Лимба
- -
- 100%
- +
Он дошел до середины тетради. Здесь текст внезапно прерывался. Несколько страниц были… чистыми? Нет. Они были заполнены одним и тем же символом, нарисованным снова и снова, с маниакальной точностью. Символ напоминал сложный цветок, мандалу или схему атома. В его центре была точка. А вокруг – концентрические круги, пересеченные линиями, образующими геометрические фигуры. Это было гипнотизирующе. И пугающе.
Алекс быстро перевернул страницу. И ахнул.
На следующем развороте был рисунок. Не чертеж, а именно рисунок, выполненный карандашом с удивительным мастерством. Изображал он… его. Нет, не его в буквальном смысле. Но человека, очень на него похожего. Тот же острый подбородок, те же глубоко посаженные глаза, тот же изгиб бровей. Человек на рисунке сидел за столом, склонившись над книгой, а вокруг него вились, как дым, странные узоры и символы. Внизу, под рисунком, было написано тем же почерком Лебедева: «Интерфейс. Чувствительный приемник. Ключ?»
Ледяная волна прокатилась по спине Алекса. Он швырнул тетрадь на стол. Она упала с глухим стуком, и несколько страниц захлопнулись. Он вскочил, отшатнулся к стене, упираясь в нее ладонями. Дыхание сбилось. Это… это невозможно. Совпадение? Но такое?
Он смотрел на тетрадь, лежащую в круге желтого света. «Лимбус». Преддверие. Вход. К чему?
Тишина в архиве вдруг стала громкой. Индиго сгустилось до черноты, и в этой черноте начали проступать другие, едва уловимые оттенки. Серебристая нить где-то далеко – может, капала вода. Рыжее пятно тревоги – его собственное сердцебиение. И новый звук. Вернее, не звук. Ощущение. Низкая, едва слышимая вибрация, исходящая от стола. От тетради.
Алекс протер лицо ладонями. Он устал. Он не спал нормально несколько ночей, город выжал из него все соки. Галлюцинации. Это галлюцинации на фоне стресса и усталости. Синестезия играет с ним злую шутку, проецируя его собственные страхи на нейтральные объекты.
Он подошел к столу, решительным движением захлопнул тетрадь и сунул ее обратно в коробку. Потом начал быстро, почти лихорадочно, сгребать все остальное – бумаги, другие книги, завернутые предметы. Все обратно. В коробку. Крышку на место.
Коробка стояла на столе, немым укором. Он не мог оставить ее здесь. Не мог выкинуть – Петр Сергеевич спросит. Не мог отнести обратно – начальник уже раздражен.
Секунду он стоял в нерешительности, глядя на этот картонный ящик, который внес в его упорядоченный, серый мир трещину. Трещину, из которой сочился странный свет и доносился запах чужих тайн.
Потом вздохнул. Взял коробку в охапку. Она снова показалась ему невыносимо тяжелой. Он выключил лампу, и каморка погрузилась в темноту, лишь слабо освещенную отраженным светом из основного зала.
Он пошел между стеллажами, неся свою ношу. Петр Сергеевич что-то бубнил себе под нос, не глядя на него. Алекс прошел мимо, поднялся по лестнице, толкнул тяжелую дверь наружу.
Вечерний город встретил его оглушительным аккордом. Сирена скорой, далекий гул вечерней пробки, смех компании у подъезда, лай собаки – все это обрушилось на него водопадом агрессивных красок и форм. Он зажмурился, стиснул коробку и зашагал к своему дому, чувствуя, как каждый звук вонзается в него, как игла.
Его квартира находилась в старом доме с толстыми стенами. Она была маленькой, однокомнатной, обставленной минималистично, почти аскетично. Ничего лишнего, ничего яркого. Белые стены, серый диван, черный стол. Место, где можно было спрятаться.
Он запер за собой дверь, поставил коробку посреди комнаты на голый паркет. Стоял и смотрел на нее. Тишина квартиры была ненастоящей. За окном все равно гудел город, и этот гул пробивался сквозь стекла, окрашиваясь в грязно-серый, усталый цвет.
Алекс включил свет – холодный, белый свет светодиодной лампы. Разделся, прошел на кухню, налил себе воды. Руки все еще дрожали.
Он вернулся в комнату. Коробка стояла там, где он ее оставил. Немой, темный объект.
«Хлам, – сказал он себе вслух. Его голос прозвучал глухо, одиноко, окрасившись в бледно-голубой цвет тоски. – Мусор сумасшедшего профессора. Завтра разберу и сдам в макулатуру.»
Но он знал, что не сделает этого. Не сможет. Потому что на дне этой коробки, под слоями чужих мыслей и бреда, лежала фотография девочки, похожей на его сестру. И тетрадь со странным названием и еще более странным рисунком.
Он подошел, сел на пол рядом с коробкой. Медленно, будто против своей воли, снял крышку. Снова запахнуло старыми тайнами. Он вытащил тетрадь «Лимбус». Положил ее перед собой на паркет. Синий переплет казался почти черным в тусклом свете.
Алекс провел пальцами по тисненой надписи. Буквы были выпуклыми, шершавыми под подушечками пальцев. Л-И-М-Б-У-С. Каждая буква отзывалась своей собственной, едва уловимой вибрацией.
Он открыл тетрадь. Не на начале. Наугад. Страница была заполнена схемами, похожими на электрические цепи, но соединенные не проводами, а волнистыми линиями, как на кардиограмме. На полях – заметка: «Резонансная частота памяти. Гипотеза: места силы – антенны. Человек – приемник. Книга – усилитель?»
Бред. Полный, беспросветный бред.
Алекс перевернул еще несколько страниц. Попал на раздел, озаглавленный «Феномен синестезии. Не помеха, а проводник. Сенсорный мост между мирами.» Его собственное дыхание перехватило. Он быстро пробежал глазами текст. Лебедев цитировал какие-то исследования, приводил случаи, строил теории о том, что синестезия – не атавизм, а эволюционный рывок, рудимент иного способа восприятия реальности. «Они видят каркас мира, – было написано в конце. – Каркас, скрытый от обычного зрения. Они слышат музыку сфер. Им дано знать.»
Алекс с силой захлопнул тетрадь. Сердце бешено колотилось. Это было слишком. Слишком личное. Как будто этот мертвый профессор следил за ним из-за могилы, подглядывал в самый сокровенный, самый постыдный уголок его души.
Он отпихнул тетрадь ногой. Она скользнула по паркету и ударилась о ножку дивана. Легла на бок.
Алекс поднялся, пошел в ванную. Умылся холодной водой. В зеркале на него смотрело бледное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. Лицо человека, который постоянно находится в обороне. Лицо усталого зверя в клетке собственного восприятия.
«Забудь, – сказал он отражению. – Завтра все выкинешь.»
Он вернулся в комнату, погасил свет и повалился на диван, не раздеваясь. Глаза были закрыты, но за веками продолжали плясать цветные пятна – отголоски дневного шума. Оранжевые визги тормозов. Бурый гул голосов. Черные точки каблуков.
И сквозь этот калейдоскоп пробивалось что-то новое. Темно-бронзовый гул от слова «Лимбус». Серебристые нити схем на желтой бумаге. И лицо девочки на фотографии. Лицо, которое могло бы принадлежать Алисе, если бы время остановилось тогда, двадцать лет назад.
Алекс ворочался, пытаясь найти позу, в которой городской шум казался бы тише. Не находил. Он лежал и смотрел в потолок, постепенно тонувший в темноте. И в этой темноте, в гуле города за окном, ему начало чудиться что-то еще. Очень тихое. Очень далекое. Не звук. Скорее, его отсутствие в самой сердцевине шума. Маленькая точка тишины, которая, как черная дыра, засасывала в себя все окружающие звуки. Точка, которая пела одной-единственной, невыносимо чистой нотой.
Он не знал тогда, что это поет Якорь. Первый из семи. Что эта нота – приглашение. Или предупреждение.
Алекс закрыл глаза и попытался уснуть. А на полу, в темноте, тетрадь «Лимбус» лежала на боку, и в слабом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь щель в шторах, казалось, что потускневшие золотые буквы на обложке на секунду сложились в смутное, искаженное отражение его собственного лица. Потом свет сместился, и отражение исчезло.
Оставалась только тишина. Глубокая, индиговая тишина, в которой тонули последние мысли о синих тетрадях, пропавших сестрах и сумасшедших профессорах. Завтра будет новый день. Серый, шумный, привычный.
Так он думал.
А на окраине города, в заброшенном районе, где когда-то стояли фабрики, у основания старой, ржавой водонапорной башни, в земле лежала круглая металлическая пластина с выгравированным тем же знаком, что и в тетради. И в полной, безлунной тишине этой ночи пластина издала едва слышный, высокий звон. Звон, который не услышало бы человеческое ухо.
Но его услышало кое-что другое.
Глава вторая: БЕСТИАРИЙ
Утро пришло тусклое, выцветшее, как акварель, смытая дождем. Алекс проснулся оттого, что его собственное сердцебиение окрасилось в колючий, лиловый цвет и начало отдаваться в висках назойливым, монотонным стуком. Он лежал на диване, не шевелясь, и слушал город, медленно просыпавшийся за окном. Звуки накатывали волнами: глухой гул первых трамваев – цвет тяжелого, свинцового облака; отрывистые птичьи трели – ярко-желтые брызги; дальний гудок поезда – длинная, ржавая полоса на горизонте слуха.
Он помнил сон. Смутно, обрывками. Бегущая по лесу девочка в светлом платье. Ее смех, который в его восприятии был не звуком, а каскадом прозрачных, хрустальных шариков, переливающихся всеми цветами радуги. И тишина, наступившая внезапно. Глубокая, всепоглощающая, индиговая тишина, которая поглотила и девочку, и смех, и лес. Во сне он знал, что это Алиса. Но проснувшись, он не мог вспомнить ее лица. Только ощущение потери, острое, как лезвие бритвы, и цвет – тускло-сиреневый, цвет увядшей сирени.
Алекс сел, потер лицо ладонями. Взгляд упал на коробку, все еще стоявшую посреди комнаты. При дневном свете она выглядела еще более убого – потертый картон, пожелтевший скотч. Просто хлам.
«Сегодня, – твердо сказал он себе. – Сегодня разберу и выкину.»
Он встал, прошел на кухню, поставил кипятить воду для кофе. Пока ждал, уставился в окно на грязный двор-колодец. Напротив, в такой же квартире, как его, женщина средних лет расставляла на подоконнике горшки с геранью. Ее движения были плавными, умиротворенными. Алекс увидел, как звук льющейся из чайника воды в его квартире – нежный, серебристый ручеек – коснулся оконного стекла у женщины и окрасился для нее в теплый, розоватый оттенок удовлетворения. На секунду ему стало завидно. Простота. Обыденность. Они были для него недостижимой роскошью.
С кофе он вернулся в комнату и сел на пол перед коробкой, отодвинув в сторону тетрадь «Лимбус». Сегодня он будет методичен. Как на работе. Разобрать, классифицировать, принять решение.
Первым делом – завернутые предметы. Их было пять, каждое аккуратно закутано в папиросную бумагу и перевязано бечевкой. Алекс развязал первый узел.
Внутри оказался кристалл. Необработанный, размером с кулак, мутно-дымчатого цвета, с вкраплениями какого-то темного минерала. Но не это было странным. В тот момент, когда пальцы Алекса коснулись холодной поверхности камня, в ушах у него возник высокий, чистый звук, почти на грани слышимости. Звук был стальным, холодным и окрашивался в цвет бледной, водянистой зелени – цвета молодых листьев под мартовским солнцем. Алекс вздрогнул, чуть не выронив кристалл. Звук тут же исчез. Он осторожно повертел камень в руках. Больше ничего. Просто холодный минерал.
«Резонанс? – подумал он. – Или опять игра воображения?»
Он положил кристалл на пол, взял второй сверток.
Внутри лежал кусок металла. Не просто кусок – отливка в форме сложной, многоугольной звезды с загнутыми лучами. Материал был тяжелым, темным, не то бронза, не то медь, покрытый патиной и какими-то мельчайшими, выгравированными знаками. Знаки напоминали письменность, но не одну из известных Алексу. При прикосновении металл отозвался не звуком, а ощущением. Тяжелой, теплой пульсацией, которая шла вверх по руке и окрашивалась в густой, бархатный пурпур. Это было не неприятно. Даже наоборот. Но пугающе.
Третий сверток содержал сухую, ломкую ветку какого-то растения, похожего на полынь, но с странными, спиралевидными листьями. От нее пахло пылью, горькими травами и… грозой. Четвертый – небольшой керамический диск с изображением того же символа, что и в тетради: концентрические круги, пересеченные линиями. Прикосновение к диску не вызвало никаких ощущений, но когда Алекс положил его рядом с металлической звездой, ему показалось, что пурпурное свечение звезды стало чуть ярче. Или это опять игра света?
Пятый, и последний, предмет был самым загадочным. Небольшой цилиндр из темного, почти черного дерева, гладко отполированный. На одном из торцов была вырезана крошечная, невероятно детализированная сцена: лесная поляна, на ней – две фигурки. Девочки. Одна рисовала что-то на земле, другая смотрела в небо. Алекс поднес цилиндр к глазам, пытаясь разглядеть детали. И в этот момент он услышал шепот.
Нет, не услышал. Почувствовал. Шепот прошел не через уши, а прямо в сознание, как будто кто-то вложил мысль. Шепот был на незнакомом языке, мягкий, певучий. И он окрашивался в цвет старого золота и теплой, сухой соломы. В шепоте не было угрозы. Была… тоска. Бесконечная, тихая тоска.
Алекс резко отшвырнул деревянный цилиндр. Тот покатился по паркету и ударился о ножку стола. Шепот исчез.
Алекс сидел, тяжело дыша, и смотрел на разложенные перед ним предметы. Кристалл, звезда, ветка, диск, цилиндр. Артефакты. Слово само пришло на ум. Не сувениры, не безделушки. Артефакты. Каждый из них что-то делал. Что-то излучал. Или он сходил с ума. Второй вариант казался более вероятным.
Он отпил остывший кофе, горький и серый на вкус в его восприятии. Взялся за бумаги.
Дневники Лебедева. Их было три толстые тетради. Алекс начал листать первую. Почти сразу стало ясно, что это не личный дневник, а лабораторный журнал. Датированные записи, пометки, гипотезы, отчеты об экспериментах. Только эксперименты были… необычными.
«12 марта 1998 г. Испытуемая Я. (15 лет) демонстрирует стабильную проекцию паттернов на физические носители. Рисунок, выполненный под контролем ЭЭГ, показывает синхронизацию с тета-ритмом в моменты „видения“. Гипотеза: она не придумывает, а считывает. Считывает структуру самого пространства.»
«3 мая 1998 г. А. (14 лет) сегодня произнесла фразу на языке, который идентифицировать не удалось. Лингвистический анализ показал сложную грамматическую структуру. Под гипнозом сообщила, что „услышала эхо из колодца“. Колодец? Метафора? Исследовать.»
Алекс листал дальше, все быстрее. Лебедев описывал девочек как уникальные феномены. Яну – как «визуального медиума», способного видеть и переносить на бумагу скрытые паттерны реальности. Алису – как «аудиала», воспринимающего и декодирующего информационные потоки, которые он называл «Эфиром». Профессор явно восхищался ими, но в его восхищении сквозило что-то хищное, потребительское. Он видел в них не детей, а инструменты. Живые приборы для исследования неизведанного.
«15 августа 1999 г. Ключевой прорыв. Симбиоз. Совместная проекция А. и Я. породила автономную структуру. Они называют ее „Лимб“. Описывают как „книгу всех возможных историй“. Субъективно сообщают о свечении, тактильных ощущениях. Мои приборы фиксируют аномальное электромагнитное излучение и падение температуры на 3 градуса в эпицентре. Материальный эффект! Объект (тетрадь) проявляет свойства, не объяснимые с точки зрения…»
Запись обрывалась. Далее несколько страниц были вырваны. Алекс перевернул – следующая запись была уже от октября 1999 года, и тон ее резко изменился.
«Они убежали. Забрали объект. Или нет? Нет, он остался. Он лежал на полу. Теплый. Я взял его. Я должен был взять. Это ключ. Они были проводниками, но ключ – у меня. Я буду тем, кто откроет дверь.»
Дальше записи становились все более обрывистыми, параноидальными.
«Оно растет. Тетрадь. Она не просто книга. Она… интерфейс. Она учится. Задает вопросы. Иногда отвечает. Но не на моем языке. На своем. Нужен переводчик. Нужен новый чувствительный. Я. не подхожу. Я только вор. Вор у порога.»
«Они нашли меня. Девочки? Нет. Другие. Тени в углах. Тишина, которая съедает звук. Они знают, что я украл. Они хотят вернуть свое.»
Последняя запись в первой тетради была датирована январем 2000 года, всего одной строчкой, написанной дрожащей, почти нечитаемой рукой:
«Белый шум. Он входит во все щели. Он стирает. Спасите. Алиса… Яна… простите.»
Алекс отложил тетрадь. У него похолодели руки. Это был не бред одинокого сумасшедшего. Это был отчет. Отчет о чем-то реальном, что пошло ужасно не так. И девочки… Алиса и Яна. Они были в центре этого. И одна из них была его сестрой. Или ее двойником? Нет, слишком много совпадений. Имя, возраст, внешность…
Он почти машинально взял вторую тетрадь. Она была другой. Не дневником, а скорее, записной книжкой с чертежами, формулами, схемами подключения аппаратуры. Лебедев пытался технически воспроизвести феномен «Лимба». Создать усилители, антенны, генераторы частот. На одной из страниц была приклеена фотография – та самая, с девочками на фоне леса. Рядом пометка: «Источники. Катализаторы. Без них система инертна.»
Третья тетрадь оказалась картой. Вернее, сборником карт. План города, на который были нанесены семь точек, отмеченных тем же знаком концентрических кругов. Рядом с каждой точкой – координаты, пометки о времени наблюдения, записи показаний каких-то самодельных приборов: «ЭМИ всплеск», «температурная аномалия», «звуковая реверберация на частоте 18.5 Гц». Лебедев назвал эти точки «Якорями». На полях было написано: «Якоря удерживают ткань. Без них все расползется. Они – точки входа. И выхода.»
Алекс откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. В голове гудело. Картина, разрозненная и безумная, начинала складываться в нечто пугающе цельное. Лебедев нашел двух одаренных девочек. Они вместе создали… что? Энергетический феномен, запечатленный в тетради? Он забрал этот феномен. И начал изучать. Нашел в городе точки силы – Якоря. Что-то пошло не так. Появились «Тени». А девочки… одна исчезла, вторая, судя по записям, впала в кататонию? Или что-то хуже.
И теперь этот груз, этот опасный багаж мертвого безумца, лежал на полу его квартиры.
Алекс открыл глаза. Его взгляд упал на тетрадь «Лимбус». Она лежала в стороне, темно-синяя, безмолвная. Завеса тайны. Или дверь в сумасшествие.
Он потянулся, взял ее. Перелистал до того места, где был рисунок, похожий на него. «Интерфейс. Чувствительный приемник. Ключ?»
Ключ к чему? К пониманию? К спасению? К гибели?
Он вспомнил шепот деревянного цилиндра. Тонкую, золотую тоску. Это была тоска Алисы? Или Яны? Или самого «Лимба», оторванного от создателей?
Вечер наступил незаметно. Комната погрузилась в сумерки. Алекс не включал свет. Он сидел на полу в растущей темноте, держа в руках тетрадь, и смотрел на артефакты, разложенные перед ним. Они казались теперь не просто странными предметами, а частями некоей машины. Машины, предназначение которой он не понимал.
Он устал. Голова гудела от перегруза информации. Нужно было отвлечься. Сходить в душ. Поесть. Выкинуть наконец все это в мусорный бак и попытаться забыть, как страшный сон.
Он поднялся, поставил тетрадь на стол. Пошел в ванную. Холодная вода освежила лицо, но не мысли. Он смотрел в зеркало на свое отражение – усталое, осунувшееся, с тенью чего-то нового в глазах. Не страха уже. Любопытства. Проклятого, опасного любопытства.
Вернувшись в комнату, он щелкнул выключателем. Вспыхнула центральная люстра – холодный, белый свет, который выжег тени и сделал все обыденным, плоским. Коробка, артефакты, тетрадь – все стало просто предметами в беспорядке.
Алекс вздохнул. Подошел к столу, чтобы убрать «Лимбус» в коробку. И замер.
При ярком электрическом свете обложка тетради выглядела иначе. Синий коленкор казался глубже, почти черным. А золотые буквы… они не просто потускнели. Они казались слегка вогнутыми, как будто их не вытиснили, а выжгли. И в глянцевитой поверхности переплета, в темно-синей глубине, что-то отражалось.
Алекс наклонился ближе.
В отполированной поверхности коленкора, в игре света и тени, он увидел свое отражение. Но не такое, как в зеркале. Искаженное. Будто его лицо было нарисовано на поверхности воды, которую кто-то слегка колыхнул. Черты плыли, расплывались, а потом… складывались обратно. Но не совсем.
Отражение в обложке тетради смотрело на него не его глазами. В этих глазах, в этом искаженном подобии его лица, было выражение, которого он в себе не знал. Спокойное. Знающее. Почти отстраненное. И эти глаза смотрели прямо на него, Алекса, стоящего по эту сторону реальности.
Он застыл, не в силах пошевелиться. Это был обман зрения. Усталость. Игра фактуры материала и света. Должно быть так.
Но отражение в тетради моргнуло.
Алекс отпрянул так резко, что задел стул. Тот с грохотом упал на пол. Звук удара, резкий и алый, ворвался в тишину комнаты. Алекс, тяжело дыша, уставился на тетрадь. Она лежала на столе, безжизненная, просто книга.
Он подошел медленно, снова посмотрел на обложку. Теперь там было только обычное, слегка искаженное отражение комнаты и его собственного, перекошенного страхом лица. Никаких морганий. Никаких посторонних выражений.
«Галлюцинация, – прошептал он, и его голос прозвучал хрипло, окрасившись в цвет пыльной охры. – Все. Хватит. Пора завязывать.»
Он схватил тетрадь, с силой швырнул ее в коробку. Потом начал сгребать туда же артефакты, не глядя на них. Кристалл, звезда, ветка, диск, цилиндр – все полетело в картонную темницу. Сверху он забросал все бумагами, дневниками, картами. Потом нахлобучил крышку и придавил ее сверху упавшим стулом, как будто боялся, что содержимое вырвется наружу.
Комната пришла в относительный порядок. Коробка, придавленная стулом, стояла у стены, как надгробие. Алекс включил телевизор, просто чтобы заполнить тишину посторонним шумом. Шли какие-то новости, потом ситком. Он не слышал слов, только видел мелькание цветных пятен и слышал общий, бессмысленный гул, окрашенный в нейтральный, серый цвет фона.
Он сидел на диване, уставясь в экран, и пытался убедить себя, что все, что произошло сегодня, – плод его переутомленной психики. Синестезия плюс стресс плюс случайные, пугающие артефакты. Все объяснимо. Надо просто выспаться. Завтра все будет по-другому.
Но в глубине души он знал, что это не так. Тетрадь моргнула. Он это видел. Чувствовал. И артефакты… они отзывались. Они были живыми в каком-то странном, небиологическом смысле.
И девочка на фотографии. Алиса.
Он встал, подошел к окну. Ночь была глубокой. В окнах напротив горели огни – желтые, теплые квадратики обычной жизни. Где-то там люди ужинали, смотрели телевизор, спорили, смеялись. Они не видели звуков. Не слышали шепот деревянных цилиндров. Не ловили отражения, моргающие в обложках старых тетрадей.
Он был один в своем особенном, цветном и звучащем аду. И теперь в этот ад впустили еще одного жильца. Или открыли дверь в соседнюю комнату этого ада. Комнату, из которой доносился шепот и где на стене висела карта с семью крестами.
Алекс обернулся, посмотрел на коробку. Стул по-прежнему лежал на крышке, как немой страж.
«Завтра, – снова сказал он себе, но в голосе уже не было прежней твердости. – Завтра решу, что с этим делать.»
Он лег спать, но сон не шел. Он лежал в темноте и слушал. Не город. Он слушал тишину своей квартиры. И в этой тишине, под глухим гулом телевизора из соседней квартиры, ему снова начало чудиться то самое – точка абсолютной тишины. Не просто отсутствие звука. Активное, живое поглощение звука. Точка, которая находилась где-то здесь, в комнате. Рядом с коробкой.
И ему показалось, что из-под придавленной стулом крышки пробивается слабый, едва уловимый свет. Не электрический. Другой. Теплый, медовый, как свет от настольной лампы в архиве. Свет, в котором танцевали пылинки, и эти пылинки складывались в знакомые узоры – концентрические круги, пересеченные линиями.
Алекс закрыл глаза, натянул одеяло на голову. Он не хотел этого видеть. Не хотел этого знать.
Но дверь была приоткрыта. Всего на щелочку. И из-за нее тянуло холодным ветром, пахнущим озоном, старыми книгами и тишиной, в которой слышался далекий, одинокий звон.
Глава третья: ГОЛОС В ПОЛЯХ
Дни слились в мутную, шумящую полосу. Алекс ходил на работу, выполнял свои обязанности с автоматической точностью, отвечал на ворчание Петра Сергеевича односложными «да» и «сделаю». Он стал еще более незаметным, еще более прозрачным. Но внутри него все кипело.
Коробка оставалась у стены, под стулом-охранником. Он не прикасался к ней. Не смотрел в ее сторону. Пытался делать вид, что ее не существует. Но это было невозможно. Она излучала присутствие. Не запахом, не звуком. Просто фактом своего существования. Как немой укор, как неразорвавшийся снаряд посреди гостиной.
По ночам, когда городской гул стихал до глухого, индигового рокота, Алекс начинал слышать это снова. Точку тишины. Она была не в коробке. Она была где-то в городе. Далеко. Но ее эхо, ее отзвук, достигал его квартиры. Или достигал его восприятия. Тонкая, чистая нота, которая вибрировала не в ушах, а в самой кости, в зубах, в кончиках пальцев. Она окрашивалась в странный, невозможный цвет – нечто среднее между ультрамарином и серебряной вспышкой. Цвет холодного пламени, цвет забытой памяти.