мне.
Я не знаю, сколько времени провожу под струями воды, а потом занимаюсь какой-то бессмысленной стиркой — мне по большей части плевать на результат. Я просто растягиваю время, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями в тишине. У меня режим, и я не хочу его сбивать, но, когда до отбоя остается чуть меньше часа, все мои выдуманные дела заканчиваются. Я просто сижу посреди своей кровати, поджав ноги к груди, и с пустым взглядом пялюсь в стену напротив, когда в дверь раздается короткий стук.