Булавка в виде тюльпана

Осенний ветер тревожил ставни.

Отец усадил меня с пером и бумагой — протоколировать собрание, покуда Айзек в отъезде. Велел: «Пиши внятно. Сегодня вершатся судьбы».

Я примостился в углу кабинета, придвинул чернильницу и приготовился. Дрожал от волнения пуще, чем когда-либо. Поспевать было тяжко, и приходилось просеивать, что записать, а что опустить.

Мистер Бернэм гремел: «…вот и мыкаемся по углам. Запрещаешь народу собираться — получай больше собраний, но тайно».

Мистер Болтон заметил сухо: «Эндрос считает, что так убережется от заговоров».

«Как же. В его совете одни массачусетцы с плимутцами. Другим дорога не по карману уж. Сам себя в угол загнал».

Отец вступил: «Не обольщайтесь. Он предпринял попытку подвести нас под английский стандарт — не вышло. Но будут и иные».

«Не по зубам ему наши законы. Посмотрим, как он прокормит Доминион с пошлин на выпивку».

Я строчил, стараясь не упустить ни слова. Одну кляксу нечаянно размазал — она отпечаталось на моей руке. Буквы расползлись, я зачеркнул, написал заново.

Отец подвел черту: «Будем собираться вразброд. Малыми группами, в разных местах. Так надежнее, что не допустим лазутчика».

Болтон как-то пристально воззрел на него, прежде чем перевести тему: «Мэзер шлет добрые вести. Он и его переговорщики готовятся отправиться в Лондон. Скоро у нас будут все доказательства».

Отец признал неохотно: «Как ни крути, а без "койота" не обойтись».

«Койот». Я записал, и слово легло на бумагу клеймом.

Мистер Уиппл прочистил горло: «Кхм, я знаю одного. Зимой он приведет в Ипсвич рейнджеров Черча».

Бернэм возмутился: «Брат Уиппл! Ты, что ли, лишился разума? Неужто думаешь, прихвостни Эндроса нового заговора не почуют?»

Уиппл защитился: «Типун тебе на язык, брат Бернэм. "Лютый" сам его вызвал».

«Объяснись».

«Изволь. Французы, знаешь ли, не дремлют. Мутят абенаков против нас: англичане, мол, земли ваши отобрали. Те обозлились — и на тебе, набеги на границе».

«И?»

Уиппл развел руками.

Отец вклинился: «"Лютому" велено собрать в Ипсвиче резервное войско для экспедиции в Мэн — ответного удара. Он связался с Кларком, и тот предоставил рейнджеров».

Бернэм фыркнул пренебрежительно: «Да в чины он рвется, "лютый". Наших допек, ныне за плимутцев взялся».

Отец рассудил: «Должен признать — в чем-то он прав. Рейнджеры славятся вольными нравами. А праздные руки — орудие Диавола. Пускай муштрует их. А мы… используем суматоху».

Мистер Уиппл выдержал паузу.

«Ипсвич лопнет по швам… постоялые дворы не разместят целый полк. Что ж… да свершится воля Господня».

По завершении собрания мистер Болтон придирчиво проверил мои записи. Отчитал беззлобно, но без послабления: «Пишешь, как курица лапой. Никуда не годится. Где помарки — перепиши».

Я кивнул и взял новый лист. Но в думах все крутилось «койот».

Сон бежит от меня.

Сон бежит от меня. Сперва дядюшка Кейден на чердаке скребся, как барсук в норе, утепляя дом глиной и ветками. Когда и он затих, из-за стены родительских покоев просочились голоса.

Матери — с произношением, к коему я привык с рождения — выговаривал строки Писания: «…народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом».

Отец молвил бархатисто: «Видишь, Руфь оставила все — богов своих, дом отца своего. Однако не по принуждению. По любви».

Матушка попробовала слово на вкус: «Оставила… сие дальняя дорога. Иной раз чудится, что иду по ней одна».

«Не одна. Господь ведет. А я — скромный проводник на твоем пути, моя Агарь».

Я зажмурился, вжался в подушку. Даже индеянку отец неустанно просвещает. А мне — булавка. И все на том.

За стеной вершится спасение иной души. Слушать сие — хуже пытки.

Уборка в свинарнике обычно лежит на слугах, но сегодня что-то переменилось.

Отец призвал меня на подмогу. Я перекидывал солому без усердия. Он молвил, опершись на вилы: «Смотри, засов задвинь. А не то призрак скотоложца придет, что праздных мальчиков в свиней превращает».

Я воззрел на него непонимающе, но он улыбнулся — обличая шутку. Я ответил. Он так редко шутил, что я отвык.

Но внутри меня не было веселья. Я наблюдал, как отец трудится, не покладая рук.

Когда любишь — накормишь детей и животину, даже коли сам валишься с ног. А я? Как отец нуждался в подспорье, явился лишь на третий оклик, отлынивал.

Сие ли не доказательство словам старейшин — не дано мне любить?

Когда я нагнулся за ведром воды, из кармана выпала монета. Чужая, с профилем французского короля. Я застыл в нелепом поклоне.

Отец замолчал. Вилы в его руках замерли. Вопросил: «Что сие?»

Я пролепетал: «Н-нашел… на берегу. Еще летом».

Отец вторил: «На берегу… где именно?»

«У скалы, что как коровий язык. Мы… то есть я, лазал там, искал развалины заброшенных колоний».

В дверях возникла хрупкая фигура матери, услыхавшей наши голоса. Отец обернулся на нее, и она потупилась.

Я ждал выволочки за то, что утаил. Но отец лишь задумчиво забегал глазами, будто читая строки в своих думах.

«Выходит, они уже тогда там шныряли. Прямо за стеной миссии. А я… своими руками вас туда…»

Он умолк, рассматривая монету.

«…и ты ничего не видел? Никаких чужих челнов? Никого, кто говорил бы на странном наречии?»

Я покачал головой.

«Никого. Только наши. Мы просто бродили по лесу».

Пока отец не ушел, я отважился спросить: «Мы… Вы… больше никогда не позволите нам поехать, сэр?»

Мне так хотелось вновь вдохнуть аромат вареной кукурузы, что окутывал деревню матери, повидать дядю Джозефа, поучиться у него охоте на рыбу с копьем…

Отец неожиданно возложил руку мне на плечо.

«Поедете. Непременно. Но сперва… вышибем папистов обратно за Сагадахок. Дабы вам ничего не угрожало».

Впервые за долгое время в его речах сквозил не холод, а… трепет?

Нашу беседу прервали явившиеся приставы.

Отец чеканил слова: «Сия земля и дом на ней — собственность семьи Миллз. Так было, есть и будет».

Он выставил руку Айзеку, и тот вложил в нее папку с документами. Отец порылся в бумагах, извлек дарственную и развернул перед нотариусом.

«Вот. Мое право владения. Приобрел его честно, дав клятву свободного человека».

Он владел собой, но я улавливал нотки раздражения.

«Позволите?»

Нотариус, нацепив очки, бегло окинул текст, повернул лист к отцу и ткнул пером в низ страницы, где стояла подпись губернатора Леверетта.

«Видите ли, мистер Миллз. Мне жаль, но дарственная составлена с изъяном. Подпись заверило упраздненное правительство. Печати Его Величества на ней нет. Власти колонии бренны, а король — вечен. Посему документ не имеет силы. Вам надлежит пройти подтверждение».

Он выудил из портфеля договор аренды.

«До тех пор, увы, распоряжаться землей по собственной воле Вы не в праве. Прошу ознакомиться с договором, скрепить его подписью и вносить плату ежемесячно».

Айзек перестал дышать. Я — тоже.

Отец уточнил, знакомясь с договором: «Налогов мало? Ныне и аренду собственного дома платить?»

Он похлопал по карманам.

«Какая досада. Пера я с собой не взял».

С сими словами он вытер о договор перчатки, перепачканные в свинарнике, скомкал бумагу и забросил ее между очковых линз нотариуса.

«Убирайтесь. А не то толковать будем с раскаленной кочергой».

Мы вернулись в дом. Стыда не было — меня распирала гордость за отца.

Я хихикнул, вспомнив урок истории мистера Роджерса о некоем джентльмене по фамилии Мэйсон, коего нью-гэмпширцы швырнули в очаг за посягательства на их земли.

Отец молвил: «Запомни, Уильям, дом мужа — его крепость».

В кабинете он плеснул себе сидра и уселся играть на лютне. Моего присутствия не замечал.

Уже раскрыв было рот, я умолкнул: меня заинтересовали бумаги с моими домашними заданиями на столе отца. Из папки выглядывал уголок листа, на коем красными чернилами была обведена пометка «Х». Я сощурился и разобрал сноски витиеватым отцовским почерком: «Лгать любит. Совесть не грызет. В речах сбивчив — двух вопросов довольно, дабы запутать. Мир видит черно-белым. Ответственности бежит. Мечтатель. Негоден».

Первые ноты музыки вывели меня из оцепенения. Я переминался с ноги на ногу, зная, что благоразумнее было бы оставить отца в покое. Но пытливость во мне пересилила.

«Оте… сэр, кто такие "койоты"?»

Он посуровел.

«Ты что… снова подслушивал? Уильям, то, чем ты занимаешься, именуется шпионажем. Карается виселицей!»

Потом добавил тише, беспристрастнее: «…все же старейшины не ошиблись на твой счет».

Я дернулся, как от пощечины, и отвел взгляд. Отец дрожащей рукой провел по волосам и тяжело выдохнул.

«"Койотами" зовут тех, кто торгует с французами в обход королевских запретов. Покрывает преступников, беглых слуг, индейцев. Именно "койоты" помогли исчезнуть в Нью-Джерси убийце Чарльза Первого».

Гнев его поутих, но для меня сие было подобно листу подорожника на глубокую рану.

Все же я не удержался: «Сэр… сие из-за них французы стали забредать к нам?»

Отец ответил не сразу.

«Отчасти. На границе их много. "Койоты" роют норы, по коим сюда проникают шпионы и смутьяны».

Он взглянул в окно.

«И самое скверное: никогда не знаешь, на чьей они стороне. Вот торгуют с французами, а завтра — донесут на англичан, коли выгодно».

За дверью раздалось резкое «кхм-кхм», следом — гулкий стук, от коего вздрогнула ручка. Дядюшка Кейден.

«Сэр, к Вам…»

Толком не представленный, «лютый» ворвался с индейцем-бегуном. Барбара юркнула с лестницы, потянула меня за рукав. Но я выбежал в коридор и прильнул глазом к замочной скважине.

«Лютый» прохрипел командным тоном: «Миллз. Дело государственной важности. Без церемоний».

Швырнул на стол депешу: «Читайте. Приказ губернатора Эндроса».

Отец зашуршал бумагами.

«…привести ополчение в состояние полной боевой готовности… надлежит собрать войска из окрестных городов для экспедиции в Мэн… предоставить отчеты о маршрутах для переброски подкреплений… вызвано вероломным нападением французских сил с союзниками. Запад Нью-Йорка... есть прямая попытка разорвать союз с ирокезской силой... промедление приравнивается к измене».

Бегун вставил ремарку: «Все случилось на моих глазах, мистер Миллз. Дым до небес, крики… французы с абенаками — словно саранча».

Сердце билось так громко, что, быть может, его было слышно в кабинете. Я помнил, что саранча делает с полем.

«Лютый» вернул слово: «Рейнджеры капитана Черча встанут в Ипсвиче для подкрепления и отдыха. С ними будут индейцы. Вам, Миллз, с ними работать. Смотреть, дабы они не перерезали друг друга и не разбежались по домам».

Внутренности сжались, когда мне показалось, что отец заметил меня. Через замочную скважину — быть не может!

Однако он подозвал слугу и что-то шепнул ему на ухо. Дядюшка Кейден вышел из кабинета, подхватил меня и понес вниз по лестнице.

«Пойдемте-ка, сэр».

Я, взбудораженный, набросился на него с расспросами: «Дядюшка Кейден, неужто война придет в Чебакко? А можно мне взглянуть на "койотов"? А можно…»

Слуга мягко приструнил меня.

Ранним утром матушка помогала мне собираться на занятия.

Воздух был свеж и туманен. За окном серебрились последние увядающие листья.

Барбара вздохнула: «Эх… как там отец? Матушка, почему нам нельзя с ним на съезды?»

Матушка аккуратно расправила складки на моем воротнике.

«Потому, дитя мое, что ваше дело — учиться. А дело отца — обеспечить нам мирный кров. Так что не сетуй на скуку. Вознеси молитву, дабы труды его увенчались успехом».

Барбара приуныла, но вновь встрепенулась: «Матушка, а как вы с отцом повстречались?»

В черных глазах матери мелькнула озорная искорка — такую я порой видел в собственном отражении.

«О… боюсь, сия история не прибавит чести вашему отцу, дети мои».

Барбара подперла голову руками: «Тем интереснее!»

Я тоже оживился. Редко матушка была такой — не смиренной женой советника, а дикаркой с необузданных берегов.

Она сдалась: «Что ж. В те дни мой брат, ваш дядя Джозеф, служил бегуном. Нес важную переписку. И вот напал на него молодой сорванец, намереваясь выхватить сумку…»

Заколола мою накидку булавкой-тюльпаном.

«…Джозеф схватил его за руку и как закричит! Я выбежала на шум, а там брат, готовый пронзить нахального лиса вилами. Ох, что с ним сталось бы, не вступись я за него…»

Барбара хихикнула: «Всыпали бы розгами?»

Я едва выдохнул: «И сие — наш отец? Он был… бедокуром?»

«О, еще каким! А уж как он с соседом нашим, мистером Эндрюсом, кутил… пьяные дебоши устраивали, что весь Чебакко стонал… пока ему не пригрозили изгнанием из колонии, коли не остепенится».

Мы с сестрой ошарашенно переглянулись, не понимая, говорит ли матушка правду или небылицу. На душе отлегло: выходит, отец и сам в юности вел себя не лучше меня! С той лишь разницей, что он взялся за ум.

Матушка ухмыльнулась бесстыже и уселась наставлять дочь в вышивании кружев. Напутствовала меня: «Ступай, сын мой, дядюшка Кейден ждет. И запомни: Бог видит все. И то, что сокрыто под черным дублетом».

Ученики молились о ниспослании веры осиротевшей пастве преподобного Коббета и Божием благословении новому пастору Хаббарду.

Я считывал их одухотворенные лица и тщетно пытался им подражать. Но в уме, словно диавольское наваждение, вставала иная картина: как отец, углубившись в чтение, не заметил полуоткрытую дверь сарая и вошел в нее так усердно лбом, что книга взмыла ввысь.

Колени пылали от долгого стояния на протертом полу, и с каждым моим ерзаньем половица предательски скрипела.

Когда же нелепый смешок вырвался у меня из груди, я, не в силах терпеть боль, опустился на краешек скамьи.

Гул копыт донесся издалека. Дети разом вытянули шеи к окнам, замерли.

Я не выдержал. Стал вертеться, шептаться с соседями по скамье, тыкать пальцем в сторону улицы. Мистер Роджерс стукнул указкой по столу. Дети втянули головы в плечи.

Но меня сие не остановило. Я, позабыв о приличиях, сорвался с места и подбежал к окну, распахнул ставни.

Встревоженные горожане выходили из домов. Над Ипсвичем повисла тишина, нарушаемая лишь цоканьем подков о мостовую и ржанием коней.

Мимо школы промчал рейнджерский отряд — не менее двух дюжин с индейцами, коли верить глазу. Отец говорил, что саконнеты — союзники, но выглядели они пугающе.

За спиной зашевелились — другие смельчаки поднялись, дабы тоже взглянуть.

Учитель рявкнул: «Сидеть!»

Другие сели. А я остался. Не мог оторваться.

Энсин нес вымпел с крестом Святого Джорджа и четырьмя мужами на коленях с пылающими сердцами в руках.

Боль от розог пылала на бедрах, но я терпел, глядя на солнечные зайчики на полу. Мистер Роджерс, довольный смиренной тишиной, развесил перед классом карту колоний.

Мальчишки рядом шептались. Я навострил уши.

«…дед говорит, французы все ближе. Жгут, грабят…»

Внутри меня что-то екнуло. Война — не вымысел. Она там, за холмами. Настоящая.

И подумалось мне: что, коли уйти туда? Унести позор подальше от дома, посвятить себя бравому делу.

Идея была безумной. И подстегивала к действию.

Я наклонился к близнецам, Джеймсу и Обадайе, что сидели позади. Шепнул: «Они уехали к дому собраний. Сейчас или никогда».

Джеймс усомнился: «Но как мы уйдем?»

Я дернул плечом: «Обадайя может прикинуться, будто на него накатила дурь».

Кто мог подумать, что он послушается без колебаний!

Он издал звук, похожий на предсмертный хрип, мешком повалился на пол и забился в судорогах. Сие было столь убедительно, что мороз пробежал по коже — не Сам ли Господь поразил его за мой греховный умысел?

Но когда перепуганный учитель бросился к нему с молитвой на устах, теряя на бегу шляпу, мои сомнения утонули в пьянящем чувстве победы. Мы с Джеймсом выскользнули в пустой коридор.

Угол дома загораживал обзор, но кое-что нам удалось разглядеть.

«Лютый» стоял навытяжку у крыльца дома собраний. Осанка ровная, подбородок высоко. Стукнул ребром ладони себе по плечу. Новоприбывший лейтенант и его рейнджеры спешились.

Я затаил дыхание в предвкушении.

Капитан шагнул вперед, встал с лейтенантом усы к усам и молча уставился в глаза, как вожак своры, утверждающий свое главенство. Лейтенант выдержал его натиск. Затем «лютый» приблизился к энсину, вырвал вымпел Плимута из его рук и воткнул в землю у ног своего сержанта. Лишь тогда он медленно кивнул лейтенанту козырьком шляпы и, развернувшись на пятках, удалился.

Лейтенант взмахнул рукой, давая рейнджерам вольную. Сам он оглядел улицы Ипсвича по-хозяйски — точь-в-точь как пират на палубе захваченного корабля.

Отец вернулся со съезда сумрачный, безмолвный.

Мистер Роджерс донес ему о моих проступках. Я ждал гнева, наказания. А получил ту же усталую кротость.

Он не спросил, за что меня выпороли. Не посадил читать Библию. Лишь стянул мои брюки, дабы убедиться в следах от розог. Я стоял перед ним, не зная, куда деть глаза.

Он устал от меня. Принял, что я — бич его.

На душе стало горше полыни.

Отец сел за стол, макнул перо в чернильницу и вывел краткую записку. Протянул ее мне.

«Ступай. Разбуди дядюшку Кейдена. Скажи — собираться. Доставьте приглашение лейтенанту. Рейнджеры расквартировались в "Спарксе"».

Я сложил записку и сунул за пазуху, даже не заглянув в нее. Выбежал вон, радостный, что есть повод покинуть дом.

Дядюшка Кейден шагал позади — он не поспевал и приваливался с кряхтением на больное колено.

Ипсвич, всегда такой чинный и благочестивый, вывернули наизнанку. Жители жались по углам — чужие в собственном городе.

У колодца рейнджеры мылись в одних рубахах — мокрых, прилипших к телу. Один задрал подол и утер лицо. Жены отворачивались, прикрывались передниками, но одна замерла, обернулась — и тотчас получила подзатыльник от старшей спутницы: «Не гляди, бесстыжая!»

Дальше — у телеги, перегородившей полдороги — двое выгружали бревна. Бранились так, что у меня уши закладывало.

«Да возьмись ты, елки-моталки, за конец как надо! Дубина стоеросовая!»

«Сам берись, коли такой умелец!»

Первый поскользнулся, заехал бревном второму по плечу. Тот взвыл, но не обиделся — расхохотался и вытер пот рукавом. Решил: «А завтра к гуди Дэйн завернем. Крыша у нее того… прохудилась. Замерзнет, бедняжка, в холодину такую».

Второй согласился: «Дело говоришь. И дров ей наколем».

Дядюшка Кейден покачал головой.

«Каковы богохульники, но намерения добрые. Неисповедимы пути Господни».

Я старался глядеть себе под ноги, но взор то и дело любопытно поднимался. Иные шарахались от чужаков, как от чумных: «Господи, помилуй. Что за нашествие?»

На крыльце ординария дядюшка Кейден тяжело опустился на скамью.

«Иди, я тут подожду».

Я толкнул дверь. От духоты внутри сперло дыхание. Ординарий походил на зверинец: всякий вытворял, что душе угодно, и никому не было дела до приличий.

Рейнджеры и индейцы играли в кости, не обращая внимания на отца Джона Джеффри, что силился вразумить их: «…ибо сказано: и не упивайтесь вином, от коего бывает распутство; но исполняйтесь Духом…»

Кто-то шлепнул кости о стол и заорал: «Моя взяла!». Индеец молча протянул кружку соседу под носом у распинающегося англиканца. Местные, что осмелились зайти, засели по углам с поджатыми губами.

Я протискивался между столами и старался не наступать никому на ноги. Некто задел меня локтем и бросил: «Малец, не мельтеши!» — но не зло, без угрозы.

Лейтенанта я нашел в дальнем конце, у окна. Он тасовал карты, глядя перед собой. Облачен был в добротный кожаный кафтан и рубаху с кружевными манжетами. Шнурки не затянуты, и из-под ворота выглядывала грудь — волосатая, темная, как у кузнеца.

Я хотел молвить что-то, но неловко протянул записку и промямлил лишь: «…Вам послание».

Лейтенант развернул, ознакомился с текстом и сжал бумагу так, что она затрещала. Но тона не повысил, не прикрикнул: «Передай — буду».

Аудиенция окончилась, и я поспешил удалиться.

Вот так норов: не рычит, а все равно не по себе.

На крыльце я выдохнул. Внутри все кипело — и опасения, и сомнения, и странная тяга к сим пришельцам. Из-за закрытой двери все еще сочились гул, брань, смех и чей-то пьяный напев, пытавшийся тянуть псалом.

Дядюшка Кейден поднялся, огладил меня по затылку одобрительно, и мы ушли.

Отец позволил мне присутствовать — опасался, что стану подслушивать.

«Жаждать того, что не предназначено твоим ушам — гордыня, Уильям. Грех наитягчайший».

Двери распахнулись с пинка, и я подскочил. Лейтенант вошел с тремя рейнджерами и тотчас нашел глазами отца.

«По какому праву ты вызываешь меня, как своего цепного пса, бывший комиссар?»

Отец велел сурово: «Сядь, Хукер».

К моему изумлению, лейтенант подтолкнул стул ногой и уселся, ерзая на слишком тесном для его стана сиденье. Его люди остались у стены.

Отец начинал кипеть: «Поприличнее сядь».

Хукер не сдвинулся.

«Мне и в седле сидеть, как леди?»

Отец потер над бровями.

«Ваше поведение в городе недопустимо».

Лейтенант дотянулся до стакана с сидром на подносе.

«Неужто? Пьяных дебошей мы не чиним, гостеприимством не злоупотребляем, местных оберегаем. В полях помогаем».

«Вы не подчинились капитану регулярных войск — сие объяснимо. Но орать под его окнами бранный гимн Королевства? Он уехал жаловаться губернатору. Теперь у всего отряда будут неприятности».

Вот и прояснилось, куда в последнее время задевался «лютый», и отчего Айзек ходит и искрится ликованием.

Отец сцепил руки в замок.

«Праотцы в гробах переворачиваются, глядя на тебя. Близость к Род-Айленду так сказывается? Испорченное поколение шестидесятых».

Хукер фыркнул: «У вас свои праотцы, у нас — свои».

Отец без слов согласился с какими-то своими думами.

«Ясно. Баптист есть баптист».

Прозвучало, как вердикт врача.

Билл аж поперхнулся возмущением и не сразу сложил слоги во внятные слова.

«Слушайте… так замните дело в окружном суде, коли мните себя важной персоной. А миндальничать с королевским лакеем — увольте. Уехал — и попутного ему ветра».

Вмешался констебль Дин, что стоял позади отца: «Дерзишь старшему по званию».

Хукер прояснил: «И какую власть надо мной имеет советник по индейским делам? Или тоже возомнил себя королем?»

Отцу сие не понравилось.

«Ты всерьез сравниваешь меня с королем?»

Я затаил дыхание. Вот бы он признал, что я — просто дар судьбы по сравнению с сим буяном…

Хукер отступил: «Буду служить под твоим командованием, когда станешь значимее своих отцов-основателей».

Отец проворчал: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю…»

Констебль сгладил углы: «Жениться тебе пора, Билли. Жена норов твой уравновесит да в благое русло направит».

Отец возразил, оглядывая Хукера с ног до головы: «Ни один благочестивый отец не выдаст за него дочь. Сними кружева, не позорься».

На сей раз Билл не смолчал.

«Так… вот что, папаша…»

Договорить он не успел: один из его рейнджеров пнул ножку стула, указывая вправо. Там в дверном проеме стояла Барбара с кружевным платком в руках.

Тон Хукера смягчился: «Юная леди. Доброго дня. Сие мне?»

Барбара кивнула, мило улыбнувшись, и протянула платок.

«Я заметила, что Вы любите кружева. Подумала, может, платок придется Вам по вкусу».

Лейтенант принял дар с почтением — пальцы, привыкшие к пушкам и пороху, бережно коснулись тонкой работы. Он усадил Барбару себе на колено, и сестра доверчиво устроилась поудобнее.