Пламя и Волк. Вкус талого снега

Пролог

Цитадель Волка стояла на Севере тристалет, и за все эти триста лет ни один враг не переступал её порога. Не потому,что её высокие, каменные стены были неприступны — их брали штурмом трижды, и каждый раз камни помнили удары таранов, свист стрел и крики умирающих, — апотому, что люди из рода Волка умели умирать так, что победители в итоге,жалели о своей победе.

Старый гранит, который был добыт в горах втрёх днях пути, хранил в своих небольших трещинах запах дыма и крови, смешанныйс ароматом осенних листьев и мха, который цеплялся за шершавую поверхность, нежелая отпускать. Камни эти видели рождение и смерть, любовь и ненависть, дружбуи предательства, видели, как зимние суровые северные ветры выли в бойницах,проникая сквозь щели, заделанные мхом и смолой, а жаркое летнее солнце едвакасалось верхушек высоких башен, не в силах растопить вековую мерзлоту,въевшуюся в основание. Каждый новый конунг, поднимаясь на свой будущий трон,клал руку на выщербленный гранит главных ворот и чувствовал, как под пальцамибьётся пульс веков — медленный, глубокий, как сердцебиение спящего великана.

Эту истину Рагнар впитывал с молоком своейматери, с первым криком, вырвавшимся из его груди в холодную ночь, когда надЦитаделью выла очень страшная вьюга и повитухи шептали молитвы, чтобы дитя незамёрзло в первые минуты своей жизни. Ярл Эрик повторял её за вечернейтрапезой, когда его огромные руки, покрытые шрамами, сжимали рог с мёдом, исвет факелов плясал на его лице, высвечивая морщины, которые прорыли годы,потери и битвы.

Запах жареной оленины, можжевельника истарого дерева смешивался с дымом, поднимавшимся от трёх очагов, и этот аромат,единственный, ни с чем не сравнимый, был запахом дома — того, что остаётся впамяти и в сердце навсегда, даже когда сам дом уже выгорел дотла. Рагнарвтягивал его ноздрями, сидя на лавке, поджав под себя ноги, и слушал, какскрипит снег за закрытыми окнами, как ветер рвётся в щели, проникая сквозьзаконопаченный мхом зазор, как где-то в кузнице, внизу, звенит наковальня — Цитадель,с её обитателями никогда не затихала, даже в самую долгую ночь, даже когда всепиры заканчивались и многочисленные свечи догорали до самого основания.

Отец был великаном даже среди северян —почти двух саженей ростом, с плечами, что не входили в обычную дверь, и Рагнар,глядя на своего отца снизу-вверх, думал, что нет во всём мире силы, котораямогла бы сокрушить этого железного, стойкого человека. Длинные волосы цветастарого золота, слегка тронутые ранней сединой, он предпочитал заплетать в однутугую косу, перевязанную ремешком из волчьей кожи. И конец её, отяжелевший отвремени, бил по его спине, когда он шагал по каменным плитам главного зала, иэтот звук был как удары метронома, отмеряющего время, которое уходило сквозьпальцы, неостановимое, как течение реки.

Лицо его, ничего не выражающее, изрезанноеглубокими морщинами и тремя шрамами, всегда казалось вырубленным из гранита,который не берёт ни мороз, ни время, ни сама смерть. Самый старый шрам — отправого уха до подбородка — он получил в своей далёкой первой битве, когда емуедва исполнилось шестнадцать лет, и с тех пор никогда не брил правую сторонулица, чтобы скрыть уродство, но Рагнару всегда казалось, что этот шрам делалего отца только страшнее для врагов и прекраснее для всех тех, кто знал егоистинную сущность и доброту. Нос у него был сломан и в последствии кривосросся, брови нависали над глазами, как скалы над ущельем, и в этой суровостибыло что-то первобытное, древнее, что напоминало о временах, когда люди ещё нестроили стен, не ковали мечей, а жили в пещерах и молились камням.

Но глаза отца — светло-серые, сзолотистыми искрами, как зимнее небо перед закатом, когда солнце уже скрылосьза горами, но его последние лучи ещё окрашивают облака в розовый и золотой, —умели быть и ледяными, и тёплыми. Когда он смотрел на свою жену, в нихзагорался такой особенный свет, которого Рагнар не видел больше ни у кого, —свет, который говорил о том, что этот огромный, суровый человек способен нанежность, на любовь, на жертву, на которую способны далеко немногие.

— Волк не самый сильный зверь в лесу, сын,— говорил бывало отец, и его голос был низким, рокочущим, властным, он заполнялкомнату, как ветер заполняет ущелье перед бурей, заставляя воздух дрожать ипламя свечей клониться к земле. — Медведь сильнее. Лось быстрее. Но Волкумирает так, что лес помнит его вой ещё сто зим. Запомни, сын: когда придёттвой час умереть — умри так, чтобы враги боялись даже твоей тени.

Рагнару шёл четырнадцатый год, и он вообщеещё не понимал, зачем умирать, если можно побеждать. Он сидел на лавке, слушалзвуки окружающего его мира и в этих звуках было что-то успокаивающее,обещающее, что завтра наступит, и послезавтра, и через год, и через десять лет,и ничего никогда не изменится. Отец лишь усмехался в бороду, трепал его поволосам — рука была тяжёлой, пахла железом и конским потом — и говорил:«Поймёшь. Когда придёт твоё время».

Мать Рагнара, леди Сигрид, сидела рядом,по правую сторону от мужа, положив руки на вышитый ею платок, который держалана коленях, и её пальцы, длинные и бледные, перебирали край ткани, на которойбыли вышиты волки, бегущие по заснеженному лесу, — её работа, её память о доме,который она покинула для того, чтобы стать женой северного конунга. Она былародом из южного дома, где зимы не знают снега, и ветров пробирающих до самыхкостей, а солнце светит триста дней в году, но север закалил её, как добруюсталь, которую сначала нагревают в огне, а потом опускают в ледяную воду, и онастановилась только крепче.

В её глазах всегда теплилась тихая грусть,которую Рагнар замечал, но не мог понять её причину, — грусть человека, которыйзнает то, чего не знают другие, и несёт это знание в одиночестве. Теперь онпонял: она знала. Она знала всё, что должно было случиться, ещё до того, какэто случилось, и её молчание было не слабостью, а самой страшной силой, потомучто она несла в себе знание о смерти, и никто кроме её мужа не мог разделить сней эту ношу, никто не мог шепнуть ей: «Я тоже знаю, и я с тобой».

Сигрид была невысокой, стройной женщиной,с плавными, почти кошачьими движениями — в своего отца она не пошла ни ростом,ни статью. Её волосы, цвета воронова крыла с синеватым отливом, она всегда носилараспущенными, лишь на висках убирая за уши двумя тонкими длинными косами, икогда она шла по главному светлому залу, казалось, что за ней тянется шлейф изполумрака, и люди замолкали, глядя на неё заворожёнными глазами, как смотрят насеверное сияние — с благоговением и страхом.

Лицо её называли «северной розой»: бледная,почти прозрачная кожа, высокие острые скулы, прямой нос и слегка пухлые губы,которые редко улыбались, но, когда улыбались — меняли всё её лицо, делая егопочти юным, почти беззащитным, почти таким, каким оно было, когда она впервыепереступила порог Цитадели, испуганная и восхищённая одновременно. Но главноебыли глаза: тёмно-зелёные, глубокие, с длинными чёрными ресницами, они смотрелина мир с такой пронзительной тишиной, что казалось, она видит не тольконастоящее, но и то, что должно случиться через много лет, — видит и молчит.

Рагнар унаследовал от отца рост и широтукости, а от матери — тонкие черты лица и этот странный, немигающий взгляд. Вчетырнадцать лет он уже был выше матери на голову, с плечами, начинавшимираздаваться, и длинными, жилистыми руками, которые, казалось, были созданы длямеча. Волосы его, пепельно-русые, вились крупными кольцами и падали на лоб,который отец называл «упрямым» — широкий, с глубокими надбровными дугами, закоторыми, как за крепостными стенами, прятались мысли, не предназначенные длячужих ушей.

Глаза у Рагнара были отцовские: серые, сзолотым отливом, но, когда он злился или сосредотачивался на чём-то, зрачкисловно сужались, придавая взгляду хищную остроту, и тогда он становился похожимна волчонка, который вот-вот бросится на добычу. Мать говорила, что в такиеминуты он становится похожим на своего отца, и в её голосе слышалась нетревога, а гордость — гордость женщины, которая видит, как её единственный сынстановится настоящим мужчиной.

За месяц до злополучного пира, когда снегещё лежал глубоко, а солнце едва поднималось над горами, окрашивая их вершины врозовый и золотой цвет, Эрик взял Рагнара на его первую настоящую охоту. Не ту,где загонщики выгоняют старого оленя, и лучники ранят его, и остаётся тольконанести последний удар, — а настоящую, в глухой лес, где зверь может убить также легко, как человек, где каждый шаг может стать последним, а каждая ветка —предвестником смерти.

Рагнар в то утро проснулся затемно. Онлежал на шкурах в своей комнате, чувствуя, как сердце колотится всё быстре, ислушал, как отец возится внизу, собираясь в дорогу. Звон кольчуги, скрипремней, тяжёлые шаги по каменному полу — все эти звуки были знакомы с детства,но сегодня для него они звучали иначе. Сегодня они звучали как начало чего-тонового, как шаг в настоящий мир, где он перестаёт быть ребёнком и становитсямужчиной, где его будут судить не по возрасту, а по делам.

— Вставай, — велел ему отец, входя вкомнату, и его голос был спокоен, но в глазах горел огонь, который Рагнар виделтолько перед битвой, когда отец надевал шлем, брал в руки родовой меч «ВолчийКлык», который передавался по наследству и воздух вокруг него начинал дрожать,как небо перед ударом грома. — Сегодня ты станешь настоящим охотником. Я тебянаучу всему.

Они вышли из Цитадели, когда первые лучисолнца только начали пробиваться сквозь чёрные, мрачные тучи, окрашивая снега врозовый искрящийся цвет, и холодный воздух ударил в ему лицо, заставляящуриться. Дыхание белыми облачками пара вырывалось изо рта, и мороз щипал щёки,но Рагнар вовсе не чувствовал холода. Он шёл за отцом, и его шаги былитвёрдыми, уверенными, как у воина, который идёт в бой, хотя внутри него всётрепетало от радости, смешанной со страхом, и сердце билось где-то в горле, имысли путались, как следы на снегу.

Лес встретил их гробовой тишиной. Снеглежал всюду, искрясь на солнце, и ветки многовековых деревьев, согнутые под еготяжестью, напоминали спины старых воинов, склонившихся перед смертью. Воздухбыл прозрачным, холодным, и каждый вдох обжигал лёгкие, но в этом холоде былочто-то очищающее, как будто лес смывал с них всё лишнее, оставляя только суть:охотника и добычу, жизнь и смерть.

Эрик шёл впереди, и его следы былиглубокими, широкими, как у медведя. Рагнар ступал за отцом след в след,стараясь не отставать, и его дыхание было ровным, спокойным, хотя сердце билосьбыстрее, чем обычно. Он смотрел на спину отца, на его широкие плечи, на косу,которая била по спине, и думал, что нет в мире силы, которая могла бы остановитьэтого сильного человека. Он надеялся когда-нибудь стать таким же, как его отец.

— Смотри, — сказал Эрик, останавливаясь иуказывая на следы в снегу. — Олень. Прошёл недавно, с час назад. Следы свежие,края ещё не осыпались. Смотри, как он шёл: спокойно, не торопясь. Он нечувствует опасности. Это наше преимущество.

— Как ты это понял? — спросил Рагнар, и вего голосе было удивление, смешанное с восхищением.

— Многолетняя практика, — ответил отец, ив его голосе была усмешка. — Тридцать лет охоты. И ты научишься. Если выживешь.

Они шли ещё долго. Лес становился всёгуще, и солнце, которое ещё утром освещало тропу, теперь едва пробивалосьсквозь кроны деревьев, отбрасывая на снег причудливые тени, которые двигались,как живые, и Рагнару казалось, что за каждым деревом кто-то стоит, кто-тосмотрит, кто-то ждёт. В воздухе пахло хвоей и прелым снегом, и этот запах былему знаком с детства, но сегодня он казался другим — более острым, болеенастоящим, как будто лес впервые показал ему свою настоящую суть.

— Вот он, — прошептал отец, и Рагнарзамер.

Олень стоял на поляне, у ручья, и пилводу. Он был огромным — больше, чем любой олень, которого Рагнар видел раньше.Его рога, широкие, ветвистые, напоминали корону, и шерсть его, тёмно-бурая,блестела на солнце, как полированная медь. Он совсем не чувствовал опасности.Он пил воду, и его бока вздымались ровно, спокойно, и капли ледяной водыстекали с его губ, падая в ручей, который журчал, как колыбельная, —колыбельная, которая могла стать последней, если в неё упасть.

— Твой лук, — сказал отец, протягивая емуоружие. Лук был тяжёлым, тетива тугой, и Рагнар чувствовал, как его пальцынемеют от напряжения, как мышцы спины натягиваются, как сердце колотится у негов груди. — Ты сделаешь это сам.

— Я... — Рагнар взял лук, и его рукидрожали. — Я не смогу.

— Сможешь. — Отец положил руку ему наплечо, и её тяжесть была успокаивающей, как якорь в бурном море. — Ты — Волк.Волки не боятся крови. Они её пьют и наслаждаются вкусом.

Рагнар натянул тетиву. Стрела дрожала, ион чувствовал, как его пальцы скользят по оперению, как древко упирается вложе. Олень поднял голову, и его глаза, чёрные, глубокие, посмотрели прямо наРагнара. На мгновение время остановилось. Рагнар видел каждую деталь: капливоды на шерсти, пар из ноздрей, снежинку, которая упала на рог и растаяла,превратившись в маленькую каплю, блестящую на солнце, — видел и не мог отвестивзгляд.

— Сейчас, — прошептал отец.

Стрела сорвалась с тетивы. Она летеламедленно, как в забытьи, и Рагнар видел её путь — через воздух, через снег,через время, — и в его голове пронеслась тысяча мыслей, которые нельзя былоостановить. Она вошла в шею оленя, и зверь упал, даже не вскрикнув. Его ногиподкосились, и он рухнул на снег, окрашивая его в багровый цвет, и его чёрные,как ночь глаза, смотрели на небо, пока в них не погас свет, и Рагнарупоказалось, что он слышит, как жизнь уходит из этого огромного тела так жебыстро, как вода уходит в песок.

Рагнар стоял, не в силах двинуться. Егоруки дрожали, и лук выпал из них, упав в снег, и он слышал, как он уходит всугроб, оставляя ямку, которая быстро заполнялась снегом. Он смотрел на оленя,который лежал на белом снегу, и кровь его, яркая, алая, растекалась вокруг, какцветок, который распускается на морозе, и в этом цветке была красота, которойон не мог объяснить.

— Ты сделал это, — сказал отец, и в егоголосе была гордость, которую Рагнар слышал редко, — гордость, котораясогревала больше, чем любой костёр. — Ты — охотник.

Он обнял Рагнара, и его руки были тёплыми,сильными, и Рагнар чувствовал, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как узверя, который не знает страха, — и в этом ритме было что-то успокаивающее,обещающее, что всё будет хорошо, что он не один, что отец всегда будет с нимрядом.

— Запомни этот день, — сказал он, улыбаясь.— Запомни, как ты убил. Запомни, как зверь пал. Потому что однажды ты будешьубивать не зверей. Ты будешь убивать тех, кто поднял руку на наш род.

— Я запомню, — сказал Рагнар, и его голосбыл твёрд, хотя внутри него всё дрожало, и он чувствовал, как слёзы подступаютк глазам, но он не позволял им пролиться, потому что охотники не плачут.

Они вернулись в Цитадель к вечеру, и матьждала их у ворот, и её лицо, бледное, спокойное, светилось в свете факелов,которые горели на стенах, отбрасывая на снег длинные тени. Она посмотрела наоленя, которого нёс Эрик, и улыбнулась, и в улыбке её была гордость, которуюРагнар не мог измерить, — гордость матери, которая видит, как её сын становитсямужчиной.

— Ты стал мужчиной, — сказала она, и еёглаза, тёмно-зелёные, глубокие, смотрели на него с любовью, которая былабольше, чем он мог представить, — любовью, которая не требует ничего взамен,которая просто есть, как воздух, как свет, как сама жизнь.

— Я стал охотником, — ответил он, и в егоголосе была гордость, которую он не мог скрыть.

— Это одно и то же, — сказала она, и еёпальцы коснулись его щеки, и он почувствовал, как её тепло разливается по еголицу, согревая его изнутри. — Помни это. Всегда.

Он не знал тогда, что это были последниемирные дни в его жизни.

За три дня до пира, когда Бальтазар ещё непереступил порога Цитадели, Эрик и Сигрид стояли у входа в Курган. Снег падалим на плечи, и пронизывающий ветер трепал волосы, но они не чувствовали холода— их согревал огонь, который горел внутри, глубоко в скале, тот самый огонь,который ждал своего часа триста лет, тот самый огонь, который должен былвозродить их род или уничтожить его навсегда.

— Ты уверен? — спросила Сигрид, в еёголосе не было страха, только тихая печаль, как у человека, который смотрит назакат и знает, что солнце взойдёт снова, но для него это уже не будет иметьзначения. — Может, всё-таки есть какой-то другой путь?

Эрик обнял её, прижал к себе. Его огромныеруки, привыкшие к мечу и топору, сейчас были нежны, как у матери, укачивающей дитя,и она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как у зверя, которыйидёт на смерть и не боится её.

— Ты сама слышала их, — сказал он. — Когданосила Рагнара под сердце, мы приходили сюда, и они говорили с тобой. Онисказали: «Кровь Волка должна пролиться, чтобы кровь дракона возродилась». Я немогу изменить то, что предсказано.

— Но Рагнар... он ещё ребёнок, —прошептала Сигрид, опуская свои длинные ресницы.

— Он станет мужчиной. Он станет тем, кеммы не смогли быть. — Эрик поцеловал её в макушку, и она почувствовала его губы,горячие, сухие, и запах его волос — дым, железо, что-то ещё, чему она всё ещене знала названия, но что было его, только его. — Помнишь, как мы пришли в этоместо? Как ты впервые услышала их голоса?

Сигрид закрыла глаза, и перед ней всталопрошлое: она, молодая, только что вышедшая замуж, идёт по этим же тропам замужем, который ведёт её к святыне рода. Внутри, в синем многовековом льду, еёпоразила тишина — не пустая, а полная присутствия, полная ожидания, как будтокто-то затаил дыхание и ждал, когда она заговорит. А потом яйца заговорили сней. Не словами — образами. Она увидела огонь, пожирающий небо, тень,закрывающую солнце, и мальчика с золотыми глазами, который стоял среди пепла,но не плакал.

— Я знала, — прошептала она. — Знала, чтоэто будет наш с тобой сын.

— И ты согласилась, — заметил муж.

— Я согласилась, потому что люблю тебя иего больше, чем свою жизнь. — Она подняла голову, и в её глазах не было слёз. —Но больно будет не нам. Больно будет только ему.

Эрик молчал, глядя на расщелину, откудатянуло древним холодом, и в его глазах была боль, которую он не мог выразитьсловами, — боль отца, который знает, что его сын будет страдать, и не можетничего с этим сделать.

— Бальтазар думает, что он победит, — сказалон наконец. — Он думает, что я пригласил его на пир, чтобы заключить союз. Онне знает, что я пригласил его, чтобы он стал нашим палачом.

— Ты дал ему слишком много власти, —Сигрид взяла его за руку, и её пальцы были холодными, но он чувствовал их тепло.— Он может поверить, что победил по-настоящему.

— Пусть верит. Его гордыня станет егомогилой. А наш сын... — Эрик повернулся к жене, и в его глазах зажёгся свет,который она так любила, — свет, который говорил ей, что он не боится смерти,что он готов умереть ради того, чтобы его сын жил. — Наш сын станет тем, когобудут бояться даже эти драконы.

Они стояли так, обнявшись, пока снег непокрыл их плечи белым саваном, и ветер не унёс их слова в ночь. Потом Эрикотступил, достал кинжал и рассёк ладонь. Кровь капнула на снег, и в тот же мигиз расщелины донёсся низкий, протяжный звук — голос, который услышали толькоони, голос, который был старше, чем их род, старше, чем их мир, старше, чемсама память.

«Клятва принята», — прошептал ветер, иснег вокруг них закружился, как в метель, хотя небо было чистым.

Эрик провёл окровавленной рукой по щекежены, оставляя багровую полосу, и в темноте эта полоса казалась огненной, какзнамя, которое развевается над полем битвы, как шрам, который останется на нейнавсегда, как память о том, что они были вместе до самого конца.

— Твоя кровь теперь с моей, — сказал он. —Мы умрём вместе в огне.

— И возродимся в нём, — ответила Сигрид.

Они вернулись в Цитадель, и никто не знал,что они уже простились с жизнью. А в Кургане, в синем льду, три яйца дрогнули,словно три сердца, пропустившие удар, и в темноте загорелись три огня — чёрный,красный, золотой, — и они ждали своего часа.

Пир в честь весны был главным событиемгода. Традиция требовала, чтобы все семь ярлов с разных концов Севера собралисьв Цитадели Волка, чтобы обсудить дела, обменяться дарами и закрепить союзы заобщим столом. В этом году Эрик пригласил их раньше обычного — весна обещалабыть ранней, и он хотел воспользоваться затишьем, чтобы решить давние споры ограницах и налогах, пока снег ещё не сошёл и люди не вышли в поля, пока ещёможно было говорить, не думая о посевной и будущем урожае.

Главный зал Цитадели с высокими колоннамибыл украшен ветвями ели и белыми розами, которые привезли из южных долин, и ихзапах смешивался с ароматом жареного мяса и дыма, создавая тот особый,праздничный дух, который Рагнар любил с детства. Длинные столы ломились отяств: жареные кабаны с яблоками во рту, запечённые лебеди, пироги с рыбой игрибами, сыры, фрукты, засахаренные орехи. Мёд, вино и эль лились рекой, и слуги,сновавшие туда-сюда, едва успевали наполнять кубки, скользя между столами словкостью, которая приходила к ним с годами практики.

В очагах горели огромные поленья, и их жарсмешивался с теплом сотен свечей, зажигая в глазах пирующих жёлтые блики. Свечибыли восковыми, пахли мёдом и ладаном, и их свет был мягким, почти ласковым, ноон не мог скрыть напряжённых лиц, бледных щёк, дрожащих пальцев — тех, кто знал,что этот пир станет последним для семьи Эрика и всех обитателей Цитадели.

Эрик сидел во главе стола, рядом с ним —Сигрид и Рагнар. На конунге была тёмно-синяя рубаха, расшитая серебрянымиволками, и поверх неё — жилет из чёрной лосиной кожи с медными заклёпками. Напоясе висел меч «Волчий Клык», передававшийся от отца к сыну на протяжении семипоколений, и его рукоять, обмотанная сыромятной кожей, хранила тепло семидесятков рук. Его волосы были заплетены в толстую косу, перетянутую серебрянымкольцом, и в этой косе, как талисман, была вплетена прядь волос его матери —тёмная, почти чёрная, она напоминала о том, что он носит в себе память двухродов.

Сигрид была в платье из тёмно-зелёногошёлка, подарке южных купцов, заплативших за право торговать в северных портахбез пошлины. Платье было длинным, с узкими рукавами и высоким воротом, расшитымзолотыми нитями по подолу и груди. Поверх — накидка из белого песца, заколотаяна плече золотой брошью в виде летящего сокола. Её волосы были заплетены в двекосы и уложены короной вокруг головы, украшенной мелкими жемчужинами, и в этомуборе она казалась королевой из древних саг, спустившейся с небес, чтобыразделить трапезу с людьми.

Рагнар сидел между родителями, гордый тем,что ему впервые позволили сидеть за взрослым столом. На нём была белая льнянаярубаха, расшитая синими волками по краю подола, и короткая кожаная куртка смеховой оторочкой. Волосы его падали на плечи свободно — он не любил косы, — ина левой щеке алел свежий шрам от прилетевшей ему в лицо ветки, добытый напервой охоте. Он знал, что на него смотрят, и старался держаться прямо, какотец, хотя внутри всё трепетало, и он чувствовал, как его пальцы сжимают крайскатерти, как ладони потеют, как сердце бьётся сильнее от волнующего события.

За столом собрались все семь ярлов Севера.

Силас Найтвири из клана Ворона сидел по левуюруку от Эрика, и его лицо, всегда спокойное, было сегодня особенно задумчивым.Он мало пил и ещё меньше говорил, но его глаза, тёмные, глубокие, следили закаждым движением в зале, за каждым взглядом, за каждым шёпотом. Рядом с ним сиделего старший сын, молодой человек с такими же тёмными глазами, который смотрелна Рагнара с любопытством, смешанным с завистью.

Ярл Торкель из клана Медведя занимал местонапротив, и его огромная фигура возвышалась над соседями по столу, как скаланад равниной. Его рыжая борода, заплетённая в три косы, была украшенамедвежьими клыками, и каждый раз, когда он смеялся, клыки звенели, какпогремушки. Он пил много, ел ещё больше, и его голос гремел на весь зал, когдаон требовал ещё вина или рассказывал очередную историю о своих подвигах.

Ярл Бьёрн из клана Лося сидел слева отЭрика, и его седая голова, склонённая над кубком, казалась старой, но глаза егобыли молоды и зорки. Он был другом Эрика, его наставником в воинском деле, и онодин знал, что этот пир — не просто пир. Он знал, потому что Эрик сказал емунакануне, и лицо старого ярла было мрачным, когда он кивнул в ответ, и его рукасжала рукоять меча так, что побелели костяшки.

Ярл Хальвдан из клана Орла, пограничник,страж южных рубежей, сидел ближе к выходу, и его взгляд постоянно возвращался кдверям. Он был одет просто — в кольчугу и кожаные наручи, и его плащ из орлиныхперьев был единственным украшением. Он не доверял никому из присутствующих,кроме Эрика, и его рука лежала на рукояти меча даже за столом.