Заповеди зла. Бог против традиционных ценностей?
- -
- 100%
- +
В 1939 г., когда у власти уже были нацисты, Шельдеруп-Эббе сказал: «Деспотизм – это идея, лежащая в основе мира и неразрывно связанная с жизнью и существованием»[11].
Способность «слушаться старших», то есть уступать и сдерживать себя перед сильными, от которых можно «получить по шапке», – это этика, известная не только шимпанзе, но даже курице. Готовность уступить сильному и смиренно жертвовать своими интересами ради него – не более чем куриная мораль. Ее цель – выжить любой ценой. На уровне особи – оградив себя от агрессии, пусть и ценой уступки; на уровне сообщества – сохранив мир внутри системы.
Правильность, смирение и подчинение сильному – древние как мир качества, которые не только не зависят от высоких этических принципов, но даже не являются только лишь человеческими. Попытки подвести под них духовную базу – лицемерие. Правильность и смирение находятся по ту сторону добра и зла. Они не связаны с духовностью и не подразумевают ни выбора, ни свободы, ни личности. Это просто комплекс механизмов приспособления. Смирение и подчинение, поддерживающие порядок в стае животных, – те же самые, что служат данной цели в современных «стаях» более высокого уровня: от трудового коллектива до государства. Это смирение – не про любовь или личностный выбор, оно является механизмом, помогающим слабой особи избегать конфликтов и напряжения и экономить ресурсы. Это наследство эпохи «по ту сторону добра и зла», в которой насилие – такой же механизм выживания, как и подчинение и собственно смирение. Когда из такого смирения лепят высшую добродетель и личную доблесть – это просто хорошая мина при плохой игре.
Добро на основе этого смирения получается таким подлым, жалким, гаденьким и бессильным, что на его фоне хочется оправдать откровенное зло. Зло хотя бы окружено аурой господства, свободы и смелости. Насилие – признак властителей и победителей, и «смиренные» не только беспрекословно им подчинятся, но и, лицемерно виляя хвостом, назовут благодетелями. Переворачивая с ног на голову молитву «Отче наш», они радостно переносят на небеса устройство «царства на земле».
Это желание стать невидимым – напоминание о позе подчинения. Шимпанзе ползают в пыли перед своим вожаком, пригибаются к земле, чтобы смотреть на него снизу вверх, поворачиваются к нему задом, чтобы ни в коем случае не выглядеть угрожающе. Доминантные особи, напротив, стараются показаться крупнее и готовы буквально бегать или ходить по подчиненному, который с готовностью принимает позу эмбриона. Антрополог Дэниел Фесслер, изучающий чувство стыда в различных человеческих культурах, сравнивает его универсальную позу съеживания с позой подчиненного животного перед лицом разгневанного доминантного. Стыд отражает сознание, что человек (или примат) разгневал кого-то, кого теперь нужно ублажить. Что бы при этом человек не чувствовал, эти переживания вторичны по отношению к куда более древнему иерархическому образцу[12].
Евангельское смирение Христа устроено совсем иначе: в нем нет ничего от покорности людям вообще и покорности сильным в частности. Такое смирение переворачивает пирамиду социальной иерархии, потому что Христос не желает быть главным, лидером, «учителем благим» для своих учеников. Он каждый раз возвращает навязываемую ему корону. Он творит чудеса нехотя, чтобы ему не поклонялись как «чудотворцу». Называет учеников сынами Божьими, братьями, а не слугами или детьми. Когда Сатана искушает его в пустыне, он отказывается от предлагаемых им власти и господства.
Смирение Христа – это смирение сильного. Смирение человека, который может сказать «нет». Смирение человека, которому не нужно ничего демонстрировать и доказывать. Смирение человека, который мог бы стать на вершине социальной пирамиды, но вместо этого выбирает сопротивляться этой иерархии как принципу. В существующем порядке, который претендует на то, чтобы называться Божественным, Христос видит порядок животной стаи и гармонию зла. При этом он призывает не опрокидывать насилием существующую иерархию, построив такую же пирамиду подчинения с другими участниками наверху, а прежде всего разрушить ее у себя в голове, перестать видеть в ней основу для понимания добра и зла. Перестать считать уважаемых людей благословенными, а социальных изгоев – проклятыми. Перестать смиряться перед сильными и «смирять» слабых. Христос пытается вырвать человека из толпы и стаи (какое бы имя они ни носили) и поставить лицом к лицу с самим собой и в конечном счете – с Богом. Никакие личные заслуги, положение, уважение ничего не значат перед Богом, и именно понимание этого и есть настоящее смирение.
Также любят предвозлежания на пиршествах, и председания в синагогах, и приветствия в народных собраниях, и чтобы люди звали их: «учитель! учитель!» А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель – Христос, все же вы – братья; и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах; и не называйтесь наставниками, ибо один у вас Наставник – Христос.
Больший из вас да будет вам слуга: ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится (Мф. 23:6–12).
Иисус в позиции старшего, «учителя» или духовного авторитета всегда смиряется: омывает ноги своим ученикам, милосерден к обреченной на смерть блуднице, входит в дом к всеми презираемому мытарю. И тот же самый Иисус дерзит в позиции, когда он по сути «никто»: грубит прокуратору и старейшинам, переворачивает в храме столы «уважаемых бизнесменов».
Власть и авторитет Иисус употребляет, чтобы помогать слабым, но не послушным и благообразным, а плохим и негодным (с точки зрения слушателей) – мытарям и блудницам, язычникам и инородцам. Исцеление больных и воскрешение мертвых лишь крайняя точка помощи «нечистым»: прокаженный – нечист, мертвый – нечистое из нечистых. Христос и себя удаляет из «порядка клевания» и отказывается морально клевать особей, и так уже социально «заклеванных» собственными сородичами. Потерянные овцы, блудные сыны, «больные, но не здоровые» – все они в центре его внимания, более того – те, кому он, Сын Божий, пришел служить! Вот как теолог и публицист Владимир Шалларь комментирует притчу о блудном сыне в своей статье «Прощение – это рационально»:
«В конце притчи сын, ставший свинопасом у язычников (можно ли вообразить более позорную работу для иудея?) возвращается домой. И что же? Отец выбегает ему навстречу, что для тех времен – бесчестие. Нам это не очевидно, потому что мы не знаем патриархальных порядков Палестины I века. Наше общество столь христианизировано, что нам уже не понять, сколь чудовищными казались слова Христа две тысячи лет назад…»[13]
В притче о блудном сыне отец (под которым подразумевается Бог) деликатно обходит тему обиженности старшего сына, концентрируясь на позитивном («все мое твое»): младший сын за свои грехи и так уже наелся из корыта со свиньями и не нужно дополнительно наказывать его презрением и отвержением. А вот в притче о работниках в винограднике (или о работниках одиннадцатого часа) «хозяин» уже прямо ставит на место «усердных», которые «заслужили», а потому должны получить больше признания. Суть притчи в том, что хозяин одинаково платит в конце дня тем, кто работал с утра, с обеда, и тем, кто явился буквально за час до заката. Как же я понимаю горечь и возмущение работников, трудившихся с самого утра (читай: «хороших, правильных, послушных сыновей Господа»): «…эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенесшими тягость дня и зной» (Мф. 20:12). В ответ на это справедливое возмущение хозяин сказал: «“Друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? Возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему [то же], что и тебе; разве я не властен в своем делать, что хочу? или глаз твой завистлив от того, что я добр?” Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных» (Мф. 20:13–16). Здесь сформулирован принцип «перевернутой несправедливости», «несправедливости любви», то есть несправедливости дарующей, а не ущемляющей слабого. Несправедливости, награждающей сверх положенного, а не отнимающей. И здесь же звучит жесткая отповедь обиженным на такую несправедливость «хорошим работникам», считающим, что все в жизни должно быть только заслуженно, а кто не заслужил, тот пусть голодает, а мы позлорадствуем: «…или глаз твой завистлив от того, что я добр?»
Бог – отец, но не «патриархальный». Не «старший брат» антиутопий (в русских переводах «большой брат»). Не «большак» крестьянской семьи. Бог – учитель, но не тот, что бьет линейкой по рукам. Он выручает хулиганов, и он же – гроза «хороших мальчиков».
«Бог гордым противится, а смиренным дает благодать» (1Пет. 5:5). У Бога синдром маленького начальника? Послушным сотрудникам – премию, непослушным – строгий выговор? Нет. Бог противится тем, кто горд не по отношению к нему, а по отношению к ближнему, кто считает себя выше ближнего. Гордые при этом могут славословить Бога от всей души, – он-то выше них по иерархии! Но Бога не устраивает «высшее положение в иерархии», он приходит, чтобы занять в этой пирамиде место ниже самых низших, а «высших» – одернуть. «И вот, есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними» (Лк. 13:30).
Сотвори себе кумира
Фридрих Ницше – ярчайший философ-антихристианин, и одна из ключевых книг у него так и называется «Антихрист», но и в других произведениях он всегда с большим пылом топчется по христианству. В отличие от привычной нам сегодня критики христианства за «костры инквизиции», Ницше в основном осуждает его самую суть: любовь к слабому. Подобные постулаты он проклинает от всей души, считая их признаком болезни и деградации.
Ницше больше известен читателю как автор философского романа «Так говорил Заратустра», где идея проклятия слабости подернута флером поэзии и многозначительности. Хорошо воспринимаются и его сборники афоризмов. Однако читать произведения, в которых Ницше излагает свои идеи открыто и последовательно, – сомнительное удовольствие. Когда я была подростком, прошла Ницше очень бодро, но 20 лет спустя от многих его пассажей откровенно тошнит, – сам философ называет это «морской болезнью» от его неподражаемых «высокогорных истин».
Ницше очень любит греков, их мифы, богов и мораль «сильному можно все». Боги из греческих мифов очень контрастируют с привычным для нас понятием о Боге как о носителе морали и истины: они капризны, жестоки и несправедливы. Они – власть имущие (по сути – живущие высоко на горе Олимп). Сильные мучают слабых, и это воспринимается не как трагедия, а как увлекательный анекдот, который со временем обрастает фантастическими подробностями. Но эта логика «богов, которым можно все» – не какой-то пережиток прошлого. На протяжении всей истории человечества люди с готовностью лепят из власть имущих полубогов и мистических небесных посланников. Просто потому, что лепить из них «полноценных» богов не совсем уместно, ведь «настоящие» боги – это правители из давних времен, образы которых дошли до нас уже в слишком «приукрашенном» виде. Нет ничего удивительного в том, что и сейчас образ Бога, похожего на карающего и милующего суперальфа-самца, является ведущим. Этот Бог всемогущ и суров, требует подчинения и мстит за ослушание, безжалостен с грешниками, его волю надо угадывать и четко исполнять все предписанное его представителями. Евангельский Бог, не похожий на такого властителя, – это парадокс и исключение. С точки зрения Ницше, это – деградация и упадок, «редукция» божества:
«Если из понятия о божестве удалены все предпосылки возрастающей жизни, все сильное, смелое, повелевающее, гордое, если оно опускается шаг за шагом до символа посоха для уставших, якоря спасения для всех утопающих, если оно становится Богом бедных людей, Богом грешников, Богом больных par excellence [фр. – преимущественно] и предикат “Спаситель”, “Избавитель” делается как бы божеским предикатом вообще, то о чем говорит подобное превращение, подобнаяредукциябожественного?»[14]; «… почитаемое за Бога чувствуем не как “божественное”, но как жалкое, абсурдное, вредное…»[15].
Любовь к насильнику, тоска по сильной руке, обожествление сильного – это не какая-то аномалия и причуда, а норма «общественной психологии», лежащая в основе человеческой культуры. Ницше пишет: «…я осторожным касанием указал на возрастающее одухотворение и “обожествление” жестокости, которое пронизывает всю историю высшей культуры (и в некотором значительном смысле даже составляет ее)»[16]. Но одухотворение и обожествление жестокости при всей своей распространенности – это вовсе не признак «высшей культуры», а совсем наоборот – «культуры» дикой, темной, мифической, суеверной (что в принципе ощущается и на уровне здравого смысла).
Любовь к начальственному сапогу позволяет избежать рисков принятия решения – Эрих Фромм называет это формой «бегства от свободы» (так называется его книга о психологии нацизма). Анализируя психологические и социальные механизмы, которые привели к победе нацизма, Фромм отмечает, что «подчинение является источником некоего скрытого удовлетворения»:
«Индивид оказывается “свободным” в негативном смысле, то есть одиноким и стоящим перед лицом чуждого и враждебного мира. В этой ситуации “нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается”. Это слова из “Братьев Карамазовых” Достоевского. Испуганный индивид ищет кого-нибудь или что-нибудь, с чем он мог бы связать свою личность; он не в состоянии больше быть самим собой, лихорадочно пытается вновь обрести уверенность, сбросив с себя бремя своего Я»[17].
В своей знаменитой книге «Банальность зла» Ханна Арендт рассматривает процесс над Адольфом Эйхманом – Архитектором Холокоста, который отправил на смерть миллионы евреев. Помимо прочего, она описывает чувство потерянности, охватившее его во время поражения Германии:
«…8 мая 1945 года, официальная дата победы над Германией, имело для него значение главным образом потому, что с этого момента он переставал быть членом какой бы то ни было организации. “Я чувствовал, что мне предстоит трудная жизнь, жизнь индивидуума, у которого нет вождя, мне больше не от кого будет получать указания, больше мне не будут отдаваться приказы и команды, и больше не будет четких предписаний, с которыми я мог бы сверяться, – короче, передо мной лежала совершенно неизвестная и непонятная мне жизнь”»[18].
Эйхман буквально «потерял свою религию», в которой источником заповедей был фюрер, и на рядовом «послушнике» не лежало никакой ответственности за причиненные людям страдания («я просто выполнял приказ»).
Ницше называет Христа «символистом», подразумевая, что для Христа истинная реальность – только внутренняя, психологическая:
«…тольковнутренниереальности он принимал как реальности, как “истины”, – что остальное все, естественное, временное, пространственное, историческое, он понимал лишь как символ, лишь как повод для притчи. Понятие “Сын Человеческий” не есть конкретная личность, принадлежащая истории, что-нибудь единичное, единственное, но “вечная” действительность, психологический символ, освобожденный от понятия времени»[19].
В отличие от «символиста» Христа, погруженного в психологический мир, проповедь Ницше посвящена более осязаемой реальности – реальности исторических свершений, «естественному, временному, пространственному, историческому». Но если внутренняя, психологическая реальность людей все время норовит спроецироваться вовне, творит себе земных богов, иными словами, вершит историю; если человеческая картина мира в итоге и создает этот самый мир, то, может быть, сосредоточенность на внутренней реальности и не такой уж «символизм», а вполне себе практический реализм? Если исторические формы и земные боги – вожди – случайны и преходящи, но все творятся по одним и тем же психологическим законам, то, возможно, истину стоит искать прежде всего в этой внутренней реальности, а все внешнее привлекать лишь как «тему для притчи»? Не изменится ли «историческое» у людей, внутренняя реальность которых станет «Царством Небесным»? Да и не только историческое способно меняться под влиянием внутренней реальности, а даже «естественное». Как показывают многие современные исследования, культура, вера, убеждения, психика могут влиять на физиологию, то есть изменять самую что ни на есть телесную человеческую природу.
Ницше говорит, что Христос игнорирует реальность не только социальную и биологическую, но и физическую – «пространственную», «временну́ю». Но что означает «течение времени» в контексте истории, если это время для человечества неизбежно пульсирует вокруг неизменных «внутренних процессов», которые люди раз за разом переносят во внешнее, в «настоящую реальность»? Все возвращается на круги своя, «история» раз за разом проигрывается по одному сценарию, потому что черпается из неизменного «психического» – творится из страхов, эмоций: внутреннее проецируется, субъективное объективируется. «Нереальное», эфемерное психическое раз за разом превращается в реальное историческое. Земные боги правят миром, но этих богов создаем мы – своей верой в них. Ницше в конце жизни был одержим «великой идеей» вечного возвращения, так толком им и не раскрытой. Не значит ли эта идея возвращения всего лишь, что «символист» Христос, сосредоточенный на «закоулках души», был ближе к пониманию реальности, чем Ницше, которого завораживали громкие исторические события? Говорят, что христианство разорвало «циклическое» время древнего мира и предложило свое – линейное, направленное к спасению, к Апокалипсису, к «концу истории». Не связано ли это с тем, что Христос впервые открывает возможность к реальному изменению – не внешнему, а сущностному – для человека и человечества? Он прерывает циклы прежде всего психические, ставит палки в колеса привычно работающим ментальным механизмам, как он это делает в эпизоде с (не)побиванием камнями блудницы. Чтобы изменить мир, измени себя, – ха-ха, сказал бы Ницше, что за трусливое прятанье головы в песок?! Но, по всей видимости, не изменив себя, мы и правда ничего изменить не сможем, кроме формы, «упаковки», поскольку каждый раз будем только повторять привычный «цикл заблуждений», то есть буквально «блуждать» в лесу событий, а в итоге ходить по кругу, просто потому, что одна нога короче другой.
«Реальная история», которая так восхищает Ницше своими потрясениями, движением, масштабом, жестокостями, фейерверком событий, оказывается для него гораздо менее важной, чем тихая, глубинная психологическая жизнь, протекающая внутри каждого человека. Французский писатель Жорж Бернанос, эмигрировавший из Европы в начале Второй мировой, пишет в своих дневниках о том, что́ сказал бы человеку Сатана, «князь мира сего», если бы был честен:
«Вращаться по кругу – это и значит идти вперед. Было безумием ждать от меня, что я что-то добавлю к вашей посредственной сущности, я не располагаю тайной жизни. Почести и звания, которыми я вас забрасываю, дадут лишь иллюзию роста и увеличения веса. Когда вы умрете, у Бога будет лишь одна забота – развернуть метры золотой или серебряной фольги и извлечь вас из этого объемистого конверта, словно маленький леденец»[20].
Ницше видит в христианстве коварный вирус, который своей «слабой истиной» (такой внутренней, такой психической – как снисходительно он ее называет) заразил здоровый организм «исторического величия». Я все время по привычке говорю о «поломке механизмов» психики и истории, но ведь «заражение организма», действительно, тоже прекрасный образ. Христианство не «побеждает», а скорее заражает и «разлагает», «уязвляет», то есть делает уязвимыми прежние столпы миропорядка. Гармоничная ложь мифа о богах, побеждающих чудовищ; успокоительная ложь психологических защит, где мы всегда чисты и правы, а они, другие, – грязные и виноватые; удовольствие привычки, твердость традиций, приятная гордость за «своих» – все это самообман, и не невинный, а всегда приводящий к жертвам. Но в этом самообмане и есть вечная гармония. Так, Рене Жирар (французский философ, которому я мечтаю когда-нибудь посвятить отдельную книгу) говорит о «царстве Сатаны», где вечно повторяются «справедливые» жертвоприношения чужих, чтобы поддерживать мир, стабильность внутри сообщества, но Христос своей смертью разоблачает эту ложь («жертва всегда виновата»), и как бы человечество ни пыталось уже столетия реанимировать эту «гармонию Сатаны» в разных формах, она уже не может работать как раньше[21].
Жорж Бернанос пишет в своих дневниках, что «ложь заболела»:
«Сегодня сама ложь больна, ее терзает тайная болезнь. Ту ложь, которую мы когда-то считали полной сил, цветущей, с влажными ноздрями и блестящей шерстью, всегда готовую откликнуться на первый зов, достаточно крепкую, чтобы в одиночку тащить за собой колесницу триумфатора, сегодня мы едва ли сможем признать в этом облезлом, паршивом звере, с желтыми зубами, сонно пощипывающем редкую траву на склоне горы и просыпающемся лишь от удара палки хозяина»[22].
Бог закоулка
«Кто говорит: “я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит?» (1Ин 4:20) – так назидательно вопрошает апостол Иоанн. Ему кажется, что ответ очевиден. Но я отвечу: да легко! Любить Бога, которого не видишь, – проще простого! Он сильный, всемогущий, а еще всеблагой и мудрый, то есть превосходящий тебя во всех отношениях. Так почему бы его и не любить? А то он еще накажет за нелюбовь… А ближний, которого видишь, в лучшем случае скучный и обычный. Он может быть хуже тебя, – за что тогда любить эту «грязь под ногами»? Но может быть в чем-то лучше и успешнее, а это уже несправедливость – как его не возненавидеть после этого?
А язык укротить никто из людей не может: это – неудержимое зло; он исполнен смертоносного яда. Им благословляем Бога и Отца, и им проклинаем человеков, сотворенных по подобию Божию (Иак. 3:8–9).
Любить Бога легко. Люди всегда любили богов небесных – сильных, мудрых, превосходящих и даже опасных, злых, капризных, несправедливых. И люди всегда любили богов земных, воплощенных в «великих», – правителей и вождей. «Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее» (1Кор. 1:27–28). Особенность Евангелия в том, что оно показывает Бога, воплощенного во Христе – бездомном скитальце, отверженном, умирающем позорной смертью как предатель.
Ницше с презрением отзывается о подобном Боге: «Но Бог “великого числа”, демократ между богами, несмотря на это, не сделался гордым богом язычников; он остался иудеем, он остался богом закоулка, богом всех темных углов и мест, всех нездоровых жилищ целого мира!.. Царство его мира всегда было царством преисподней, госпиталем, царством souterrain (подполья), царством гетто… И сам он, такой бледный, такой слабый, такой decadent…»[23] Хотя когда-то, по мнению Ницше, и иудейский Бог был «правильным», то есть естественным и побеждающим: «Первоначально, во времена Царей, и Израиль стоял ко всем вещам в правильном,то есть естественном, отношении. Его Иегова был выражением сознания власти, радости, надежды на себя: в нем ожидали победы и спасения, с ним доверяли природе, что она дает то, в чем нуждается народ, и прежде всего дождь»[24].
Евангелие показывает людям Бога не в виде грозной молнии из облака или таинственного шепота на «месте силы» (о, как приятно и легко любить такого Бога!), а через таких невзрачных ближних – голодных, бездомных, заключенных. Евангельский Бог – это не загадочный и недоступный Бог эзотерических учений, требующий для единения с ним прочесть тома с описанием невнятных духовных прозрений, или принять «особое состояние ума», или участвовать в сложном ритуале для «посвященных». Нет, единения с евангельским Богом добиться очень просто, тут нет ничего экстраординарного, это доступно каждому. Вот предельно ясная инструкция:
Тогда Царь скажет тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне. Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? Когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? Когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе? И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне. Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня. Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе? Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне. И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную (Мф. 25:34–46).