Влюблённый Дурак (Щенок)

(Из письма)

– Страдалец будет несчастным в любое время и в любом месте, – твёрдой рукой писал он. – Я не из тех людей. Благодарю за эту холодную закалку.

(Из письма)

« »

Но хуже того, когда выкидывают из сердца. А что гораздо хуже, когда он считал, чтобы хотя бы одной лапой касается этого сердца.

А потом становится гораздо сложнее понять, о чём думают иные люди. Поскольку теперь все думают одинаково. Плохо.

« »

Лилия.

Влюблённый дурак

(А я? А я бегу)

И карта ляжет не моя,

И я не помню веры в счастье.

А только тёплая зима

Меня укроет от напастей.

А я сбегаю, бегу, бегу и вновь,

И убегаю от себя же.

И кто сказал бы, что любовь

На шарфе новый узел вяжет?

И кто повис на нём, а он укрылся

В снежном вечере смешном.

А он то что? А он влюбился,

Когда стоял там под мостом.

Или когда шагал по крышам?

Или писал: «Тебя люблю»?

Как жаль, что не услышит

Влюблённый дурак её: «Люблю!»

Но ты не бойся, его счастье

Его ожидает над мостом.

А я бегу, бегу от напастей

В дальний город, в его дом.

Глава 1

Первый узел шарфа

«Что имеем, не храним»; мало того,

– что имеем, того не любим.

А.П.Чехов

Влюблённый дурак, условно В. лежал в больнице с сентября по май, ну как лежал, его лечили, а он убегал. Здоровьем силён и жаром пышет, да только ухо ни черта не слышит.

– У вас отит, голубчик! – возмущался врач.

Раз в три дня приходило ему одно письмо, которое нашему В. тайком в ночи передавала санитарка.

– Они меня дразнят этими письмами! Должно быть, ради воспрятия духом написаны они, – думал он, – во мне разжигают тоску, в которой горят эти письма желтее рассвета над набережной Невы. Разве я не заслуживаю ответа? Узнать что там у них теперь гораздо проще, чем понять вернётся ли Лили!

Писал дурак ей ответы, словно тайные секреты, рифмовал стихи он под подушкой и санитарке отдавал послушно. А там…

***

Как твои дела?

Напиши мне лично.

А я хожу по дням

в местную больничку.

Как твои дела?

И мои не очень.

Завтра в три часа

друг улетает срочно.

А как твои дела?

Я так и не услышал…

Забор вдоль обходя,

дышу чуть излишне.

Да как твои дела?

А я спешу на зелёный.

На светофоре жду тебя,

почти уже влюблённый…

Всего за три дня изрядно устав в больнице валяться, он подскочил с кровати и начал бадаться! Словно в нём живую силу пробудили вновь! От чего же? Это ли любовь?

– Я здоров! – и тут же схватившись за стреляющее ухо упал на постель больничной кровати, – Ах, кто-бы навестил? Кто-бы пожалел больного Щенка? Нет, с меня хватит. Уж если ахать и охать в припадках болезненных за раненную голову хвататься, то дома. Пусть сыро и темно, уж лучше так, чем одному в больничной палате с тремя такими же больными как и я валяться. Ему бы увидеть Л. и к ней бы побежать, чтобы щенка погладили за больным ухом и дали корма на тарелке столичного ресторана.

– Вам нужны лекарства, я выпишу лист, – сказал врач, торопясь за убегающим пациентом.

– Маменька справится без неразбочивых записок!

К слову, жил наш Владимир совершенно один, кота и того завести не мог, поскольку возвращался домой поздно. С утра до обеда обучался в институте, а затем обивал пороги литературных сообществ. И никуда не попадал, не ценили поэзию его, нашего бедного одарённого дурака. Была сестра в соседней комнате, да замуж вышла и съехала. А родители уж давно отправили его в свободное плавание по реке жизни. Вот и плавает он один вдоль и поперёк Невы.

– И ради кого же рвение? – ухмыльнулся врач, щуря глаз от любопытства.

– Ради поэзии, чего ещё! Вы знаете, я человек нового поколения и унижения не потерплю! Уж лучше дома, чем в больничной каюте!

– Вас портят, а вы и рады! Ведь ваши бумажки не спасут уши.

– А я глазами буду слушать!

– Влюблённый дурак, ну, отпускаю на твою совесть, иди, слушай.

Что ж, наш главный герой, весьма талантливый поэт, и пристрастный чувствами молодой человек, двадцати двух лет. Условно В., разрешается М., при том, позволительно лишь с его слова, поскольку наш герой гордостью обладал чуть выше иного другого. Спешил он по одной загадочной улице Петербурга, окружённой проспектами и спереди и сзади, не сосчитать., – Зачем столько проспектов? Куда по ним шагать? – рассуждал он бубня под нос, брови прямые нахмурив, надменным и беспечным грубя. Нахальный едкий образ, как наполненный тайнами дневник, что под кроватью без обложки, отпечатывался во взглядах прохожих. Суровый взгляд преследовал заведомо прилавки всех витрин, жадно узнавая, порывы каких перемен придут на сей раз.  И всё же одного он не знал, что в силу своего юного возраста он выглядел  ещё слегка непокладисто и угловато, а с мягкой кожи на щеках не сошёл ещё румянец. Взъерошенные волосы небрежно развивались по ветру и чуть большой костюм то и дело распахивался, а он и не замечал, мчал и мчал.

– Не утоните в Неве, Владимир! – раздался голос позади. Он устремился вперёд настолько смело, что чуть не прошёл важную для него встречу! Но не жалей его, он ведь услышал  и даже обернулся.

– Добрый вечер, Э. а я вас не увидел.

– Вам нужно быть повнимательней, мой дорогой Вава́, иначе, не услышит свет ваших поэтических картин сегодня. Да не будем же стоять, нужно быстрее бежать, время вот вот подходит к началу торжества!

Владимир слушал и молчал. Девушка подхватила его за руку и маленькими, но быстрыми шагами поскакала по вымытому тротуару. Э. было около двадцати девяти лет: глаза горят, речь торопливая, фигура стройная, такие как она заводят толпы друзей в любых местах и обществах. И откуда у них столько сил? Как таким по душе всё время быть навиду и дарить себя людям? Остаются ли у них мысли и чувства для себя?  Наш В. любил припрятать для себя. Что они делают, когда приходят домой? Неужели просто ужинают и ложатся спать, посмотрев чего-нибудь? А как же мысль, а как же смысл? Поверхностна ли она внутри так же, как и снаружи? – думал В. пробегая последний переулок перед заветным домом на Рубинштейна.

Вечером улица оживает совсем иной жизнью. Они подошли к дому номер, условно, два дробь…, кхм-кхм, где располагается квартира известной петербургской богемы. Э. и Владимир поднялись по широкой лестнице, отделанной дорогим мрамором. Сквозь большие окна подъезда лился мягкий свет люстр, подчёркивая изысканность истёртого временем и ногами интерьера.

На третьем этаже их ожидала высокая дверь из тёмного дерева. Они вошли в просторную квартиру, поражающую своим размахом и в том же время уютом. Высокие потолки, расписанные сценами античной мифологии, старинная мебель, антикварные зеркала – всё это создавало атмосферу аристократического лоска. Из кухни неслись ароматы блюд, приготовленных специально для вечера, а мелодичные звуки фортепиано сливались с голосами громкого столпотворения красивых людей, создавая всё же упорядоченную песню.

Хозяева принимали гостей в элегантных костюмах и дорогих украшениях. Гостей много, среди них известные поэты, художники, критики и представители высшего света Петербурга. Они свободно общаясь друг с другом выглядели ещё более уверенно и надменно чем прежде. Вероятно, каждый хотел распушить свой хвост блеснув разумом и речью.

– Я пойду к друзьям, как раз проверю готовы ли все к потрясению в вашем поэтическом лице. А ты, Вава́, знакомься, ищи приятелей, может кого-нибудь и найдёшь, – спешно, впрочем, как и всегда, сказала Э. подмигнув в конце, и подхватив теперь уже наполненный бокал, растворилась в толпе. Она называет меня то на Вы, то на Ты, будто и сама не знает кто я ей. Мелочь из кармана, которой она как чужестранка звенит или друг. В силу моего возраста или низкого статуса? – рассуждал наш В. пробираясь среди веселящихся людей в дорогих нарядах. О чувствовал себя чужаком в этом обществе, лишённым знакомств и какого-либо, даже самого незначительного влияния. Он бродил среди людей и ещё более ощущал отчуждённость. И оставаясь незамеченным, медленно бродил между комнатами. Квартира устроена таким образом, что кухня плавно переходит в общий зал, создавая огромное пространство, по которому от окон к двери гулял свежий воздух. Свет фонарных столбов проникал сквозь огромные трёхстворчатые окна, делая помещения ещё более воздушными и лёгкими. В просторной зале гости запросто перемещались и вели бы беседы, даже если вместо облегающих нарядов на дамах был кринолин и пышная юбка сверху. Но теперь именно эта комната ожидала его стихов, ярко-жёлтая залитая светом ламп в абажурах, которые освещали стены с колоннами. Однако пока никто не понимал, насколько необычным окажется этот вечер. В центре главной комнаты стоял небольшой помост, подготовленный для чтения стихов. Именно там ждали гости услышать голос поэта.

Пройдясь по комнатам наш Владимир, наконец увидел Э., однако, не одну. Около стола, уставленного закусками и бокалами, она тепло обнимая, бросала радостный приветственный возглас одной красивой паре. А затем завела разговор с нарядным мужчиной и не менее нарядной молодой девушкой. Среднего роста, стройная, облачённая в платье бледно-зелёного оттенка, которое подчёркивало нежность черт лица и глубину взгляда… О, взгляд! Глаза! Тёмно-карие, почти чёрные глаза вдруг случайно обернулись на Владимира. Открытая улыбка всё также не сходила с её лица, словно она никого не увидела, а просто смотрела вдаль комнаты, позволив глазам отдохнуть. Она привлекала внимание многих мужчин, собравшихся вокруг неё. Держа наполовину пустой бокал, девушка увлечённо беседовала с молодым человеком, стоящим рядом. И только В. обеспокоился о мысли подойти ближе… Как вдруг Э. перехватывая инициативу, подскочила к нему с наполненным бокалом и схватила поэта под руку, увлекая на импровизированную сцену, расположенную в центре зала.

– Читай, Володя, читай громко и уверенно, как богатырь перед битвой! – воскликнула она так выразительно, что каждый гость невольно обернулся на голос. Попытав удачу и обернувшись он увидел ту самую кареглазую девушку, которая смеясь и подхватив за руку друга, шла за ними всего в паре шагов. Владимир заметил, как сердце замерло ровно на мгновение, а потом забилось сильнее прежнего. Удивительно, но именно тогда родилась строки, которые ещё предстояло записать на бумаге:

«Таких прекрасных губ и рук на свете не сыскать,

А даже если б и нашёл, не стал бы целовать!»

Однако насладиться столь вдохновляющим моментом оказалось невозможно. Хозяйка вечера, уважаемая и юркая Э. потянула его обратно на импровизированную сцену, вынуждая начать чтение стихов, вновь отвлекая от того, что захватывало дух и заставляло забыть обо всём на свете.

Остановившись напротив публики, Владимир самым острым образом ощутил неуверенность в собственных мыслях, понимая, что зрители сомневаются в таланте его натуры. Тем не менее, преодолев внутренние страхи и сжав их в кулак, он представил молодое дарование, демонстрируя свою поэзию. И вот из его уст пронзительно и ярко, словно молния в небо пролилось первое стихотворение:

"Поэты – мгновения"

(Зачернован навека)

Каждый вечер пишут книги:

Неги, горести, обиды.

В окнах яркие отливы,

Лампы блещут до утра.

Их труды оценят тихо,

Их труды оценят дико:

Что не труд – то перьями лихо,

Первый лист черновика,

Зачернован навека!

И что же можно было сказать о нём, мой дорогой читатель? Успех! Мгновенный и небывалый успех! Первое стихотворение звучит искренне и эмоционально, вызывая бурные аплодисменты аудитории. Воодушевленный успехом, Владимир продолжил чтение, завоёвывая симпатии присутствующих гостей своими стихами. Молодого человека необычайно вдохновляла одобрительная реакция слушателей, что уверенность в собственных сила росла час от часу. И вдруг глаза!

Владимир стоял посреди шумной толпы, погружённый в собственные ощущения. Казалось, весь мир вокруг сузил своё пространство до единственного лица – её лица. Среди десятков голосов и взглядов он чувствовал лишь прикосновение взгляда тех карих глаз, которые смотрели на него мягко и внимательно, словно что-то разглядывая или ища. Его руки всё ещё слегка дрожали, пока он держал тетрадь с новыми стихами.  Каждый раз, поднимая голову, он ловил тот самый взгляд, обращённый только к нему одному. Этот невидимый луч тепла заставлял сердце учащённо биться. Уже давно никто не смотрел на него так пристально, заинтересованно, словно чувствуя каждое слово и каждую мысль. И вот она услышала следующий весьма юркий и понятный стих:

***

Когда закончу пьесу,

Я буду сыт и рад.

Сегодня ж день и ночь,

Узник я и раб.

(Всем творцам посвящается)

После второго произведения аудитория вновь взрывается аплодисментами, признавая талант поэта. И теперь уже не слыша пылких речей, он вновь искал одобрительный кивок девушки в зелёном платье. Она наверняка понимает меня! – думал он в этот момент, – Общаясь с писателями, поэтами, композиторами и художниками нельзя не знать всю мучительность создания, а потом и коммерции сотворённого. Нет, она меня понимает!

Но публика не хотела отпускать его со сцены. Толпа громко хлопала, выкрикивая просьбы прочитать ещё. Сначала это казалось приятным признанием его таланта, а потом утомительным занятием, которое словно выжимало из него все соки. Однако ближе к полуночи звуки торжества начали затихать. Фортепиано замолкло, голос Э. звучал тише, гасли огни. Тихо, медленно гости покидали зал, оставив Владимира стоять лицом к пустоте. Всё закончилось внезапно, будто праздник ушёл вместе с последней нотой мелодии. В дали самой большой комнаты слышался треск старой виниловой пластинки, который напоминал пылающий костёр в ночной прохладе или зажжённый камин в каком-нибудь старинном доме, украшенном.. чем только ни украшенном: то белой лепниной, то узорами, то цветами.

Он сел на кухонный диван и вдруг начал вспоминать её лицо. Лили часто моргала, показывая свою весёлую натуру и лёгкость нрава. А иной раз её взгляд падал в угол комнаты или окна какой-нибудь кофейни через дорогу. И затуманенными веками он не моргнул, кажется, спустя и час. Конечно, не кажется. Потому что время рядом с ней затянётся как нитка на капроновых чулках.

В воспоминаниях так и прошёл тот вечер. Они не успели поговорить, лишь обменявшись парой взглядов. Хотелось сказать хотя бы простое спасибо, пожать ладонь, почувствовать тепло рук,  увидеть снова те самые глаза. Осторожно пробираясь сквозь толпу, он искал её лицо, надеялся поймать знакомый взгляд, услышать тихое приветствие… Но всё напрасно. Когда он наконец остановился возле выхода, увидел лишь пустой коридор и закрытые двери.

– Эй, Володя, кого ты тут потерял?

Голос друга вернул его обратно в реальность. Рядом стояла подруга, Э. всё такая же весёлая и энергичная, сверкая глазами и  хитро посмеиваясь над своим вопросом.

– Да вот… одна девушка меня заинтересовала…

– Ах, это моя сестра, Лилия. Мы зовём её дома просто Лили. Всегда такая непоседа!  – Э. усмехнулась и игриво толкнула его плечом.

Это прозвучало почти комично, вызывая лёгкую улыбку на лице Владимира. Она махнула рукой куда-то вдаль и добавила тихо:

– И конечно, рядом с ней её неизменный спутник О.

Владимир с надеждой во взгляде спросил:

– Давно они женаты?

Э. вдруг рассмеялась и перебила его вопрос.

– Лили прицепилась к нему ещё со школы, водит его везде с собой на вечера. А чуть что в путешествия, так за ним. Женаты ли? Нет. Она его любит, а он делает вид, что не замечает, холодная у него натура, ничего не чувсвтвует, всё едино.

Девушка успела исчезнуть раньше, чем он мог что-нибудь спросить или сказать дальше. Теперь оставалось лишь идти домой, погрузившись в тишину прозрачной ночи, которую освещали жёлтые фонари. Он стал размышлять о случайностях судьбы и о тех мимолётных взглядах, которые порой меняют всю жизнь. Чью жизнь, спросишь ты меня? Его жизнь. Это случилось случайно, но нарочно. И мы узнаем, насколько – годами ожидая.

Наш Поэт очнулся от мыслей среди прихожей, или так уж и быть, парадной, и ушёл вдохновленный новым чувством, покидая квартиру таким же поспешным шагом, каким и пришёл. Уже на улице, по дороге домой, его охватило чувство глубокого удовлетворения от вечера, сейчас он был уверен, что какие то чудеса на свете есть или это всё обман? Хотя губы всё ещё дрожали от напряжения выступления, чтобы не забыть, он вновь и вновь повторял две заветные строки о Лили, которые сочинил, нет, они сами пришли к нему этим вечером. Пришли вместе с её образом и лицом, таким загадочным и честным, предельно понятным и лёгким, словно на него смотрел сам ангел. А может она и есть мой ангел-хранитель? – спросил себя Владимир. Он вдруг остановился посреди улицы и заметил что-то на красивых оградах вдоль длинного проспекта. Под кожаными ботинками на толстой подошве хрустели пушистые как одуванчики снежинки. На кашемировых плечах коричневого пальто проступила лёгкая седина. Улицу запорошило снегом. Он оглядел весь проспект и вдруг прозрел.

– Удивительно! – сказал он. – Может быть, если верить в чудо, оно никогда не наступит. Но стоит лишь заняться своими мыслями, забыться, потеряться в делах – и неожиданно, нежданно чудо само приходит в жизнь. Как будто его кто-то ждал. А никто и не ждал. Поэтому и пришло.

Удивительно…

Так рассуждая, он шагал теперь по самой судьбоносной улице.

Вернувшись домой, у окна, он достал бумагу и записал первое стихотворение, возникшее после встречи с красавицей Лили:

***

Таких прекрасных губ и рук на свете не сыскать,

А даже если б и нашёл, не стал бы целовать!

Они прекрасны – спору нет, но нет таких, как ваши.

Я буду их лишь целовать, коль вы так прикажете!

Глава 2

Не было возможности влюбиться

Такова наша доля —

любить, несмотря…

Несмотря.

Ваш В.Д.

(Твой Щенок.)

***

Она погасила свой огонь

и сделалась мягче.

Чтобы сердце не лопнуть его,

как иголка разноцветный мячик.

Они встретились случайно, так, как встречаются герои заурядных книг, и всего лишь за пару взглядов понимают о своей любви. Понимают ли? Нет, конечно, нет. Ими движут эмоции, всё, кроме осознания, насколько болезненными могут быть эти чувства. Вопрос же в том, какие чувства испытывает каждый из них? Любовь или что-то ещё? Ведь чувства имеют преступный мотив в том случае, когда слепая любовь притупляет разум. Когда никак нельзя от этой любви избавиться, и в размягчённом стане уже не читается гордость рук. И разве только тряпкой себя можно называть.

***

Я – тряпка, протрите мною пол,

А если не протрёте,

Я утоплюсь в ведре с водой.

Не вспомните об идиоте.

Написал тем же вечером второе стихотворение Владимир, когда вернулся домой с поэтического триумфа. Почувствовав долю отчаяния от разлуки, он тут же бросился в написание строк, которые могли бы приблизить его к ней. Он должен был прийти с чем-то новым, а без стихотворений поэт уже не поэт. А его и незачем приглашать в светское общество, которое нужно было прежде удивить, затем покорить и уже после влиться в него. Он писал и думал о ней.

Лили была девушкой яркой и обаятельной, вокруг неё то и дело кружили поклонники разного возраста и сословий. Но среди всех её поклонников лишь один сумел привлечь внимание девушки настолько сильно, что постепенно она стала закрываться от остальных, кроме, разумеется, О. и молодого поэта Владимира. Однако же, О. имел особое место в сердце Лили. Ростом чуть выше неё и одного возраста, он был умён и являлся её давним другом ещё со школьной скамьи. Уже лет семь они общались, и сколько бы Лили в чувствах ни признавалась, имея некоторое равнодушие и холодность, он всё понимал и делал вид, что не видит её любви. Будучи несчастно влюблённой, девушка следовала за О. в поездки и путешествия, а его Лили таскала на триумфальные торжества Петербурга: то музеи, то театры, то званые завтраки, обеды и ужины, и на всех присутствовали они вдвоём. О., войдя же во вкус, и сам следовал за ней, посещая вечера. Именно благодаря нему вечера превратились в настоящие интеллектуальные салоны. Тогда же за столами и рождались новые идеи, которые то и дело успевали записывать и, бывало, зарисовывать как наброски гениальности. Он и сам создавал литературные шедевры, авторством которых почему-то не дорожил. «Гений, он гений!» – говорила девушка о своём друге. «Его труды оценят следующие поколения, не иначе», – сказала однажды Лили.

Они часто встречались где-то так, словно приходили туда нарочно. Он сбегал с пар, и, будучи уже литературно подкованным, иногда забывал об учёбе. И всё же, как только выскакивал из дверей здания и пробегал по скользкой лестнице, тут возвращался обратно – в тяжёлые двери высокого здания. Он знал, что так нужно. Но его жалей. Вечером они все виделись в той же квартире, на улице, где вечерами в любое время года балагурил народ. Последующие встречи с поэтом становились всё более частыми.

В следующий раз они встретились на Вознесенском проспекте напротив главного отеля города. В тёмно-бежевом доме в этот вечер проходил костюмированный бал. Творчество поэта нуждалось в поддержке, и только Лиля начала помогать ему. Благодаря ей директор местного театра, который и устроил торжество, согласился провести вечер поэзии прямо посреди зала. Утром она обрадовала Владимира, а уже вечером они сошлись в танце на балу. Они кружили в танце, но не вместе. Каждый случайным или умышленным образом подхватил под руку другого мужчину и женщину. Они кружили и в передышке между произведениями наконец встретились взглядами и подошли друг к другу.

– Я рад нашей встрече. Мысли о вас не давали мне покоя, – начал Владимир.

– Вы бы пришли намного раньше. Значит, покой всё-таки был, – прервала его Лиля.

– Это иллюзия покоя. Некое подобие.

Они провернули один танцевальный круг и снова встретились. Не в силах сдерживать порыв, Владимир остановился и, отпустив даму, начал читать новое стихотворение Лили. Она остановилась после первых невнятных строк: «Расцветают розы в поле, пламя алое сжигая…» – и, взмахнув рукой, воскликнула, – Постойте! – и тут же продолжила, – Послушайте новое творение юного поэта!

В зале тут же возникла тишина, и лишь в углах всё ещё отражались отголоски музыки. Оркестр остановился, люди в костюмах умолкли в неопределённом ожидании.

И только Лили повторила шёпотом:

– Давай же. У тебя получится, как в прошлый раз.

Посреди огромного зала раздался громогласный голос, льющий трепетное стихотворение.

***

Расцветают розы в поле,

Пламя алое сжигая.

А в горах томится море,

Пламя алое внимая.

Упадёт, как спичка, слово,

Утолит ли думы жар?

И взовьётся поле в небо,

Полыхая от пожара!

Музыка прекратилась, и пышущие жаром гости ринулись к столам с бокалами. Там они и продолжили разговор.

– Знаете, я тут пишу рассказ. Пытаюсь, – сказал Владимир.

– И о чём же твой рассказ? – с открытым интересом спросила Лили.

– Ни о чём, в том и проблема. Мысли, рассуждения, без сюжета и героев.

– Совсем без героев? А от чьего лица рассуждения?

– Моего, конечно. Но я говорю с луной, природой и небом. Со стенами дома, они слышали невероятно много и стали моим собеседником.

– Тогда ты и есть – герой. А все они – собеседники. Подумайте над такой идеей.

– Конечно, благодарю…

Гости сошлись в обособленный круг. И, как полагается общественному этикету, мужчины приложили губы к рукам дам. Мне показалось странным, что один господин не целовал руку, а слегка дотрагивался носом кожи, будто нежного цветка. Ещё более странным я посчитал другой манер. Правая рука… Этикет должен быть ему знаком. Что же это? Ошибка? Он целовал лишь левую руку.

Здесь неожиданным образом присутствовала и Лизавета, моя однокурсница и поэтесса, которая увидела меня издалека. Она растолкала локтями сборище и подбежала ко мне. Не успев сказать ни одного слова, Лиза восхищённо стянула с руки перчатку. Смотрела она прямо, но мимо моих глаз. А глаз, как водится в её роду, подёргивался даже от самого лёгкого волнения.

И что это творится с ней? – подумал я в это быстрое мгновение. И брови мои сами изогнулись домиком. В зале раздались волнительные вздохи.

– Кшесинская?? Вот уж нет. Даже воздух рядом с ней противен! – прошептала Лиза.