Печать Мары: Стрела

Последняя глава

Окончание «Печать Мары: Кольцо Книга II

15 декабря 7178 года от сотворения мира (25 декабря 1669 года от Рождества Христова) выдалось холодным и ясным. Новая изба Силина в крепости Курмыш пахла смолой и опилками. В ней было уютно и тепло. По-домашнему. От чего Николай, бывший гусарский поручик, уже успел отвыкнуть. Он прошелся по скрипнувшему под ним полу и тяжело опустился на лавку. Рана на ноге хоть и давно зажила, но нет-нет, а давала о себе знать. Олеся, его верная Берегиня, бросила на него обеспокоенный взгляд, чуть качнула головой и подошла к печи. Отодвинула заслонку и вытащила из глубины пода тарелку с дымящимися блинами. Сноровисто переставила её на стол, прямо перед Силиным. Он улыбнулся, хотел обнять девушку, но та легко отстранилась.

– Настя, Настенька…

Олеся позвала громче.

– Я здесь.

Настя, дочь Силина, вышла из сеней.

– Ну ты бы хоть разделась? – Олеся широко улыбнулась.

Настя молча стояла, переминаясь с ноги на ногу.

– Я щас.

Девочка двинулась было к печке, где в пространстве между ней и полатями висел кафтан Силина и шубейка Олеси. Но дойти не успела. С улицы донесся какой-то шум. Шум быстро нарастал. Уже были слышны отдельные слова веселой песни, тонувшие в залихватском свисте, смехе, завывании дудок и звоне колокольчиков.

– Уродилась коляда

Накануне Рождества.

За горою за крутою,

За рекою за быстрою.

За горою за крутою,

За рекою за быстрою.

Песня звучала всё громче и громче. За заледеневшим, покрытым белыми узорами слюдяным окном, вихрем промелькнули тени и уже под самым домом загремело.

– Коляда! Коляда!

Ты подай пирога,

Или хлеба ломтину,

Или денег полтину.

Улыбка озарила лицо Насти, глаза сверкнули веселым огоньком. Не успел Силин что-то сказать, как девочка быстро рванулась в сени. Входная дверь хлопнула, и веселая гурьба хлынула внутрь дома, пролетела по сеням и вывалилась, толкаясь и шумя, на простор горницы. Людской водоворот вытолкнул Настю на самый центр. Она стояла, глядя на ряженых широко раскрытыми удивленным глазами.

Силин поднялся навстречу гостям, и одновременно с его движением из толпы ряженых вывалился окрутник с огромной рогатой головой, весь одетый в бычью шкуру. На тряпке, обматывающей голову, были намалеваны большущие глаза и нос с вдетым в него кольцом. Ряженый в личине Быка двинулся в сторону Насти. Та часто заморгала, сделала неуверенный шаг назад, но Бык неожиданно остановился и протяжно заревел. Мужик, стоящий за ним, дернул за веревку, привязанную к бычьей шее. Бык снова было двинулся к Насте, но мужик опять задержал его. Ряженые достали хворостинки и начали стегать Быка. Тот ревел и, спасаясь от ударов, носился на привязи от одного конца горницы до другого.

Неожиданно мужик, державший веревку, выхватил из-за пояса топор и обухом ударил прямо в лоб Быку. Настя вскрикнула, Силин бросился было к ней, а Олеся только и успела всплеснуть руками. Раздался глухой треск. Бык зашатался и стал оседать на пол. На мгновенье все замерли, но тут из-под тряпки с шумом посыпались разбитые глиняные черепки. Толпа грянула смехом. Настя засмеялась вслед за всеми, и только Силин облегченно выдохнул.

Толпа ряженых закружила по горнице. Один из них подскочил к Олесе и запел нарочито дурным громким голосом:

– Как у кочета головушка краснехонька, Таусень!

У Николки-то жена хорошохонька.

Она по двору идет, ровно пава плывет.

Она в избушку идет, ровно буря валит,

Впереди-то сидит, ровно свечка горит.

В пологу она лежит, ровно зайка дышит.

Под натиском ряженого Олеся прижалась в стене. Она пыталась отодвинуться подальше от деревянной личины, с полных острых зубов улыбающимся ртом. Но окрутник всё напирал на неё. Заметивший это Силин подошел к нему и резко развернул к себе. Песня оборвалась, и разом в горнице повисла тишина. И тут на улице легонько зазвенел колокольчик.

Динь-динь-динь… Динь-динь-дин

Тонкий серебристый голосок позвякивал явно в такт чьих-то шагов. Звук всё приближался, хлопнула входная дверь. Силин, Олеся и незваные гости, как завороженные, смотрели в темный проем, ведущий в сени. На секунду колокольчик умолк. В дверном проеме показался цыган, а за ним высокая фигура с волчьей маской на лице. Цыган дернул за веревку, колокольчик звякнул, и волк медленно вошел в горницу.

Тут ряженые как будто очнулись от сна. Оглушающе и надсадно заревели дудки, забил бубен. Волк дернулся, забренчал колокольчиками, словно хотел сбросить с себя звенящее ярмо. ряженые завертелись в хороводе. Окрутник в зубастой маске тоже было рванулся присоединиться к танцующим, но Силин, сам не понимая почему, удержал его. Ритм всё нарастал, ряженые крутились вокруг быстрее и быстрее. Инструменты начали играть вразнобой, мелодия стала распадаться на звуки, превращаясь в какофонию. Ряженные визжали, ревели, орали.

Олеся закрыла уши руками. Силин оглянулся в поисках Насти. Та продолжала стоять посередине горницы, а к ней, переваливаясь с ноги на ногу, приближался волк. Он был всё ближе. Его массивная фигура нависла над девочкой. Серебристый мех начал вставать на загривке. Словно это была не маска… Силин бросился к зверю, но окрутник в деревянной маске задержал его. Он удивлённо обернулся, дернулся ещё раз, но ряженый держал его неожиданно крепко. Николай зло улыбнулся, качнулся, вначале отклоняясь назад, потом быстро придвинулся к противнику, ослабляя его хватку, и резко ударил по держащим его рукам. Ряженый охнул и отпустил руку. Силин быстро схватил окрутника за края маски и попытался её сдернуть. Движение было резким и быстрым. Противник потерял равновесие и упал. Маска так и осталась на нем. Силину показалось это странным, но он не придал этому значения. Важно было другое. Он не дал ему подняться. Придавил упавшего коленом, обхватил одной рукой за шею, лишая дыхания. Свободной рукой Силин схватил маску за длинный выпирающий подбородок и потянул ее вверх. Ряженый захрипел, закашлялся. Его тело забилось, руки засучили по земляному полу в напрасной надежде зацепить оседлавшего спину противника. Силин продолжал тянуть маску, но она никак не спадала. Он удвоил усилия, хотя в его голове уже зрело понимание происходящего. Невероятное, невозможное, но тем не менее реальное.

Окрутник хрипнул ещё раз и замолк. Силин быстро перевернул его на спину.Немигающие, глубоко утопленные в дереве глаза смотрели в потолок. Кривые губы по-прежнему щерились в нелепой, дикой улыбке, обнажив огромные, грубо вырезанные в древесине зубы. Силин провел по маске рукой и тут же её отдернул. Дерево было теплое на ощупь. Теплое, как кожа человека. Силин поднялся, ища глазами Олесю. Та стояла, прижавшись к бревенчатой стене. В глазах у нее стояли слёзы, а грудь сотряслась от беззвучных рыданий. Силин сделал к ней шаг, как за его спиной надрывно закричала Настя!

Силин обернулся на крик. Настя залезла под стол, а волк, настоящий матёрый зверь с отливающей серебром шкуре, пытался достать её лапой. Ряженые, толкаясь и сбивая друг друга с ног, бросились прочь из дома. Силин быстро огляделся. Никакого оружия не было. Он, не раздумывая, схватил лавку и, что есть силы, обрушил её на спину зверя. Лавка разлетелась в щепы. Волк недовольно заворчал и обернулся к обидчику. Силин стоял неподвижно. Отступать было некуда, а сражаться – нечем. Он вытащил из-за голенища сапога ножик. Волк ощерил пасть, как будто в усмешке. У Силина внутри похолодело. Надежды не было. Перед ним был не простой волк, а оборотень-волколак. Человек под звериной шкурой откровенно смеялся, увидев засапожный ножик в руке врага.

Волколак заворчал. Медленно, легко ступая, обошёл Силина с боку и зычно рыкнул. Было время жить, пришло, значит, время умирать. Силин встал в стойку, чуть выставив вперёд нож. Глянул на широкое хищное лезвине. До сердца не дойдет, точно. В глаз. Если удар вообще пройдет. Волколак снова зарычал. Было видно, как под шкурой напряглись его могучие мышцы. Он весь подобрался, готовясь к прыжку.

Но в тот момент, когда он начал приседать на задние лапы, чтобы бросить тело вперед, из кладовки наперерез ему бросилась белая тень. Олеся бежала к Силину, держа в руке его саблю. Волколак смахнул девушку одним движением лапы. Как тряпичную куклу. Берегиня отлетела в сторону и ударилась о стену. Сабля упала между Силиным и оборотнем. Человек оказался быстрее. Николка бросился вперёд и ухватился за рукоять. Волколак попробовал придавить оружие и наступил на него лапой. Зарычал, широко разведя передние лапы с огромными длинными когтями. Оборотень даже не понял, что только помог своему врагу. Силин рванул саблю, и под ногой у зверя остались только ножны. Не давая ему опомниться, Николай бросился к нему прямо в распростертые смертельные объятия. Оборотень не успел достать его зубами, как Силин вонзил ему клинок прямо в сердце. На всю глубину.

Смерть чудовища была мгновенной. Волколак протяжно и тоскливо заскулил и стал валиться назад, на спину. Его тело само сползло с сабли и с грохотом упало на пол. Уже в человеческом обличие. Но Силин даже не глянул на него. Отшвырнув саблю, он бросился к Олесе. Та лежала у стены, как сломанная фарфоровая кукла. Мертвецкой бледности лицо, подогнутая под неестественным углом нога. Под ней всё шире растекалась лужа крови из зияющей раны в боку.

– Олеся, Олесенька…

Силин рухнул перед ней на колени, поднял голову, прижал её к груди. Услышал, как рядом заплакала Настя, но даже не попытался утешить дочь.

– Николка, не плачь… Вода мертвая и вода живая. Жизнь за жизнь.

Она прошептала это чуть слышно. Он и не заметил, как слезы сами брызнули у него из глаз. Олеся с трудом подняла руку. Провела, чуть касаясь пальцами, по мокрой от слез щеке Силина. Ее прикосновения были легкими и успокаивающими. Только после них на щеках Силина остались кровавые следы. Которые он смывал своими слезами. Олеся улыбнулась. В ярко-голубых глазах тоже стояли слезы. От этого они казались бездонными голубыми озерами.

– Николушка… Не горюй, я не оставлю вас… я же …

Она не смогла закончить. Дыхание её прервалось, в груди захрипело. Озерная гладь в очах Олеси подернулась льдом. Взгляд остановился. Голубые озера навек сковал могильный холод.

– Олеся… Олесенька…

Настя бросилась ей на грудь. Силин бережно опустил голову Олеси на пол и закрыл ей веки. Лег рядом с ней, прижался к её волосам. И снова ощутил её запах. Терпких пряных трав и горькой полыни.

– Я не оставлю вас, я же Берегиня…

Знакомый голос прошептал ему эти слова в голове. Силин лежал молча, закрыв глаза. Из-под его опущенных век текли слезы. А рядом надрывно рыдала Настя.

Пролог

Матушке игуменье не спалось. Второй день что-то беспокоило её, не давая покоя ни днем, ни ночью. Лунный свет, пробивающийся сквозь узкое оконце, наполнял келью мягким серебристым сиянием. Грубо отесанные бревна, из которых была выложена стена, отбрасывали странные причудливые тени. Матушка Евсевия зажгла свечу. Пробовала читать, но сосредоточиться на житие Марины Антиохийской никак не получалось. Она сама не знала почему, но судьба Марины, которая добровольно шагнула в пасть дьявольскому дракону, была ей близка. Раз за разом перечитывала она, как дева, перекрестясь, вышла из утробы пожравшего её змея. «Радуйся, Марина, разумная голубица Христова, что победила злого врага! Радуйся и веселись, дочь горнего Сиона, что пришел день веселия твоего, когда войдешь ты с мудрыми девами в чертог нетленный бессмертного Жениха, Царя Небесного!» Но на этот раз чтение не помогло. Игра теней на стене не давала сосредоточиться. Евсевия бережно закрыла книгу, отложила на полочку, которая стояла возле узкого ложа. Быстро накинула на голову апостольник и вышла из кельи.

Ночь была прохладная. Игуменья повела плечами, согреваясь. Огляделась. Старая деревянная церковь Николая Чудотворца, построенная почти сто лет назад, стояла в перевязи строительных лесов. Матушка Евсевия тяжело вздохнула. Работы шли очень медленно. Трудники работали споро и на совесть, не пили. Не то, что монастырские крестьяне, которых она поначалу привлекла к работам. Но всё равно, делали очень уж чинно и неторопливо. Мужчины, пусть и Божьи работники, уже одним своим видом смущали монахинь.

Игуменья обошла церковь справа и пошла было к Богоявленскому собору. Но тут остановившись. В одном из окошек церкви блеснул отсвет пламени. Матушка Евсевия пригляделась. Да нет, померещилось. Она с облегчением перекрестилась, но тут отсвет появился снова. Ох ты, Господи! Игуменья быстро развернулась и заторопилась обратно. Лето было сухое, и она строго-настрого запретила оставлять свечи без присмотра. А тут! Кому вообще пришло в голову ставить их в ещё не освященном после ремонта храме. А может, какой-то трудник лампу забыл погасить? Ух, я ему!

Матушка остановилась на пороге, взялась за ручку, согнулась, тяжело дыша. Уж не девочка так бегать по ночам. Выдохнула и открыла тяжелую скрипучую дверь. Вошла, быстро перекрестилась и остановилась, осматриваясь. Внутри храм был похож на настоящую чащу. Строительные леса занимали почти всё пространство. Струганные жерди, как голые безлистные стволы, тянулись вверх. Их кроны-площадки терялись в полумраке где-то вверху. Косые лучи холодного лунного света пронзали темноту. Тихо. Никаких зажженных лампад, забытых ламп и оставленных свечей. Все-таки померещилось. Ну и хорошо.Матушка Евсевия с облегчением осенила себя крестным знамением. Пошла к выходу, но снова остановилась. Прислушалась. Звуки. Приглушенные, доносящиеся откуда-то издалека. Точно. Это же в приделе Святого Георгия. Это же его видно было от собора! Игуменья решительно зашагала между лесов. Голос стал звучать сильнее. Негромкий речитатив. Старческий, надтреснутый.

– Грешной Литова, сюдовт Литовэ.

Арасель Лuтовань, ладизэ-чиезе

Проклял Литову батюшка,

Прокляла Литову матушка…

Игуменья завернула в сторону придела. Пригнувшись, решительно шагнула в узкий проем. На коленях среди зажженных свечей стояла монахиня.

– Выдадим тебя Литова,

Просватаем тебя Литова, тебя просватаем,

Продадим Литова, продадим!

Так Литову за чужеземца прочили…

– Замолчи!

Голос оборвался. Стоящая на коленях женщина не решалась обернуться. Только лопатки подрагивали под выцветшей от времени рясой. Игуменья подошла к ней и повернула лицом к себе. Тут же отпрянула.

– Как… Как. Это… Ты. Старица… Да как же?

Евсевия отшатнулась. Старица поднялась с колен. Выпрямилась. Игуменья ожидала, что та бросится к ней в ноги, но старица стояла молча. Отблески пламени от свечей пылали в её глазах. Казалось, что это в них горел желтый огонь. А потом зрачки начали сужаться. Пламенные круги вытянулись в овалы, постепенно вытягиваясь по краям. Пока не стали похожи на две пылающие щелки.

– Изыди!

Игуменья крикнула, срывая голос в фальцет. Сделала шаг назад, боясь повернуться к старице спиной. Та стояла неподвижно. Потом заговорила:

– А она попала к Нишке,

Сына бога-молодцу…

– Ты что! Окстись.

Игуменья попыталсяь перебить старицу, но напрасено. Тогда она, пятясь, вышла из Георгиевского придела. Наскочила спиной на угол от лесов. Ударилась, но даже не почувствовала боли. Следом на ней шла старица. Не приближаясь, но и не отставая. И продолжала читать нараспев, как молитву, слова на незнакомом языке:

– Сыну бога-молодцу,

Богу грома и дождя…

Евсевия сделал ещё один шаг назад и запнулась. Под ногами лежал забытый строителями топор. Она быстро подхватила его и выставила перед собой.

– Не подходи, дьяволица. Не доводи до греха.

В голосе игуменье прозвучал страх. Старица только усмехнулась, и пламя полыхнуло в её глазах. Адское. Игуменья ударила, не раздумывая. Когда-то в молодости она была простой крестьянкой девкой и чем-чем, а топором пользоваться умела. Но то ли годы взяли свое, то ли старица оказалась слишком проворной, стальное лезвие только рассекло воздух. Игуменья еле удержалась на ногах, увлекаемая движением удара. Топор ударил в стену и чуть не выпал из её рук.

Евсевия занесла его для нового удара и замерла. Вместо стены удар топора пришелся на икону Богоматери. Кощунственная трещина легла недалеко от лица. Топор выпал из рук. Из глаз брызнули слезы. Как… Как!!!

– Нечестивица! Это всё из-за тебя. Будь ты проклята! Проклята!!!

Голос игуменьи гремел под сводами храма. Старица улыбнулась. Широко и хищно. Не доходя до алтаря, она встала, раскинула руки и запела:– Как Литова собралась-отправилась,

Как Литова собралась-поехала,

Огнями Грома небо наполнилось,

Жаркими молниями земля осветлилась,

Земля, небо потонули в грохоте,

Небо и земля задрожали…

Где-то вдалеке громыхнуло. Потом ещё раз. Уже ближе. Там, снаружи, стремительно надвигалась гроза. Молния ударила совсем рядом. Грохот грома ворвался под своды храма одновременно с ярким всполохом. Игуменья упала на колени. В голову пришел только недавно читанный тропарь Великомученице Марине Антиохийской:

– Агница Твоя, Иисусе, Марина

Зовет великим гласом:

Тебе, Женише мой, люблю,

И стражду Тебе ради…

Старица по-прежнему стояла на своем месте и пела свое. Голоса обеих женщин сливались вместе и, казалось, звучали в унисон. Только грохот грома перекрывал и заглушал их.

– И умираю за Тя, да и живу с Тобо-ою,

Но яко жертву непорочную приими мя,

с любовию пожершуюся Тебе…

– Бог Грома Литову отпустил

И на землю доставил…

Молния ударила в крышу. Из-под купола брызнул фонтан искр. Высохшее за сто лет дерево полыхнуло, как лучина. Огонь охватил деревянную церковь, словно зловещее пламенное чудовище, пробудившееся от долгого сна. Казалось, что все стены вспыхнули одновременно. Языки пламени, словно жадные звери, цеплялись за старые деревянные балки, перескакивали по переплетенным строительным лесам на стены. Дым заполнил внутреннее пространство. Лунный свет едва пробивался сквозь него, создавая иллюзию, будто церковь погружалась в двойственный мир света и тьмы.

– Яко Милостив, спаси души наша!

Отчаянный крик Евсевии потонул в шуме пламени. Он заглушил все звуки, наполняя пространство грохотом, подобным гневному реву невидимого зверя. А потом зверь вырвался наружу.

Монашки, разбуженные громом, высыпали на улицу. Они робко жались вдоль стены сестринского корпуса, молча наблюдая, как горит Никольская церковь. Огонь взметнулся вверх, выше маковки и креста, озаряя темноту ярким, пульсирующим светом. Окутанная ночным мраком, деревянная церковь пылала. Пламя, словно древний дракон, расправило свои могучие крылья. Как аспид, который обвивает добычу, огонь охватил церковь со всех сторон прежде, чем обрушить на нее всю мощь своего огнедышащего дыхания.

Из глубины пылающего здания раздался треск и грохот рушившихся балок и перекрытий. Огненный дракон зарычал, готовясь к полету. Стройный силуэт храма, тонущий в огне, задрожал, накренился и рухнул. К звездному небу взметнулось огромное облако дыма. Дракон рванулся вместе с ним вверх, пряча в черных клубах охваченные огнем крылья. Видение было такое явственное, что монашки, не сговариваясь, бросились на колени.

После обрушения стен огонь быстро погас. Там, где раньше возвышалась церковь, лежали разрушенные остатки, покрытые слоем пепла. Случайные языки слабого пламени временами вспыхивали среди развалин. Стало оглушительно тихо. Только изредка покой пепелища нарушали потрескивание тлеющих углей и шорох ветра. Неожиданно он усилился. Налетел порывом, поднимая круговерть огненных искр. Вместе с ним ожили люди. Отчаянно и тревожно забил пожарный колокол. Монашки и прибежавшие из недалекого лагеря трудники бросились за водой. А ветер уже гнал искры, как пчел из разворошенного улья, на соседский Богоявленский собор!

#

К утру оба храма лежали в пепелищах. Около придела Святого Георгия одна из монашек, разбиравшая завалы, нашла икону. Богоматерь «Достойно есть». Доска почернела от дыма и пламени, а около лика зияла рубленая рана. Чудом уцелевшую икону с почестями перенесли в Алексеевскую обитель. Там через несколько дней она чудом обновилась и замироточила. Кровью. В этот день, 23 мая 7178 года от сотворения мира, за сотни верст от Арзамаса, отряды Степана Разина взяли Астрахань. Русь с новой силой полыхнула пламенем новой междоусобицы.

#

Несмотря на тревожные вести о разинском бунте Курмыш жил своей обычной размеренной и спокойной жизнью. В палатах воеводы не было. Силин сошел вниз по резному крыльцу двухэтажного дома. Остановился внизу, размышляя, где лучше поискать начальника. Солнце снова выглянуло из-за туч. Идти по жаре через весь крепостной двор не хотелось. Силин усмехнулся. Решение пришло, само собой. Он сделал десяток быстрых шагов по солнцепеку. Потом, уже не торопясь, пошел вдоль крепостной стены, скрываясь от солнца в её тени.

Силин нашёл воеводу на Шестёрке. Эта башня о шести углах стояла над Арзамасскими воротами. Ещё на подходе Силин обратил внимание на незнакомого стрельца, который болтал в теньке с городскими казаками. Николай быстро поднялся по крутым сходам и вышел на верхнюю площадку. Петр Макарыч Елагин, курмышский воевода, сидел на табурете у бойницы и на вид был недоволен и озадачен. Увидев Силина, он, не здороваясь, протянул ему свиток.

– На, Николка прочти.

Силин подошел, взял ведомость и быстро пробежал глазами по красивым, похожим на печатные, буквам. Почерк, конечно, у арзамасского писаря был замечательный. А вот содержимое письма… Силин вернул бумагу воеводе. Тот встал с табурета, подошел к бойнице и задумчиво глянул на широкие луга, тянущиеся на противоположном низком берегу Суры. Постояв так с минуту, обернулся к Силину.

– Опять они ратных людишек хотят от нас. А у нас тут три калеки, да четыре инвалида, да мы с тобой. А вот коли до нас воры эти дойдут, а? Что делать-то будем?.. Вот то-то и оно.

Пока воевода проговаривал в голос свои невеселые думы, Силин молчал.

– Ну что молчишь?

– Да вот отрыли на пепелище пищаль свейскую, наладить бы её…

– Да я не об этом, что с этой арзамасской писулькой делать?

Петр Макарыч раздраженно помахал депешей перед Силиным. Тот замолчал.

– Помощничек с тебя. Так, давай собирайся. Поедешь в Арзамас. К Леонтию Палычу, к Шайсукову. Я отписочку сочиню пока, что мол непокойно тут у нас… Мордва, мол, черемисы замышляють недоброе… Ну а ты на словах и добавишь.

– Уволь меня, Петр Макарыч. Дел здесь и вправду невпроворот… Да и еще, – Силин замялся, – Настю хочу в монастырь свести.

Силин замолчал. Воевода хмыкнул, провел рукой по бороде.

– Ну, оно правильно, а то… люди говорют…

Он не успел договорить и осекся. Силин глянул на начальника так, что слова застряли у того в горле. Потом Петр Макарыч пришел в себя и продолжил. Торопливо, как будто извиняясь:

– Ну ты сам же знаешь, и ведьмой её кличут и отродьем упыриным… А тут монастырь. Всё чинно. И от греха подальше…

– Петр Макарыч, да плевать, что люди болтают… В монастырь к монашке-травнице, на учение.

– Вот и я говорю, хорошо это. На ученье. Ты давай тогда с ней. А я кого-нибудь другого пошлю. Вон Алексашку, пятидесятника стрелецкого… Он языком чешет, как баба помелом… А ты давай…

Силин развернулся, чтобы уйти.

– Погодь, а что ты про пищаль говорил?

– На пепелище Угловой башни нашли, засыпало её, видать. Знатная, свейская. Увка обещал направить её.

– Ещё одна пушка – это хорошо, – протянул довольным голосом воевода. – Ты всё тут организуй, а потом, коль охота, Настю вези свою по делам. Прощевай, Николка.

Силин уже спускался, когда Петр Макарыч крикнул ему вдогонку:

– Алексашке скажи, чтобы сюды шел.

#

Силин возвращался домой. Шёл медленно, волей-неволей мысленно возвращаясь к словам воеводы. Настя…сиротинка при живом отце. Меньше года они прожили вместе с Олесей, а дочь Николки прикипела к ней всем своим исстрадавшимся сердечком. А потом та страшная Масленица. Силин остановился и протер глаза рукавом. То ли солнце так слепило глаза, то ли… То ли… Какое к черту солнце, себя то что обманывать! Силин махнул рукой и крепко ухватился за рукоять сабли. Так, что костяшки побелели на пальцах. Выдохнул. Олесю не вернешь. А вот Настя… Отправить её с Курмыша от греха подальше. Не в монашки, нет конечно. В богодельню при обители. Пусть там травами своими балуется, сколь влезет. И слова там плохого за это не скажут. Вот и хорошо. Вот и решил!

Двор встретил его чистотой. Под навесом аккуратно сложены дрова, у колодца свежо натёртый журавль, на веретене воротец скрипит так тихо, что его почти не было слышно. В избе пахло сушёной мятой, хлебной коркой и зольною теплотой печи. Силин вошёл в сени. Снял кафтан, повесил на деревянный крючок, торчащий из стены, постоял у порога, прислушиваясь к дому, как к живому. Треск в брусе, сопенье огня за заслонкой, бледная полоска света на половице. Хотел позвать дочь, но не стал этого делать. Так и стоял молча при входе, наслаждаясь тишиной, покоем и уютом.