Белый халат. Черные тайны

Он говорил гладко, заученно, как диктор, читающий сводку новостей. Но его пальцы нервно теребили дорогую авторучку «Паркер».

Лаптев молчал. Пауза затягивалась. Тишину нарушал только тихий гул с улицы и нервное постукивание ручки Мещерякова по столу. Наконец майор перевел взгляд на Анну.

– Анна Кузьминична, – его голос был по-прежнему тихим, но в нем была сталь. – Вы убирали в лаборатории номер четыре в понедельник утром. Расскажите, что вы видели.

Сердце Анны ухнуло куда-то вниз. Вот он, тот самый момент. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Мещеряковым. В его глазах была плохо скрытая угроза. Приказ. Молчи.

– Я… я убирала, – начала она, и ее собственный голос показался ей чужим. – Пришла, как обычно. Начала мыть пол.

– Что-нибудь показалось вам странным? Необычным? – мягко подтолкнул Лаптев.

– Анна Кузьминична у нас очень добросовестный работник, – вмешался Мещеряков с натянутой улыбкой. – Но, боюсь, она вряд ли может быть полезна. Ее дело – чистота, а не… научные тонкости.

– Ее дело – замечать то, что не на своем месте, – отрезал Лаптев, не глядя на директора. – Это ее профессия. Так что, Анна Кузьминична?

Анна глубоко вздохнула. Она не смотрела на директора. Она смотрела на свои натруженные, узловатые руки, лежащие на сумке.

– Пол, – сказала она тихо, но отчетливо. – Пол у стола Олега Петровича. Он был чище, чем в других местах. Словно его терли. Очень старались.

В кабинете повисла звенящая тишина. Мещеряков перестал стучать ручкой.

– Что за ерунда? – проговорил он, стараясь, чтобы его голос звучал насмешливо, но получилось хрипло. – Чище… Вы же сами его и мыли, женщина!

– Я мыла его в понедельник. А терли его до меня. В субботу или в воскресенье. И терли не просто водой. Чем-то, что оставляет след. И еще… – она набрала в грудь воздуха, – еще там был запах. Странный. Сладковатый, металлический. Запах крови.

– Прекратите! – Мещеряков ударил ладонью по столу. Предметы на нем подпрыгнули. – Это абсурд! Какие-то фантазии пожилой женщины! Николай Васильевич, я не понимаю, зачем мы тратим время на этот… этот бред! У нас есть заключение врача! У человека было больное сердце!

Лаптев по-прежнему стоял неподвижно. Он, казалось, даже не слышал тирады директора. Все его внимание было сосредоточено на Анне.

– Что еще, Анна Кузьминична? – спросил он, и в его голосе прозвучали ободряющие нотки.

– Стул был опрокинут, – продолжала она, обретая странное, холодное спокойствие. Словно не она говорила, а кто-то другой, кто ничего не боится. – На стене, у плинтуса, была свежая царапина. Длинная. Как будто что-то тяжелое отбросили, и оно ударилось о стену. И на самом столе… на ножке… была вмятина.

Она говорила простые вещи. Пол, стул, стена. Но в мертвой тишине кабинета каждое ее слово звучало как удар молота по гвоздю, забиваемому в крышку гроба. Гроба официальной версии.

– Это… это все домыслы! – Мещеряков вскочил. Его лицо пошло багровыми пятнами. – Она ничего не могла видеть! Это клевета! За это есть статья! Я требую прекратить этот допрос! Я буду звонить…

– Сядьте, Сергей Павлович, – голос Лаптева не повысился ни на тон, но в нем прозвучало нечто такое, что заставило директора осечься и медленно опуститься обратно в кресло. – Это не допрос. Это беседа. И сейчас говорит Анна Кузьминична.

Он снова посмотрел на Анну. В его взгляде она впервые увидела не только холодный интерес, но и что-то похожее на уважение.

– Я понимаю, вам тяжело, Анна Кузьминична, – сказал он. – Сергей Павлович прав в одном. Вы простой работник, и вы оказались в очень непростой ситуации. Возможно, вам страшно. Возможно, вы думаете, что лучше промолчать, чтобы не нажить себе бед. Многие бы так и поступили. Сказали бы, что ничего не видели, ничего не заметили. Так было бы проще. Безопаснее.

Анна поняла, что это было не просто сочувствие. Это была последняя проверка. Проверка ее на прочность. Он давал ей путь к отступлению. И ждал, воспользуется ли она им.

Она думала о Вершинине, о его тихой, доброй улыбке. О заплаканных глазах Ирины. О тех страшных словах, написанных корявым почерком на вырванной странице: «Они убили его. Я знаю. Я видела». И она поняла, что пути назад нет. Не потому, что за спиной стоял майор КГБ. А потому, что она сама себе его отрезала в тот момент, когда решила не отворачиваться от чужой беды.