Тени Ефремовки

Никита.

Краем глаза я видел, как Алиса взялась за занавес — и в тот же миг зал чихнул сквозняком. Программа концерта взлетела с первого ряда. А следом — чёрная тряпка, живая, с ушастыми крыльями. Летучая мышь — откуда она в апреле? — пронеслась над моей головой, задела волосы и растворилась под потолком, в темноте балкона.

Телефон выпал из рук и куда-то завалился, но я даже не посмотрел.

— Алис? Ты там чего? — сказал я в потолок.

Тишина.

Я встал. Ну вот, опять её ужастики.

— Алиса! Слышишь?!

Она молчала.

Я прошёлся по проходу. Поднялся на сцену по ступеням. Она стояла у занавеса — белая, как мел, глаза закатились, пальцы вросли в бархат. Кукла. Настоящая кукла. Только что дышала, смеялась, читала стихи — и вот…

— Алиса, тебе плохо? Ау! — выдохнул я.

Я позвал её ещё раз. Потом шёпотом. В третий раз — только губами. Она не слышала.

И тогда я взял её за плечо.

Мир сложился пополам. Меня не швырнуло — меня вывернуло наизнанку. Я увидел поле. Чёрное, выжженное, с воронками, похожими на шрамы земли. И девушку. Молодую, в окровавленной косынке. Она сидела у разбитой пушки и сжимала сумку с красным крестом.

— Я ещё не жила, — повторяла она, раскачиваясь вперёд-назад. — Я ещё не жила, я ещё…

Она повернулась. Посмотрела прямо на меня — глаза у неё были как у Алисы. И голос — как у Алисы.

— Передай ей, — сказала девушка тихо, почти неслышно. — Стих не о том, что боялась. Стих о том, что надеялась.

Она улыбнулась.

Мы упали на сцену вдвоём — Алиса и я, как два кукольных паяца с обрезанными нитями. Занавес колыхнулся. Где-то в оркестровой яме затихла летучая мышь. В зале кто-то невидимый выдохнул.

На дощатом полу, там, где секунду назад лежала рука Алисы, осталась маленькая алюминиевая пуговица. Со звездой. Я не заметил. Алиса — тоже.

Мы очнулись одновременно. Не от толчка — от собственного крика. Он вырвался из нас одним горлом, как будто ужас, который мы только что видели, застрял в голосовых связках.

Алиса вскочила на колени. Я откатился к кулисе. Мы смотрели друг на друга и не узнавали — слишком много чужого осталось в глазах.

— Ты это ви… — начал я.

— Заткнись, — перебила она. — Не сейчас.

И закричала снова. Просто чтобы убедиться, что она здесь. Что голос — её собственный.

Я не кричал. Я просто сидел и смотрел на свои руки. Они дрожали. Всё моё тело дрожало. Я, который всегда шутил, всегда прикалывался, всегда делал вид, что мне всё равно, — я сидел на сцене и не мог выдавить из себя ни одной шутки.

В этот момент в торце зала хлопнула дверь.

И я увидел Екатерину Андреевну. Она бежала по проходу — непривычно быстро для женщины, которая никогда никуда не спешила. Каблуки стучали по каждому ряду. Лицо у неё было белое, без привычной холодной маски.

Она влетела на сцену и замерла.

Я не знаю, что на меня нашло. Я кинулся к ней первым — просто вцепился ей в локоть, как маленький. Алиса — следом, уткнулась носом в плечо, колотило её всю.

Екатерина Андреевна — та самая, которую всё село боялось, которая обрывала на полуслове, которая называла детей «бездарностями» — обняла нас. Обоих. Одной левой — меня, правой — Алису. Прижала к себе так сильно, что у Алисы хрустнула спина.

— Тихо, — сказала она чужим, мягким голосом. — Тихо, я здесь.

Мне хотелось разреветься, как первоклашке, и рассказать ей всё. Про поле. Про девушку. Но я не мог. Слова застревали в горле.

— Что случилось? — спросила она.

Я открыл рот. Закрыл. Алиса опередила:

— Мышь. Летучая мышь. Вылетела откуда-то, прямо на нас, мы испугались…

Она врала. И врала плохо.

— Мыши не живут в ДК, — сказала она сухо. — Где она?

— В оркестровую яму улетела, — буркнул я, не поднимая глаз.

Она пошла к краю сцены. Доски скрипели под её каблуками. Она наклонилась над оркестровой ямой, посветила туда фонариком на телефоне. Присела, помотала фонариком сильнее, чтобы спугнуть мышь.

Мыши не было.

Но она что-то нашла. Я видел, как она выпрямилась и сжала в кулаке маленький блестящий кружок.

— Отдышались? Давайте домой, — сказала она уже привычным тоном. — Завтра в шестнадцать ноль-ноль репетиция.

Я спрыгнул со сцены первым. Мне хотелось убежать, спрятаться, забыть. Но когда Алиса задержалась, я услышал тихое:

— Спокойно, вы чего так испугались? Идите домой отдохните! У тебя хорошо получается стих, не загоняй себя.

Екатерина Андреевна

Она не стала рассматривать пуговицу при детях. Дождалась, пока за ними захлопнулась дверь, постояла на сцене с минуту, сжимая находку в кулаке. Потом прошла в кабинет, села за стол, щёлкнула лампой — и только тогда разжала пальцы.

Пуговица лежала на середине ладони — маленькая, алюминиевая, потемневшая от времени. Когда-то она была серебристой, блестела на солнце. Теперь — тусклый серый кружок с выщербленным краем и звёздочкой в центре. Пятиконечной. Советской.

Екатерина Андреевна перевернула её. С обратной стороны — ушко для нитки, чуть приржавевшее. И больше ничего. Ни клейма, ни фабричной отметки.

Она положила пуговицу на стол, откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

В ДК она работала двадцать пять лет. Пришла сюда девчонкой — невысокая, с русыми волосами и горящими глазами. Тогда она верила, что культура спасёт мир. Или хотя бы Ефремовку.

Мир не спасла. Но ДК полюбила. И научилась слышать.

Скрип половиц, гул отопления, свист ветра в щелях сцены — она слышала всё это. Но было кое-что ещё. То, чего не могло быть.

Первые годы она отмахивалась. «Старожилы выдумывают», — думала она. Ну какой призрак в Доме культуры? Это же не замок с привидениями, а клуб в степном посёлке. Но истории повторялись.

Уборщица, которая мыла полы тридцать лет, клялась, что видела в малом зале девушку в белом. «Стоит у сцены, — шептала она, крестясь. — И смотрит. А лица нет».

Петрович, местный шофёр, рассказывал, как ночью заехал в ДК за забытым инструментом и слышал пение. «Не знаю, кто пел. Но голос молодой. И жалобный такой».

Виктория — двоюродная сестра, художественный руководитель, которая никогда не врала, — говорила, что однажды задержалась в гримёрке и видела тень, прошедшую по коридору. «Я окликнула, — рассказывала она. — А она пропала. Как не было». Екатерина Андреевна тогда отмахнулась: «Померещилось тебе, Вика. Спать надо больше».

Она слушала, кивала, но в глубине души считала: всё это выдумки. Пока сама не столкнулась.

Это случилось пару лет назад. Она тогда была помоложе, храбрее и не боялась оставаться в ДК одна. Закончила сценарий уже за полночь, погасила свет в кабинете и пошла к выходу — через сцену, как всегда.

Она уже выключила софиты, прошла за кулисы и направилась к выходу в малый зал. Путь лежал мимо двери в подвал — той самой, что вела в оркестровую яму. Она всегда держала её закрытой. Но в тот день было жарко, и она открыла её, чтобы проветрить здание.

Екатерина Андреевна шла по коридору, когда заметила внизу, на лестнице, странный свет. А на фоне этого света — силуэт.

Она замерла. Воздух стал холодным — не как сквозняк, а как будто кто-то открыл дверь в морозильную камеру. Силуэт был белым. Не серым, не прозрачным — светящимся, как будто кто-то вырезал фигуру из лунного света и поставил на пороге лестницы. Женская фигура. Тонкая. В длинной юбке и, кажется, в косынке.

— Кто здесь? — спросила Екатерина Андреевна. Голос не дрогнул. Она вообще не умела показывать страх.

Силуэт не ответил. Но начал двигаться — вверх по лестнице. На неё. Медленно сначала, потом быстрее. Потом — побежал.

Екатерина Андреевна рванула к двери, захлопнула её и побежала в малый зал. Пронеслась через него и вылетела в фойе. С грохотом захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

В фойе горел свет. Никого не было.

Она быстро схватила сумку в кабинете и, даже не выключив свет, вылетела на улицу. Закрыла дверь и рванула домой.

Она не рассказала. Никому. Но с того вечера всегда запирала дверь в подвал. И со временем перестала бояться оставаться одна в ДК — чувствовала, что тот, кто там бывает, ей не опасен. Но всё равно переживала за детей. Старалась не оставлять их одних в большом зале.

А потом, года через два, она случайно увидела видеозапись. В ДК поставили камеры наблюдения — по требованию пожарной инспекции. Екатерина Андреевна иногда просматривала записи, просто чтобы убедиться, что всё в порядке.

И однажды увидела.

Ночь. Пустой коридор. Тень скользит по стене — без источника, без тела, без ног. Просто тень. Она появлялась из ниоткуда и исчезала в никуда.

Екатерина Андреевна перемотала запись. Посмотрела снова. Тень была.

Она не стала никому показывать. Но с тех пор иногда, по вечерам, специально включала монитор и смотрела. Тени появлялись снова и снова. В зале. На сцене. У занавеса. Всегда в одном месте — у того самого занавеса.

Сегодня это «что-то» тронуло детей. Случилось именно то, чего она боялась. Надо же поговорить с ними. Но как?

Она включила монитор и перемотала запись. Алиса стояла у занавеса, замерла, держась за бархат. Никита подошёл, дёрнул её за плечо — и они оба отлетели от занавеса, упали на сцену. Никита трясся в истерике. Они видели то, чего не должны были видеть. Но про мышь они не врали — она действительно была. Появилась в тот момент, когда Алиса замерла, и куда-то исчезла.

Екатерина Андреевна открыла глаза, взяла пуговицу, поднесла к свету. Звезда блеснула тускло, как будто изнутри.

«Почему сегодня? — думала она. — Почему они? Раньше призрак не трогал детей. Никогда. Что изменилось?»

Она вспомнила, как Алиса читала стих. Про войну. Про санитарку. «Я ещё, ребята, не жила». И голос её дрожал — не свойственно Алисе. Она обычно напористая, громкая.

Может, она «это» видела? Может, ей показалось? Или «оно» показалось ей? Может, поэтому она замерла?

Мысль была такой дикой, что она тут же отбросила её. Невозможно. Чушь. Детям показалось.

Но пуговицу не выбросила — убрала в карман пиджака.

Выключила свет. Пошла домой.

Всю дорогу — через поле, мимо рощи, где шумели акации и сосны — она думала о случившемся. Как же поговорить с детьми? Может, сделать вид, что ничего не было? Детская психика сама всё вытеснит…

«Ещё поборемся!»

Что это значит? И почему эти слова пришли ей в голову?

Она не знала. Но знала другое: завтра она вызовет Алису к себе в кабинет. Спросит. Потому что делать вид, что ничего не происходит, уже не получалось.

Пуговица жгла карман. Она шла по тёмной улице, и впервые за много лет Екатерине Андреевне было по-настоящему страшно.

Глава 6. «Рисунки на скомканной бумаге.

Я проснулась от того, что солнце било в глаза.

Оно просачивалось сквозь щель между шторами, падало на подушку, на стену, на мои руки. Я лежала и смотрела на него — на свет, на пылинки, которые танцевали в нём, как маленькие золотые огоньки. Всё было как обычно. И ничего — как раньше.

Вчерашний вечер казался сном. Я перебирала в голове картинки: занавес, голос, бесконечная сцена, девушка в косынке. Но они не складывались в одну историю — они были обрывками, осколками, которые больно резали, когда я пыталась их соединить.

Я села на кровати и прислушалась. В доме было тихо — только где-то внизу, за толщей перекрытий, слышался голос папы. Он говорил с Даней — монотонно, спокойно, как всегда. Звук доносился приглушённо, будто через вату. Кухня была на полуподвальном этаже, и если дверь в коридор была закрыта, слышно было только обрывки.

Я встала, натянула старую кофту и спустилась вниз по лестнице.

Кухня была просторной — папа называл её «студией». Здесь умещалось всё: большой стол, за которым мы ели и рисовали, старая кровать в углу, куда перебирались, если Даня ночью начинал кричать и буянить наверху, и папин компьютер на отдельном столе. Именно за ним мы обычно смотрели фильмы.

Папа сидел на кровати. Даня валялся за его спиной, уткнувшись в телефон. На столе уже стояла тарелка с оладьями и стакан сока.

— Привет, соня, — сказал папа, не оборачиваясь. — Оладьи стынут. Ешь.

Я села за стол. Даня перестал водить пальцем по экрану на секунду и посмотрел на меня. Я улыбнулась ему. Он не улыбнулся в ответ — но я знала: он меня видел. Этого было достаточно.

В гостиной за ноутбуком сидела мама. Она что-то печатала, хмурилась, поправляла очки. Иногда она поднимала голову и смотрела в окно — на степь, на небо, на ДК, который виднелся за полем. Я видела её профиль, и мне казалось, что она тоже о чём-то думает. Но она не говорила — просто работала.

— Сегодня выходной у нас, — сказал папа, ставя передо мной тарелку с оладьями. — Будем смотреть кино. Ты как?

Я кивнула. Мне не хотелось говорить. Я просто хотела быть рядом.

Пока папа готовил, я помогала — чистила картошку, загружала и выгружала посудомойку. Кожура скользила в руках, пахла сырой землёй. Руки делали привычное, а мысли кружились где-то далеко, в том сером бесконечном зале. Я смотрела на воду, которая текла из крана, и не видела её — я видела ту девушку. Её глаза. Её голос.

— Алиса, — папа коснулся моего плеча. — Ты где?

— Здесь, — сказала я. — Я здесь.

Мы смотрели «Гарри Поттера» на папином компьютере. Папа сидел на кровати, Даня валялся за его спиной, иногда заглядывая в экран, я — рядом, укрывшись пледом. Я смотрела, как тени от деревьев ползут по стене, как свет за окнами становится всё теплее, потом начинает золотиться, потом — оранжевым. Мама иногда подходила, садилась рядом на несколько минут, гладила меня по голове, потом снова возвращалась к ноутбуку.

Папа приготовил ужин. Мы ели молча, но это было хорошее молчание — не то, что давит, а то, что согревает.

Вечером мама закрыла ноутбук, подошла ко мне и села рядом.

— Ты сегодня какая-то тихая, — сказала она. — Всё в порядке?

Я хотела сказать «да». Но не смогла. Вместо этого я просто кивнула.

— Бывает, — сказала мама. — Иногда молчание тоже помогает.

Она обняла меня, и я почувствовала, как её руки пахнут чем-то тёплым, как её дыхание касается моей макушки. Я закрыла глаза и постаралась запомнить это — этот момент, когда ничего не нужно объяснять.

Когда все легли спать, я выбралась из кровати.

На цыпочках подошла к двери, прислушалась. В доме было тихо. Только где-то внизу посапывал Даня, и мама с папой о чём-то переговаривались вполголоса.

Я взяла тот самый плед, что мама подарила на Новый год — с рукавами и большим кармашком спереди. Закуталась в него и села на подоконник.

За окном было темно. Только луна висела низко, и её свет падал на поле, на дорогу, на старый ДК, который стоял там, на холме, как огромный тёмный корабль.

Он был тихим. Но я знала — он не спит.

Я смотрела на него, и внутри меня всё смешалось — страх, любопытство, тоска. Или что-то ещё, чему я не могла дать имя.

Занавес в моей комнате чуть колыхнулся от сквозняка. Я вздрогнула. Но это был просто ветер.

Я сидела на подоконнике и смотрела на ДК, пока луна не скрылась за облаками. Потом встала, открыла форточку — впустить немного ночного воздуха, — и плотно задернула шторы. Легла в кровать и укрылась с головой. Мне казалось, что где-то далеко кто-то шепчет — но я не могла разобрать слов.

И впервые за долгое время мне не снились сны.

Только чёрная тишина.

8 мая.

День перед самым главным концертом. Завтра 9 Мая - выступление. Мы репетировали три дня подряд. Всё было как обычно — я бегала по коридорам ДК, слушала, как Екатерина Андреевна ругается на опоздания, как Виктория Валентиновна вздыхает и говорит «касатики, ну что ж вы так». Занавес больше не звал. Было тихо и не страшно. Хотя первый раз после этого случая, я читала стих чуть - ли не зажмурившись и видела, как Никита цеплялся за ручки кресла, на всякий случай.

И я до сих пор не знала, что это было — сон, галлюцинация, странное совпадение. Я видела их. Тени. Силуэты, которые двигались на сцене, но не имели лиц. Балерина, которая кружилась на одной ноге, хотя вокруг не было музыки. Старая женщина со скрипкой, которая водила смычком по пустоте. Мальчик, который рисовал в воздухе линии, и они распадались, не складываясь в картинку. И девушка в косынке. Та, что повторяла: «Я ещё, ребята, не жила».

Я старалась не фиксироваться на этом всем. Ну было и было! Мы с Никитой, даже не обсуждали это. Просто попыталась забыть и все! Не было ничего!

Екатерина Андреевна, на следующий день после этого происшествия, попыталась со мной поговорить, но я все свела на шутку и она ушла от темы разговора сама.

Потом, как это рассказать - то вообще? Это просто череда картинок и чувств и больше ничего. Там ничего нет - пустота, вакуум. Даже если бы я захотела рассказать, то получилось бы что - то из серии “бам - бам, там - тратам, а потом бах и все”.

Единственный с кем, можно было бы обсудить - это Никита. Но мы как - то негласно, притворились, что все хорошо и ничего не было!

И вот я сидела дома, в комнате Дани, и повторяла стихи.

Даня сидел на полу, как всегда, с карандашами и бумагой. Он любил рисовать, но это рисунками не назовешь— круги, спирали, хаотичные линии, которые никто не мог понять. Иногда я думала: может, он видит что-то, чего не видим мы? Может, его мир — это не пустота, а что-то другое? Но он не мог сказать. Он вообще не мог говорить.

Я сидела рядом, перелистывала страницы, повторяла строки. Даня раскачивался. Ритмично, монотонно.

А потом — я почувствовала.

Что-то изменилось в воздухе. Стало плотнее. Теплее. Как будто кто-то невидимый вошёл в комнату. Я подняла голову. Знакомое ощущение.

Даня перестал раскачиваться.

Он замер. Это было странно — он никогда не замирал надолго. Но сейчас он сидел неподвижно, и его глаза, обычно пустые и рассеянные, были прикованы к бумаге. Я продолжала повторять стих, подумала, что на маме сказать про такие перемены в Данькином поведении.

Он продолжал водить рукой по бумаге и я посмотрела, что там, ведь обычно он не сосредотачивался так долго на одном действии. Увидела и замерла!

Силуэты. Ну такие из серии “Палка, палка, огуречик”. Они были как схемы, просто линии, как чертеж, которые не дорисовали.

Я узнала их.

Вот Балерина - она стояла на одной ноге, ну на одной палочке, палочки - руки в характерной позиции, а это точно юбка - спиралевидные круги, вверху палочек ног. Я узнала её. Она кружилась на сцене, там, куда меня швырнул занавес.

Это похоже на кривой забор, и что - то с ним, он перетекает в какие - то расплывшиеся линии - Мальчик! Он рисовал что в воздухе, линии распадались.

А это же ноты. Они были повсюду — весь листок усеян нотами, мелкие такие как точки с палочкой. Скрипачка, точно. Ее ноты, она же со скрипкой без струн.

Я смотрела на рисунок и не могла дышать.

— Даня, — прошептала я. — Ты их видишь?

Он не ответил. Но его рука продолжала двигаться. Он рисовал что-то в центре — маленький кружок, а внутри него что-то похожее на звезду. Я смотрела и не понимала — что это? Почему он рисует это?

Даня остановился. Посмотрел на меня. Впервые за несколько лет он посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд был ясным, чистым, решительным.

И он произнес звуки. Тихо, невнятно, но — произнес.

— К-л-а-в-а...

Я замерла.

— Что? — переспросила я, не веря своим ушам. — Даня, повтори.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видела — он пытается. Ему трудно, почти невозможно, но он пытается.

Он протянул мне рисунок и начал стучать по листку в месте где был кружок.

— Клава, — нараспев произнес он.

Я посмотрела на рисунок. На кружок. На звезду. Пуговицы на гимнастерках, были такие. На наших костюмах. Со звездой в центре.

Это была её пуговица. Клавы.

— Ты знаешь её имя, — прошептала я. — Ты знаешь, как её зовут.

Даня ушел в себя. Отвел взгляд и начал махать ручками, это называется "стимы" “крылышки”. Все связь с ним потеряна на ближайшее время.

Я смотрела на рисунок, на силуэты, на ноты, на кривой забор, и понимала все меньше. Получается, что Даня это видел? Получается, что я действительно видела то место. Тот мир. Мой особенный брат, который не говорит, который живёт в своём мире, видел это. Он видел теней что там живут.

И если он видел — значит, это реально.

Я сжала рисунок в руках. Внимательно вглядываясь в лицо моего брата.

— Значит, это существует, — сказала я. — Это не выдумки. Это какой-то другой мир. И ты его видишь. Ты всегда его видел.

Даня не ответил. Но он протянул руку, он знал жест “Дай пять” и вот сейчас вытянул вот так руку ко мне. Теплую, сухую. Я почувствовала его поддержку.

Я посмотрела на рисунок, на силуэты, на кружок со звездой. И приняла решение.

— Я попробую войти, — сказала я. — Я попробую войти в этот мир. По-настоящему.

Я не знала, как это сделать. Не знала, что меня ждёт. Но я знала одно: если Даня видит это, если он знает имя Клавы, значит, это не случайность. Значит, это часть меня. Часть нас.

Я обняла его.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо, что показал мне.

Он не ответил. Но я чувствовала — он меня понял.

Глава 2

Мы выкладывались на полную — всегда так, когда знаем, что в зале сидят те, кто помнит. Старушки в цветастых платках, старики с орденскими планками, дети, которые ещё не понимают, что такое война, но уже чувствуют её эхо в каждой песне. Екатерина Андреевна пела так, что стены дрожали. Я читала стих — с надрывом, с той дрожью в голосе, которую не подделать. Девочки танцевали. Всё было как надо. Даже лучше.

И как всегда, мы остались на разбор полётов. Так было заведено. В искусстве никогда нельзя останавливаться, всегда есть куда стремиться, всегда можно сделать лучше, чем вчера.

Екатерина Андреевна прошлась по нашим осанкам, как строгий дирижёр. Она редко хвалила, но сегодня, кажется, была довольна.

— Голос глубже, чем в прошлый раз. Держи спину, не сутулься, ты не старуха.

Это она мне. Я кивнула. Виктория Валентиновна добавила про уверенность и места, на которых мы должны были стоять. В общем, ничего критического. Все молодцы. Но могли бы лучше. Всегда могли бы лучше.

Потом они удалились в кабинет. Я слышала, как за ними закрылась дверь — негромко, но отчётливо. Наш звукач остался за пультом. Он умудряется вычищать звук так, что даже мой голос начинает звучать красиво. Почти профессионально.

Он вышел через минуту. Я услышала, как хлопнула дверь за ним — громче, чем за Екатериной Андреевной и Викторией Валентиновной. Он всегда так закрывал — наотмашь, с размаху, как будто торопился. В коридоре затихли шаги. И зал стал совсем пустым.

Я осталась сидеть на сцене. Прямо в центре, где свет падает мягко, как будто кто-то невидимый гладит тебя по голове. Я смотрела на свои руки. Они лежали на коленях, неподвижные. Я не знала, что с ними делать.

Никита, как всегда, пока старшие не видят, сидел свесив ноги в оркестровую яму. Он обожал это место — там, внизу, всегда было что-то таинственное, как будто тишина жила отдельной жизнью. Девочки — Полина, Юля, Маша — носились по залу, что-то пели, смеялись, и их голоса отражались от стен, возвращаясь эхом.

Я смотрела на занавес. Бордовый, тяжёлый, чуть колышущийся, хотя в зале не было ветра.

Сегодня я читала стих специально — с надрывом, с максимальными эмоциями, вкладывая в каждое слово всю боль, которую только могла собрать внутри. Я думала, она отзовётся. Но она молчала. Если верить Дане, если верить рисунку — молчала та, кого я слышала тогда, в первую ночь. Та, чей голос застрял в стене и ждал. Молчала Клава.

Я вздохнула, провела пальцем по сцене. Доски были тёплыми — как будто здание ещё дышало концертом.

Никита, кажется, чувствовал, что я задумалась. Он резко откинулся назад, оперся на руки и пополз по сцене ко мне на пятой точке. Смешно, неуклюже, по-своему.

— Ты чего опять? — тихо спросил он. — Не слышала ничего?

Я чуть улыбнулась. Надо же — первый раз заговорил о произошедшем. Переварил, что ли?

— А ты чего решил обсудить? — спросила я. — Я думала, мы сделали вид, что ничего не было.

Никита почесал нос. Помолчал.

— Да ты хоть что сделай… Такое не выпилить. Одни эмоции. Картинки. Давай просто обсудим.

Я пожала плечами. Ответов у меня не было. Ровно как и у него. Разве что я уже не была так напугана — после рисунков Дани страха поубавилось. Но понимания — нет.

— Не знаю. Но мой брат рисует их, — тихо прошептала я. — Он нарисовал всех, кого я видела там. И ту девушку, которую мы с тобой видели. Назвал её «Клава».

Я достала из кармана скомканный листок. Развернула его — он был тёплым от моего тела. Положила Никите на колени. Он наклонился, всматриваясь. Я видела его глаза — они бегали по линиям, по силуэтам, по странным кружочкам, разбросанным по бумаге.