Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти

Das Herz von Auschwitz

Darcy Lee

© Анна Лоскутова, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Примечание редактора оригинального издания

История Джини и Феликса, переживших Холокост, записана их внучкой Дарси Ли. Книга представляет собой художественную переработку воспоминаний узников нацистских лагерей Аушвиц и Дахау. Автор опирается прежде всего на устные воспоминания бабушки и дедушки, дополненные расшифровками аудиозаписей Джини. В книгу также вошли дневники Галины Нелькен, невестки Джини, которая разделила с ней ужасы лагеря Аушвиц.

Поскольку в основе повествования лежат живые воспоминания, не каждая деталь поддается документальному подтверждению. Для защиты личных прав характеры некоторых персонажей были частично изменены, а реальные события в ряде случаев облечены в художественную форму. Это, в частности, относится к сюжетной линии, связанной с описанием любовной связи между невесткой Джини и эсэсовцем. По понятным причинам никаких документальных свидетельств такой связи не сохранилось, поэтому у семьи нет достоверной информации по этому вопросу.

Персонаж эсэсовца Бюттнера, упоминающийся в книге, является вымышленным и используется исключительно в рамках художественного повествования.

Пролог

2008 год

В тот день, маясь от безделья, я задумчиво бродила среди высоких сосен, росших в нашем саду, в надежде найти себе какое-нибудь развлечение. Мое внимание привлекла сосновая шишка – я подняла ее с земли и невольно залюбовалась идеально выточенными рядами острых чешуек. Погладила пальцем одну из них и вдруг ощутила, что сверху на меня упала крупная капля дождя. Я взглянула на небо и нахмурилась – прямо надо мной собирались тяжелые, мрачные тучи.

Знакомый голос окликнул меня. Я обернулась и увидела, что на пороге дома, уперев руки в бедра, стояла мама. Ее поза говорила сама за себя: живо домой, пока не начался ливень. По-прежнему сжимая в руке шишку, я лихорадочно перебирала в голове возможные аргументы, чтобы выторговать себе еще несколько минут в саду. Но мама уже начала свой отсчет.

– Один, два, три…

Мое лицо просветлело. Стрелой метнувшись в дом, я прошмыгнула мимо мамы и вихрем промчалась через гостиную и кухню в поисках подходящего убежища. Места, где она меня ни за что не найдет.

– …шесть, семь…

Сердце бешено колотилось, а я все еще металась по дому. Внезапно я оказалась в дальней части дома – гостевой спальне, куда мы редко заглядывали. Сперва мелькнула мысль спрятаться под кроватью, но я тут же отбросила ее. Слишком очевидно! В отчаянии я огляделась в поисках более подходящего укрытия.

– …восемь, девять, десять…

Мой взгляд упал на шкаф. Радостно взвизгнув, я одним рывком распахнула дверцы и тут же погрузилась в облако густой пыли. Кашляя и отмахиваясь от взметнувшейся пелены, я протиснулась вглубь шкафа, захлопнула дверь и укрылась в спасительной темноте. Устроилась поудобнее среди старой одежды, упакованной в пластиковые мешки.

– …пятнадцать, шестнадцать…

Раздвинув пыльные игрушки, я постаралась сжаться в комок, чтобы стать как можно меньше и уместиться за громоздким ящиком с консервами. Мне с трудом удалось немного сдвинуть неподъемные припасы в сторону и протиснуться поглубже. Безмолвно ликуя, я уселась на корточки и обхватила колени руками.

– …восемнадцать, девятнадцать, двадцать!

Раньше я здесь никогда не пряталась; маме понадобится целая вечность, чтобы меня найти. Так и вышло – минуты тянулись бесконечно долго. Мне стало скучно, и я со вздохом откинулась на шершавый бок ящика. Через щель в двери в шкаф проникала узкая полоска дневного света, вычерчивая на моих руках причудливые узоры. Мой взгляд устремился в глубины шкафа и выхватил из мрака небольшую обувную коробку, приютившуюся в дальнем углу. Она была вся опутана густой паутиной, а крышку покрывал толстый слой серой пыли. Затаив дыхание, опасаясь, что выдам себя малейшим шорохом, я потянулась к коробке, осторожно поднесла ее к глазам и обомлела. «НЕ ОТКРЫВАТЬ!» – надпись на крышке, начертанная жирными черными буквами, казалась магическим заклинанием. Что же могло скрываться внутри? Стая тараканов? Или какое-нибудь чудовище, заточенное там мамой много лет назад?

Задумчиво склонив голову, я медлила. Раз мама написала это предостережение, значит, я должна к нему прислушаться. С другой стороны… Меня раздирало желание приоткрыть завесу тайны. Во мне пробудился ребенок, жаждущий открытий, стремящийся познать мир во всех его проявлениях. Не пора ли Пандоре открыть свой ящик?

Дрожащие пальцы коснулись крышки, но я замерла в нерешительности. Готова ли я узнать секрет, что таился внутри? А вдруг там скрыта сила, способная преобразить меня до неузнаваемости, и я никогда уже не буду прежней? Воображение рисовало пугающие картины, волнение нарастало с каждым мгновением. Но любопытство все-таки одержало верх над страхом перед неизвестностью.

– Вперед, – прошептала я дрожащими губами, чувствуя, как бешено колотится мое сердце.

Крышка откинулась, и взору представилась стопка фотографий. На самой верхней – мои юные бабушка и дедушка, запечатленные на палубе большого лайнера. Я с облегчением вздохнула. Да, все верно. Послевоенная эмиграция из Польши на огромном военном корабле. Ухмыльнувшись, я покачала головой, мысленно упрекая себя за излишнюю впечатлительность. Монстры в шкафу – какая нелепость! Я вернула фотографию на место, собираясь закрыть крышку.

Но в этот момент мой взгляд задержался на странном предмете. Небольшой сверток. Я достала его из коробки и осторожно ощупала. Внутри лежало старое, потертое сердце, вырезанное из грубой сапожной кожи. Вынув поделку, я внимательно оглядела ее со всех сторон. Два куска кожи, скрепленные неровными стежками, а между ними – тонкая, едва различимая щель, забитая грязью и жиром. Дрожащими пальцами я открыла медальон. Луч света выхватил из темноты два бледных лица, застывших в момент поцелуя: трепетно склонившись к бабушке, дедушка прижимался губами к щеке своей возлюбленной. Сияние радости, исходившее от лица бабушки, не смогло померкнуть даже сквозь пелену десятилетий. Я буквально физически ощутила волну любви, которая словно сметала все на своем пути. Дыхание перехватило, в горле встал ком. Сжимая в руке маленькое кожаное сердечко, я чувствовала, как мое собственное сердце трепещет от волнения. Отчего эта любовь кажется такой сильной? Какая трагедия могла сделать ее такой несокрушимой? Как зародилось это чувство и как оно связано со мной?

Я положила сердце обратно в пакет и сдвинула фотографии в сторону. И тут, словно по волшебству, в моей руке вдруг очутилось еще одно фото. Я поднесла его к узкой полоске света. Первое, что бросилось мне в глаза, – татуировка с номером: А26460. Затем рука, на которой она была сделана. От испуга я выронила фотографию, отшатнулась и ударилась спиной о жесткий бок ящика с консервами.

Нерешительно протянув руку, я извлекла из стопки еще один снимок. Большой палец скользнул по выцветшему лицу бабушки. Она стояла под зловещей аркой с надписью Arbeit macht frei – «Труд освобождает».

Эхом в сознании отозвался голос школьной учительницы, перед глазами всплыли картинки со страниц учебников. Холокост. Уроки истории. В одной руке у меня была фотография бабушки в Аушвице, в другой – кожаное сердце. Прошлое вышло наружу, но я до сих пор никак не могла его осознать. Какое отношение моя семья имеет к этой бездне ужаса? Я ощущала себя птицей, парящей высоко над гнездом, которая видит его очертания, но никак не может спуститься. Поглощенная коробкой и ее зловещим содержимым, я даже не услышала, как распахнулись дверцы шкафа.

Внутрь ворвался ослепительный поток света. Я медленно поднялась и повернулась к маме. Улыбка застыла на ее лице, когда взгляд упал на кожаное сердце, сжатое в моей ладони.

– Зачем ты… – ее голос дрогнул и оборвался.

Глаза наполнила невыразимая боль. В ней отразилась травма, которую она годами хранила глубоко внутри. Безуспешно пытаясь смахнуть набегавшие слезы, она встретила мой ищущий взгляд. Надежда, желание, нет – потребность узнать, понять, что она скрывала все эти годы, – вот что говорили мои глаза. С тихим вздохом она протянула мне руку.

– Пойдем. Тебе бы все равно когда-нибудь пришлось узнать, – слабая улыбка тронула ее губы. – Знаешь, ведь мы… мы – евреи.

Я нахмурилась, не понимая. Евреи? Это… невозможно. Мы же католики! Мои пальцы судорожно сжали кожаное сердечко.

– Мама, что это значит?

«Список Шиндлера» обрушился на меня лавиной – слезы текли сами собой, а вместе с ними поднимались давно забытые, но, как оказалось, живые вопросы. Более полувека семейные тайны хранились под замком, и именно этот фильм, как объяснила мама, стал тем ключом, который подтолкнул мою бабушку наконец выпустить их наружу. История моих родных ожила, превращаясь в симфонию о любви, силе музыки и невообразимом ужасе геноцида.

Я узнала о кожаном сердечке, которое мой дед вырезал из голенища ботинка, – и о невероятном пути этого маленького талисмана от Дахау до Аушвица. Узнала о том, как их любовь зародилась среди кошмара гетто и была вынесена ими через всю войну. И о другой, запретной любви: между эсэсовцем и юной еврейкой, моей двоюродной бабушкой, которую от смерти спас человек, для которого однажды любовь оказалась сильнее мундира. И, наконец, в этой истории возник дядя моей бабушки – управляющий той самой кофейни, запечатленной в фильме. Его имя долгие годы окутывал туман подозрений: говорили, что он был шпионом.

Когда на экране пошли финальные титры, на меня навалилась тяжесть скорби о миллионах сломанных судеб. Тети, дяди, двоюродные братья и сестры, бабушки и дедушки… их было неисчислимо много. Я почувствовала, как мама коснулась моей руки, но не смогла вымолвить ни слова – лишь бессильно покачала головой.

– Я не говорила тебе раньше, потому что… это слишком больно. Ночами крики моей мамы сотрясали наш дом, и теперь ты понимаешь почему. Я не хотела, чтобы и ты несла этот груз, – прошептала мама, словно выдыхая последние силы.

Я сжала ее пальцы. Что-то мягко коснулось моих коленей – старая семейная фотография.

– Теперь мы их наследники, – сказала мама уже более твердо.

Я взяла снимок и вгляделась в незнакомые лица. Я их не знала, и все же… живот свело от волнения. Сердце затрепетало, словно стремясь вырваться и дотронуться до каждого из них. На языке застыл вопрос, но я не решалась произнести его вслух. Внутри я уже знала ответ – знала, кто запечатлен на этой фотографии. Я закусила губу и лишь крепче сжала снимок.

– Наша семья, – тихо сказала мама. – Этих двух крошек застрелили в канализации, когда они пытались бежать из гетто. Пожилую женщину в центре забрали нацисты – и она не вернулась. А вот его расстреляли здесь же, вместе с этой красивой женщиной… о ее судьбе мы так ничего и не узнали. Так что…

– Хватит. Я поняла, – слишком резко оборвала я ее.

Меня всегда мучил вопрос, почему у нас так мало родственников. Теперь ответ обрушился на меня с оглушительной ясностью. Их отняли у нас. Нацисты. И ненависть, которая не знала границ. В голове все громче звучали слова мамы:

«Теперь мы их наследники».

Да. Именно так.

Я поднялась, прижала фотографию к груди и, крепче взяв маму за руку, подняла взгляд. Вглядываясь в будущее, которое они завещали нам сохранить.

Маленькая Дарси на коленях у Джини. Имя для внучки выбрала ее бабушка.

Конец

1945 год

Солнечные лучи, пронзая редкую листву, заливали светом могучие стволы и пустынные дворы. Казалось, даже муравьи, копошащиеся в пыли, чувствовали это обжигающее прикосновение. Как же нелепо: солнце стало насмешкой, жестоким напоминанием об утраченной надежде. Его свет щедро лился на землю – почти так же щедро, как кровь, что сейчас хлестала из ее раны.

Кровь наполняла ботинок, но она ничего не ощущала. Ноги превратились в онемевшие, синие от холода обрубки. Их тела – сплошная кожа да кости, повинуются лишь тупой, животной воле к жизни. Многие уже пали жертвой морозной стужи, и ни истошные крики детей, трясущих своих мертвых матерей, ни хриплые вопли мужчин, склоняющихся над окоченевшими телами жен, не могли вернуть их к жизни. Она давно научилась распознавать взгляд смерти – безошибочно видела, когда кто-то балансирует на краю. Видела, когда сердце сдается в борьбе с голодом, а душа – под тяжестью всепоглощающей усталости.

Бездумно вытащив пулю из каблука, она отбросила ее в сторону. Если бы в ней оставалась хоть капля надежды, что она выживет, она непременно сохранила бы эту находку – на удачу. Но надежды не осталось. Годами ей твердили, что их всех ждет гибель, и теперь, в преддверии конца, она поверила. Ее безмолвные молитвы наконец услышаны. Она не вздрогнула, когда чей-то череп раскололся о камень, и лишь моргнула, когда рядом рухнуло искореженное тело. Да, нацисты расстреляют ее – как и всех остальных.

Шесть долгих лет, прожитых лицом к лицу со смертью, и вот наконец настал ее черед. В груди поднялось странное, почти благоговейное чувство: она бы с облегчением отдалась в холодные объятия смерти. Ей не раз чудился ее тихий, манящий зов. И пока эсэсовцы деловито вытаскивали на мост все новые и новые тела, она приняла решение – покориться.

– Галина… я больше не могу. Я не вынесу, – выдохнула она, утопая в мерном стуке сапог и глухом звуке падающих тел.

– Надо.

– Я не могу… Наверное, это конец.

Если она остановится, то умрет. И наивно надеялась: стоит лишь застыть на месте – и ей просто выстрелят в голову. Все закончится быстро и почти без боли. Когда перед глазами сотни тел корчатся в предсмертной агонии, пока не вырвется последний, рваный вздох, начинаешь мечтать о другой, милосердной смерти.

Она посмотрела на сестру своего возлюбленного. Лицо ее было мокрым от слез. И тут вновь раздались злые, хриплые крики надзирателей.

– Марш! Марш! – будто стая ворон, каркали они с моста.

– Ох, малышка… Боюсь, это еще не конец.

Дракон пока не страшен

1938 год

– Нет, я не могу! Мне готовиться надо. Сама, что ли, не знаешь?

– Да знаю я. Только, пожалуйста, не оставляй меня с Юреком.

– Ладно, ладно.

Джини украдкой подмигнула своей младшей сестре Халинке, так, чтобы их братец ничего не заметил. Она очень любила их обоих, но с Халинкой чувствовала какую-то особую связь. Неудивительно, ведь когда малышка появилась на свет, именно Джини выбрала для нее имя.

– Па, ты правда считаешь, что это платье подходит? – она посмотрела на отца, аккуратно расправила складки на своем светло-голубом платье в горошек и слегка покрутилась, придирчиво разглядывая подол. – Мне кажется, оно совсем не похоже на наряд Эсфирь.

– Дорогая, играть царицу Эсфирь ты будешь не сегодня, – ухмыльнулся Па. – До выступления еще несколько месяцев. А этот наряд – для празднования Йом-Кипура[1]. Ну-ка присядь, я приведу в порядок твои волосы. Слышишь – уже трубят шофары![2]

Услыхав про шофары, Халинка тут же выскочила из комнаты – видимо, помчалась на поиски мамы, а вот брат даже не сдвинулся с места. Он продолжал лежать поперек кровати и подбрасывать в воздух мячик. Па присел на край кровати и принялся расчесывать темные и длинные – до самой поясницы – волосы Джини. Юрек искоса поглядел на Джини и показал ей язык. Та в ответ скорчила гримасу.

Брат наверняка ей просто завидовал. Немудрено – из всех девочек средней школы на роль царицы Эсфирь в постановке школьного театра выбрали именно ее! Даже несмотря на то что в школе она была новенькой. Так что совсем скоро Джини предстанет перед зрителями в образе прославленной героини, спасительницы всего еврейского народа.

К тому же на спектакль обещали прийти ее друзья – Ирина, Хенка, Рутка и, конечно, Митек. Они увидят, как она стоит на сцене в своем дивном платье, увенчанная сверкающей короной. Правда, Хенку и Рутку, возможно, еще придется уговаривать, чтобы они притащили с собой Митека. Он просто обязан увидеть ее в роли царицы! Кто знает, может быть, в этой короне ей предстоит пойти под венец? В воображении Джини Митек уже стоял перед ней, улыбаясь и обнажая свои кривоватые зубы. Его каштановые локоны трепещут на ветру, он клянется в вечной любви, а Джини отвечает ему улыбкой, и вокруг – море лиц, родных и близких…

– Юджиния!

Джини вздрогнула от неожиданности, словно ее вернули с небес на землю. Перед ней, грозно подбоченившись, стояла Когут.

– Тебе уже четырнадцать, Юджиния! Почти женщина – пора прекратить постоянно крутиться возле своего отца. Да и тебе, Юрек, стоит задуматься. Что вы вечно торчите в этой спальне? Мы же договорились – только по субботам. Ну-ка, пойдем, я заплету тебе косы… а это еще что такое? – Когут презрительно скривилась. – Кто нарядил тебя в это нелепое платье?

– Па. Тебе не нравится?

– Не нравится!

Глаза Джини сузились в щелочки от обиды. Со вздохом она послушно поплелась за Когут, напоследок бросив быстрый взгляд на Юрека. Брат не раз жаловался родителям на сварливую горничную, но в ответ лишь слышал упреки за то, что называл ее Когут. Она усмехнулась: «когу́т» по-польски значит «петух», и прозвище, конечно, подходило этой чопорной домоправительнице.

Пока горничная орудовала с ее прической, Джини вертелась волчком. Комната прислуги ей совсем не нравилась – тесная, неуютная; но зато не пришлось тащиться наверх, в спальню.

Когда мучения с волосами наконец закончились – Когут заплела две тугие косички, – она пулей помчалась на второй этаж, в свою комнату. Войдя, улыбнулась, окинув взглядом стену, уставленную полками с куклами и игрушками. Ни сантиметра свободного места, и это лишь малая часть ее сокровищ. Несмотря на то что она уже повзрослела, Когут так и не смогла убедить ее расстаться со старыми игрушками. Джини берегла их для Халинки: сейчас сестренка была слишком мала для таких роскошных вещей, но когда-нибудь они обязательно станут ее.

Она присела на край кровати и нежно взяла в руки одну из своих любимиц – фарфоровую голубоглазую куклу, привезенную из Вены. Провела кончиком пальца по гладким стеклянным глазам и мечтательно улыбнулась. Куклы были для нее спасением от ночных кошмаров, в которых вновь и вновь повторялся один и тот же сон: провал на экзаменах в консерваторию. Музыка и фортепиано были для нее не просто увлечением – они составляли саму ее сущность. Проводить каждую свободную секунду за инструментом – вот оно, настоящее счастье.

Голос Когут, зовущий из гостиной, заставил Джини вздохнуть и с грустью вернуть куклу на полку. Спускаясь по лестнице, она как могла тянула время, неторопливо пересчитывая башмачками каждую ступеньку. Схватив яблоко из фруктовой вазы на столике из красного дерева, плюхнулась на мягкий диван.

В гостиной была мама. Она уже облачилась в роскошное вечернее платье, и Когут, задержавшись в дверях кухни, смотрела на нее с нескрываемым восхищением. Мама покачивалась в такт музыке из проигрывателя и, как всегда, самозабвенно подпевала арии Кармен, звучавшей на немецком.

– Ну сколько можно, опять этот немецкий! Поставь что-нибудь персидское. Мне же к роли царицы Эсфирь готовиться, – заныла Джини.

– В ответ на ваш укор станцую для вас…

Джини издала полный разочарования стон и, словно ища убежища, бросилась к роялю. Ей досаждало, что, в отличие от мамы, свободно говорившей по-немецки, эта чужая речь оставалась для нее неприступной крепостью. Сама она, впрочем, толком не понимала, зачем ей сдался этот неблагозвучный язык.

Разговоры о войне в последнее время стали в их семье чем-то обыденным. В течение всего 1938 года в стране царила всеобщая паранойя, но дела у семьи Джини пока шли неплохо. Вечерами радио уверяло о неприкосновенности польского коридора к Балтике, о «картонных» танках Германии, у которой нет ни единого шанса на победу. Напитавшись надеждой, родители поворачивали ручку приемника – и эфир наполнялся музыкой Шопена, куда приятнее разговоров о войне.

Джини как раз исполняла один из любимых шопеновских вальсов, когда к роялю вдруг подскочила Халинка. Схватив сестру за руку, она оторвала ее от клавиш и повлекла к остальным членам семьи. Увидев Юрека в его нелепом льняном кителе, сестры прыснули, но тут же притихли, встретив суровый взгляд Когут. Горничная, словно защитница, приобняла Юрека за плечи и в гордом молчании повела брата через парадную дверь вслед за матерью.

Джини взяла Халинку за руку, собираясь последовать за ними, но на пороге девочек остановил отец. К их удивлению, он не хмурился – напротив, сиял широкой улыбкой.

– Ну-ка, идите сюда, мои маленькие проказницы.

Смущенно переглянувшись, Халинка и Джини послушно прошли за отцом в садовую беседку и опустились на скамейку. Стоял чудесный теплый вечер. Уличные фонари роняли мягкий свет на цветы, превращая сад в маленький рай. Вокруг беседки высились старые деревья, и Джини знала: стоит забраться повыше – и где-то там, за рекой, покажется силуэт Вавельского замка. Празднество было в самом разгаре, его звуки разносились по округе, и ей казалось, что этот гул издает огромный дракон из старинных преданий: обреченный вечно сторожить дворец, он дремлет у подножия холма и громко сопит.

– Итак, уговор? Больше никаких шалостей. Сегодня Йом-Кипур – великий день, когда сердца должны быть полны радости, а не раздора. И не омрачайте жизнь Ядвиге, ей и без того нелегко. А еще прошу вас, забудьте это прозвище – Когут. По крайней мере, не произносите его при ней.

– Но Па! Она не разрешает мне проводить с тобой время, как раньше. Говорит, что я слишком взрослая, что я почти женщина, – с обидой проговорила Джини.

– Возможно, в ее словах есть доля правды. Но сегодня мы будем наслаждаться этим дивным вечером все вместе: и взрослые, и дети, и почти женщины. Идет?

Джини и Халинка с готовностью закивали. Па торжественно поцеловал каждую в щеку, подхватил Халинку, обнял Джини за плечи – и они неспешно двинулись к выходу из сада, чинно шагая мимо ухоженных клумб. Оказавшись на улице, Джини вдруг поняла, о каких шофарах говорил отец: теперь и она слышала их нарастающий гул.

Джини проворно катилась на велосипеде по улицам Кракова, приветствуя каждого знакомого лавочника. Она помахала своему любимому пекарю, и тот радостно улыбнулся ей в ответ. Уютный и спокойный город был совсем не похож на шумные современные мегаполисы, поэтому родители, поглощенные своими заботами, не видели особой опасности в том, чтобы отпускать Джини в школу одну.

Но сегодня девочка сильно переживала, что опоздает. Выйти пришлось позже обычного: Когут снова провозилась с завтраком. Мама усердно наставляла горничную в премудростях кулинарии и домоводства, но до совершенства Когут было еще ох как далеко. Прибавив скорость, Джини вылетела на набережную. Завороженная неспешным течением реки, она на мгновение позавидовала ее безмятежному спокойствию.

На другом берегу Вислы возвышался Вавельский замок. С ровными кирпичными башенками, красной черепичной крышей и множеством крошечных окошек он издалека казался игрушечным. Но сегодня у Джини не было времени любоваться красотами. Бросив мимолетный взгляд на знаменитую достопримечательность, она вдруг вспомнила о драконе из средневековых легенд. Воображение живо нарисовало страшную чешуйчатую голову, выглядывающую из оконца башни, и ярко-зеленый глаз, косившийся прямо на нее. По телу пробежала легкая дрожь, и, подгоняемая страхом опоздать, она прибавила ходу.

Подкатив к школе, девочка легко спрыгнула с велосипеда и растворилась в толпе учеников, облепивших фасад внушительного здания. Сердце радостно встрепенулось, когда она увидела знакомое лицо Митека, а за ним – его родителей. Припарковав велосипед, Джини поспешила к ним.

– Митек, привет. Домашнее задание по математике осилил?

– Еще бы! А ты, похоже, нет? Впрочем, этого и стоило ожидать! Джини, ты не поверишь, но мир школьных предметов не ограничивается уроками музыки. Боюсь, такими темпами ты рискуешь остаться на второй год. Может, стоит задуматься о дополнительных занятиях? И о том, кто мог бы подтянуть тебя по отстающим предметам, – сказал Митек с лукавой усмешкой.

Он легонько подтолкнул ее в бок, и Джини с притворной обидой отмахнулась.

– Митек прав, – мягко заметила его мать. – В нашем доме тебе всегда рады, так что он в любой момент может помочь тебе с учебой.

Их семьи связывала долгая дружба. Родители Митека были для Джини почти как родные; она даже звала их дядей и тетей – и втайне уже считала себя будущим членом их семьи. Оставалось лишь дождаться свадьбы!