Затмение

— Спасибо, — сказал он. — Хотя, полагаю, это просто мера предосторожности, чтобы подследственный не умер до суда.

— Именно.

Он отпил глоток, обжёгся, подул. Потом поднял глаза и обвёл взглядом церковь — то, что от неё осталось.

— Странно, правда? Мы перестали верить в Бога ещё до Смещения. А теперь, когда мир кончается, церкви снова полны. Не в смысле служб — служб никто не ведёт, — но люди приходят. Сидят. Жгут свечи.

— Свечи жгут для тепла.

— Вы сами в это не верите.

Я забрал у него кружку, завинтил термос, убрал в рюкзак. Поднялся.

— Отдохнули? Идёмте.

Он встал — медленнее, чем садился, опираясь рукой о ступень. Я заметил, что его пальцы дрожат, и подумал: «Не дойдёт». Потом подумал: «Дойдёт. Он жилистый». Потом — третья мысль, совсем тихая: «Зачем я вообще его веду? Участков нет. Тюрем нет. Марта, конечно, есть — но её суд, это просто комната с лавками, где она выслушивает обе стороны и выносит вердикт, который некому приводить в исполнение, кроме меня». Я был полицией, конвоем и палачом в одном лице, и это знание давно не вызывало во мне ничего, кроме усталости.

Мы вышли из церкви. Снег усилился, ветер поменял направление — теперь он дул в спину, и я ускорил шаг, пользуясь временным преимуществом. До Анклава оставалось минут сорок.

— Знаете, что самое страшное? — спросил Вейл, когда мы проходили мимо опрокинутого трамвая, из которого кто-то давно вытащил все сиденья. — Не холод. Не голод. Даже не то, что мы никогда не узнаем, почему Земля сошла с орбиты. Самое страшное — что мы привыкли. За два года мы привыкли к вечной ночи. К тому, что вода замерзает в кружке у кровати. К тому, что лица прохожих — если они есть — белы от инея, а не от пудры. Мы адаптировались. И это означает, что человек может привыкнуть ко всему. Даже к аду.

— Ад — это другие, — сказал я, не оборачиваясь. — Сартр.

— Я знаю. Я не уверен, что он был прав. Ад — это когда другие перестают иметь значение. Когда сосед по лестничной клетке становится просто источником тепла. Или мяса.

Я промолчал. Он говорил о том, о чём я сам думал последние полгода. О том, что закончилось не когда погас свет, а когда люди перестали стучаться к соседям, чтобы спросить, не нужно ли чего. Когда каждая квартира стала крепостью, а каждый человек — потенциальной угрозой. Я сам стал таким. Я не стучался. Я входил молча и выходил, оставляя за спиной пустоту.

— Вы не такой, как ваш напарник, — сказал Вейл. — Тот, молодой. Томас, кажется?

Я резко обернулся.

— Откуда вы знаете Томаса?

— Я знаю всех, кто на меня охотится. Это не паранойя — это простая предосторожность. Томас Рид, двадцать восемь лет. Брат погиб от передозировки ещё до эпохи Затмения, с тех пор ненавидит наркотики и всех, кто с ними связан. Стреляет без предупреждения. Вы — другое дело. Вы сначала думаете.

— Он мёртв, — сказал я. — Томас. Три месяца назад.

Вейл опустил глаза. Не наигранно — я видел наигранное сочувствие сотни раз и научился отличать. Он действительно расстроился. Или, может быть, просто понял, что его информация устарела, а это профессионала в нём задело больше, чем сама смерть.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Мы прошли ещё немного, и я заметил свет впереди — не свеча, не костер, а ровный, электрический, жёлтый. Анклав. Когда-то это был подземный паркинг под бизнес-центром, но Марта Хейл превратила его в маленькое государство со своими законами, теплицами и генератором, который работал на остатках солярки из баков окрестных заправок. Свет горел только в главном зале — остальные помещения освещались по расписанию, — но даже этот одинокий прямоугольник жёлтого света посреди мёртвого города казался чудом, сравнимым с Солнцем.

На въезде стоял охранник — молодой парень в пуховике, из-под которого торчал ствол помпового ружья. Он узнал меня, кивнул. Потом перевёл взгляд на Вейла, на наручники.

— Открывай, — сказал я.

Он отодвинул засов — трубу, вставленную в пазы, сваренную наспех, но надёжно. Мы вошли.

Анклав встретил нас запахом варёной чечевицы и мокрой шерсти. Вдоль бетонных стен тянулись самодельные теплицы — пластиковые бутыли с землёй, из которых торчала бледная зелень. Где-то плакал ребёнок. Где-то работал генератор — мерный стук, который здесь заменял сердцебиение. Людей было около сотни — они жили в отгороженных одеялами «комнатах», спали на матрасах, принесённых из разграбленных мебельных, и всё ещё пытались выглядеть людьми, а не выжившими.

Марта ждала нас у входа в свой кабинет — бывшую кладовку для уборочного инвентаря, где теперь стоял стол и две табуретки. Она была в старом судейском пиджаке поверх свитера — как будто форма ещё имела значение. Седые волосы забраны в пучок. Глаза острые, не по возрасту, и смотрели они на Вейла с тем особым выражением, какое бывает у людей, которые знали друг друга в другой жизни.

— Элиас, — сказала она. — Не ожидала, что ты попадёшься.

— Я тоже, Марта. Но вот он я в наручниках и в твоей юрисдикции.

— Здесь нет юрисдикции, — она перевела взгляд на меня. — Нолан, ты хорошо подумал?

— У него сто сорок семь подтверждённых смертей, — сказал я. — Только за последние полгода. Я не мог пройти мимо.

— Ты мог. Ты просто не захотел.

Она вздохнула, поправила очки на цепочке и жестом пригласила нас внутрь. Я завёл Вейла в кладовку, усадил на табурет, сам остался стоять у двери. Марта села напротив него, сложила руки перед собой — точно как делала когда-то в зале федерального суда, где слушала дела о корпоративных махинациях.

— Я не буду устраивать процесс, — сказала она. — У нас нет присяжных, нет протокола и нет смысла. Но я хочу спросить тебя, Элиас: ты правда считаешь, что делаешь благо?

— А ты правда считаешь, — ответил он мягко, — что эта община, эти теплицы, эти дети имеют будущее? Мы оба знаем: температура падает на полградуса в неделю. Через год здесь будет минус шестьдесят. Через два — минус восемьдесят. Никакие генераторы, никакие теплицы не спасут. Ты даёшь им надежду, Марта. А надежда в нашем положении — это отложенное отчаяние.

— А что даёшь ты?

— Я даю конец. Не счастливый уж счастливых концов не бывает. Но достойный. Тёплый. Разве это хуже, чем умирать от холода в подвале, вцепившись в фотографию детей, которые умерли раньше тебя?

Я дёрнулся. Он говорил обо мне. Не называя имени, но смотрел не на Марту, а в стену рядом с моим плечом точно зная, что каждое слово попадает в цель.

— Довольно, — сказала Марта. — Нолан, что ты хочешь с ним делать?

Я открыл рот и понял, что не знаю ответа. Я планировал довести его до Анклава, передать Марте, и пусть она решает. Но теперь, стоя в этой кладовке, глядя на этого старика с его тихим голосом, я понял, что никакое решение не будет правильным. Потому что правильных решений больше не существовало.

— Я хочу, чтобы он перестал производить «Аврору», — сказал я наконец. — Остальное как ты решишь.

— Он не перестанет, — Марта покачала головой. — Ты же понимаешь, что он не перестанет. Даже если мы запрём его здесь, даже если ты конфискуешь лабораторию — Синдикат продолжит без него. Формула известна. Производство налажено. Штерн позаботится.

Имя упало в комнату, как камень в колодец. Виктор Штерн. Человек, которого я искал дольше всех. Человек, который превратил смерть в бизнес, а бизнес — в философию. Я не знал, где он. Знал только, что он где-то там, в мёртвом городе, и что каждый флакон «Авроры» ведёт к нему, как ниточка к пауку.

— Тогда я найду Штерна, — сказал я.

— И что ты сделаешь? — спросил Вейл с искренним любопытством. — Арестуешь его, как меня? Отведёшь сюда? Он не пойдёт. Он не я. У него охрана, ресурсы и убеждение, что он — спаситель человечества. Последний гуманист.

— Я разберусь.

— Вы всегда так говорите. «Я разберусь». «Я работаю». А по сути — вы просто идёте в темноту и надеетесь, что рано или поздно она расступится.

Я подошёл к нему, взял за плечо. Не грубо, а просто давая понять, что разговор окончен.

— Марта, — сказал я. — Оставляю его тебе. Решай. Если решишь запереть — у меня есть наручники. Если решишь отпустить... — я помедлил. — Тогда я не знаю, зачем я всё это делаю.

Я вышел из кладовки и пошёл через Анклав, не оборачиваясь. Кто-то окликнул меня по имени — кажется, парень с въезда, — но я не ответил. Я думал о словах Вейла. О том, что надежда — это отложенное отчаяние. О том, что я иду в темноту и жду, что она расступится. О том, что мальчик у свечи спросил меня: «А Солнце правда было?» И я кивнул. Но этого было недостаточно. Кивка недостаточно. Им нужны не кивки. Им нужно Солнце.

А Солнца не будет.

У выхода из Анклава я остановился. Достал из нагрудного кармана фотографию. Анна и Эмили смотрели на меня с бумажного квадрата, истрепавшегося по краям, — смотрели из июля, из того самого июля, когда асфальт пах после ливня и никто не знал, что жить осталось три месяца. Анна смеялась. Эмили показывала язык. Я убрал фотографию обратно. Застегнул куртку до горла.

…

Трое суток после того, как я оставил Вейла в Анклаве, город жил тихо — той особенной тишиной, которая наступает после сильной метели, когда даже ветер выдыхается и затихает, обессиленный собственной яростью. Я использовал это время чтобы проверить старые явки, обновить запасы патронов и дважды обморозить мизинец на левой руке — один раз по глупости, второй по необходимости. Глупость заключалась в том, что я снял перчатку на морозе, чтобы подкрутить гайку на генераторе. Необходимость — в том, что через два дня мне пришлось снять её снова, чтобы наложить шов парню из Анклава, который порезал руку о консервную банку. Врачей в Анклаве не было — Марта делала что могла, но её знания заканчивались на аспирине и бинтах, а мои начинались там, где нужно было резать, шить или вправлять. Я не был врачом, но за два года работы в убойном отделе насмотрелся на судмедэкспертов, а потом — уже после Смещения — прочёл три книги по полевой хирургии, найденные в разграбленном книжном. Этого хватало чтобы вправлять вывихи и накладывать швы, но не хватало чтобы спасать тех, у кого начинался сепсис. Сепсис в новом мире означал смерть — тихую, долгую и без «Авроры», потому что я конфисковал все дозы, какие находил.

На четвёртый день пришло сообщение.

Я сидел в своём подвале — том самом, где когда-то хранил велосипеды и банки с соленьями, а теперь хранил оружие, — когда в дверь постучали условным стуком: три коротких, пауза, два длинных. Я открыл. На пороге стояла женщина, которую я не видел около полугода, — низкорослая, в мужском армейском бушлате не по размеру, с лицом, напоминавшим печёное яблоко. Её звали Кора, и она была одним из немногих связных, которые ещё работали в городе, перенося записки от Анклава к внешним постам и обратно. Работа была опасной и плохо оплачиваемой — но в мире, где деньги потеряли смысл, платой служили консервы и патроны, а это было больше, чем мог предложить кто-либо ещё.

— Нолан Кросс? — спросила она, хотя прекрасно знала ответ.

— Заходи.

Она вошла, стряхнула снег с воротника и протянула мне сложенный лист бумаги. Бумага была плотной, хорошей — такие листы ещё можно было найти в брошенных офисах, но редко, потому что большую часть сожгли для растопки. Записка была написана от руки, чёткими печатными буквами — почерк, который я не узнал, но который показался мне смутно знакомым.

«Нолан Кросс. Вы меня не знаете, но я знаю вас. Если хотите найти Виктора Штерна — приходите завтра к обсерватории. В полдень. Один. — Л.»

Я перечитал трижды. Буква «Л» внизу — инициал, который ничего мне не говорил. Но слово «обсерватория» говорило многое. Обсерватория находилась на холме к югу от города, и я знал только одного человека, который до сих пор туда ходил, — женщину, которую я видел на вечеринках смерти, ту, что читала стихи со сцены. Я не знал её имени, но я помнил её глаза. Тёмные, глубокие, с тем особым выражением, какое бывает у людей, которые смотрят не на тебя, а сквозь — в какую-то точку за твоим плечом.

— Кто передал? — спросил я.

— Женщина. Молодая. Сказала, что это важно.

— Где ты её встретила?

— На рынке. Ну, на том, что осталось от рынка. У неё были замёрзшие ресницы и книга под мышкой. Странная она, улыбалась как-то.

Я кивнул. Кора ещё немного потопталась на пороге, явно ожидая чего-то — платы, благодарности или просто разрешения погреться, — и я дал ей банку тушёнки и кружку горячей воды. Она выпила быстро, обжигаясь, сунула банку за пазуху и ушла, оставив после себя запах мокрой шерсти и вопросы, на которые у меня не было ответов.

На следующий день, в полдень, я стоял у входа в обсерваторию.

Здание было старым, ещё довоенной постройки — массивный купол, облупившаяся краска на стенах, выбитые окна, затянутые фанерой и полиэтиленом. Снег здесь был выше, чем в городе, — ветер на холме наметал сугробы в человеческий рост, и мне пришлось пробираться через них, утаптывая себе тропу. Телескоп, когда-то гордость университета, теперь смотрел в небо слепым глазом — линзы, должно быть, сняли или разбили ещё в первые месяцы, когда мародёры искали всё, что можно продать или сжечь.

Дверь была приоткрыта и я вошёл.

Внутри было темно и холодно — почти как снаружи, но без ветра. Под куполом, в центре круглого зала, горела одна-единственная свеча, и в её свете я разглядел фигуру. Женщина сидела у основания телескопа, поджав ноги, и что-то писала в блокноте, положив его на колено. На ней было длинное пальто — когда-то дорогое, теперь заштопанное на локтях — и вязаная шапка, из-под которой выбивались тёмные волосы. Она подняла голову, услышав мои шаги, и я снова встретил этот взгляд. Тот самый. Пугливый, пылкий, направленный не на меня, а чуть дальше — как будто она видела что-то за моей спиной.

— Нолан Кросс, — сказала она. Это был не вопрос.

— А вы… — произнес я дожидаясь ее ответа.

— Лайза. Лайза Эверхарт. — Она отложила блокнот и поднялась, отряхивая пальто. — Извините за конспирацию. Привычка. В наше время нельзя писать полные имена на бумаге, которую может перехватить кто угодно. — Она замолчала, потом добавила: — Я вас видела, примерно три недели назад. В том особняке, когда вы арестовали доктора Вейла.

— Я помню.

Она прошла к столу у стены — тому, где когда-то лежали звёздные карты, а теперь лежали только осколки стекла и мышиный помёт, — и взяла оттуда термос.

— Чай? У меня настоящий. С бергамотом. Нашла в «Азбуке вкуса» — представляете, никто не тронул, потому что все искали консервы, а чай для них — бесполезный груз. Люди разучились пить чай просто так.

Я взял кружку из ее худощавых рук, у Анны были такие… Чай был горячим и настоящим, как она и обещала, и я почувствовал, как тепло растекается по горлу и ниже, в грудь — туда, где обычно сидел холод, от которого не спасали ни термобельё, ни генераторы

— Вы сказали, что знаете, где найти Штерна, — начал я, возвращая кружку. — Зачем вам это?

— Потому что он хочет встретиться с вами.

Я поставил кружку на стол. Лайза не отвела взгляда.

— Откуда вы знаете?

— Я работаю на него.

Тишина. Свеча потрескивала, и тени на стенах дёргались в такт. Я не двинулся, но моя рука сама собой легла на пистолет — не угрожающе, просто проверяя, что он на месте.

— Не дёргайтесь, — сказала она спокойно. — Я не охранник и не шпион в том смысле, какой вы вкладываете в это слово. Я — лектор. Читаю лекции на вечеринках. О Солнце. О звёздах. О том, что было до Смещения. Штерн платит мне за это — не деньгами, а едой и доступом к обсерватории. И ещё — он не вмешивается в то, что я говорю. А я говорю не то, что он хочет. Я говорю то, что считаю нужным.

— И что же вы считаете нужным?

— Правду. — Она улыбнулась, и улыбка эта была странной — не весёлой, но и не горькой. — Или то, что от неё осталось. Я была астрофизиком. Аспиранткой. Изучала гелиосейсмологию — колебания солнечной поверхности. За два года до Смещения мы зафиксировали аномалии. Никто не придал значения. Потом было поздно. И теперь я — голос. Не учёный. Просто голос.

— И что говорит этот голос?

— Что Смещение возможно — не случайность. Что такие события могли происходить и раньше. Что орбита Земли, может быть, непостоянна в принципе, и мы просто оказались неудачным поколением, которое застало переход.