Рог Мессии. Книга третья. Долина костей

– Это правда, что у вас был роман с Гольдштейном? Не сомневаюсь, что вы и сейчас поддерживаете отношения.

Зента молчала.

– Этот еврей и вы должны немедленно покинуть больницу. Это всё, что я могу сделать для вас. – И, видя растерянность Зенты, добавил: – Мне достаточно позвонить, и вашего еврея не станет, а вы окажетесь в тюрьме, где красивым женщинам не место. Даю вам время до завтра в память о докторе Балодисе. Жида мне не жаль, другое дело – вы… Хотя и вас надо наказать, но я великодушен. Исчезайте оба и побыстрее.

Раздумывать было некогда. О возвращении в гетто не могло быть и речи. Но как переправить Гольдштейна к Зенте? Они так и не придумали, как это сделать, хотя время было. А сейчас времени нет. Ни одной лишней минуты.

Внезапно Зента осознала, что если Залман не вернётся в гетто и там обнаружат, что он пропал, то следы приведут к ней: ведь Подниекс выгнал их вместе, обвинив в преступной связи. Значит, к ней нельзя. Но куда? Зента ещё пыталась, хотя и тщетно, найти какой-то выход, когда Залман сказал спокойно и обречённо, соглашаясь с тем, что ситуация безнадёжна, и принимая её:

– Придётся возвращаться, Зента.

– Ни за что!

– У нас нет никакого выхода.

– Я не отдам тебя, Залман!

Доктор улыбнулся, но улыбка была вымученной. Не попадая в рукава, он стал натягивать потёртое драповое пальто, на котором, подтверждая его статус кандидата в смертники, желтела звезда. Зента плакала. Внезапно, словно о чём-то вспомнив, она успокоилась и вытерла слёзы.

– Я вытащу тебя!

Любой, посмотревший на них со стороны, не скоро пришёл бы в себя от удивления. Интересная, из тех, на ком задерживают взгляд, Зента составляла видимый контраст немолодому растерявшемуся еврею. Зачем он ей? Даже Гольдштейн не знал ответа на этот вопрос. Ответ был у Зенты. Для неё Залман оставался таким, каким был прежде: импозантным, моложавым, уверенным в себе доктором и в то же время нуждающимся в любви и поддержке мужчиной, который однажды покорил её сердце. И, как оказалось, навсегда.

В латышской охране гетто служил дальний родственник покойного Балодиса. Он дежурил через день. С его помощью и рассчитывала Зента вывести Гольдштейна из гетто, когда вопрос убежища будет решён. Парень был морфинистом, а у неё после мужа остался морфий. Доктор был одет, когда Зента решительным движением закрыла на ключ дверь захламлённой комнаты, куда никто никогда не заглядывал и которую они с Залманом облюбовали для редких встреч, и сказала:

– Даже если нам осталось несколько минут, пусть они будут нашими…

Гольдштейн уже несколько дней подряд ночевал в больнице и, вернувшись в гетто, не нашёл в своей комнате Каца. Оказалось, что старый портной повесился. Об этом сообщил доктор Абрамсон:

– Сказал, что больше не будет работать для немцев. Просил яд. Не дал ему, а теперь жалею. Была бы лёгкая смерть, а так… – И Абрамсон внимательно посмотрел на Залмана: – Только вы, не дай бог, ни о чём таком не думайте. Помните наш разговор? Мы должны жить. Выжить – и жить.

Но Гольдштейн именно о «таком» и думал. В больнице его поддерживала любовь и преданность Зенты, а теперь что? Доктор не верил, что Зента сможет устроить побег, а без неё он не выдержит. Тогда, пять лет назад, ему нужна была интрижка, чтобы отомстить Эстер, а Зента его полюбила и продолжала любить, даже выйдя замуж. Верная Марта пропала, когда пришли немцы, а Зента бросилась на выручку. И вот, когда они снова нашли друг друга…

Неожиданно Гольдштейн перестал думать о Зенте. Жгучий стыд пронзил его, подчинив себе разум. Эстер нет, а он утешается с Зентой! Живым вернулся из Румбулы, хотя на его глазах погибла жена! Даже Кац его осудил. Косвенно – и всё же… Кац нашёл в себе мужество, добровольным уходом из жизни оказал сопротивление. Он герой. А Залман Гольдштейн, который после гибели близких продолжает жить, да ещё вернул бывшую любовницу, словно ничего не случилось, он после этого кто? Ведь Эстер погибла из-за него. Из-за его глупости, упрямства, тупого благодушия. Но всё имеет конец. Завтра он встанет в рабочую колонну, и долго ему не протянуть.

А если последовать примеру Каца? Положить конец самому? Повеситься, как портной, он не сможет, а вот яд… Ещё лучше – снотворное. Заснуть, и всё. Он знает нужную дозу. Только где это снотворное взять? Спросить у Абрамсона? Пойти к профессору Минцу? Но такое количество никто не даст: сразу станет ясно, зачем понадобилось. Тем более яд…

Действуя почти машинально и не очень-то понимая, что он делает, Залман пошёл к Абрамсону. Тот даже не удивился, как будто именно этого ждал. Указав коллеге на лежавший на каких-то подпорках и считавшийся кроватью матрас (стула в комнате не было), Абрамсон примостился рядом.

– Вы избрали лёгкий путь, доктор Гольдштейн. Не хотите бороться.

Залмана покоробило. «Лёгкий путь»! Этот Абрамсон и в самом деле думает, что наложить на себя руки легко?

Словно в ответ на мысли Гольдштейна, Абрамсон произнёс:

– Покончить с собой несложно. Особенно в нашем положении. Но я хочу предложить вам другое…

Назавтра Залман уже работал в больнице, которой руководил профессор Минц. Комендант гетто не возражал: раз еврея вернули из Румбулы, значит у высокого начальства есть особые соображения. И никто, кроме Абрамсона, не знал, что с этого дня Залман Гольдштейн стал членом тщательно законспирированной боевой организации гетто. В его жизни появился смысл. Он понимал, что, скорее всего, умрёт, но это будет другая смерть. Глядя на себя со стороны, доктор не сразу сообразил, что именно ему взять в руки оружие будет совсем непросто.

Боевая организация установила связь с группой советских военнопленных в городе, которых укрывал Валдис. Был задуман общий побег на грузовике в сторону Пскова, где беглецы рассчитывали связаться с партизанами. Нашлось оружие, а в глубоком подвале был оборудован бункер и устроен импровизированный тир. Гольдштейн помогал как мог, но в тир вначале не ходил. Не мог преодолеть психологический барьер, где мишень символизировала живого человека. Всё воспитание Залмана, все его принципы протестовали против этого. Но доктор Абрамсон нашёлся и здесь:

– Я вам рассказывал, что, потеряв в погроме первую семью, в ту же ночь бежал с этого места. Не стал искать возможность отомстить петлюровцам, хотя красные были недалеко. Месть? Это слово для меня, врача, религиозного еврея, не существовало. Выжить, продолжить род – да, но мстить? И когда вторая семья погибла, только и повторял: «Жить! Жить! Выживать!» И вам всё время внушал. А теперь, – схватил Залмана за рукав Абрамсон, – не умру, пока хоть одного немца не убью. Или холуя-латыша. Понимаете? Я, доктор, хочу убивать!.. Вот что они с нами сделали. И вам я говорю: «Учитесь стрелять, доктор Гольдштейн, и, если вам суждено покинуть скоро этот мир, хотя бы одного врага заберите с собой!»

И Залман начал учиться. Евреи готовились, но день побега постоянно откладывался. Никто не знал почему и, разумеется, не мог догадаться, что совместный побег с русскими пленными должен санкционировать Валдис и что именно он не хочет этого делать, потому что сомневается в успехе. До Пскова далеко, километров триста: трудно предположить, что грузовик с людьми пройдёт это расстояние незамеченным. «А кроме того, – рассуждал Валдис, – в случае провала операции гестапо может выйти на с таким трудом созданную городскую подпольную сеть». Но руководитель группы военнопленных Пасманов заявил, что без дела сидеть они не могут, и если евреи из гетто хотят присоединиться, он не возражает. Пасманов и сам был евреем. Валдис понял, что рано или поздно ему придётся уступить, но продолжал оттягивать побег.

А Зента усиленно искала для Залмана убежище. Договориться с Марисом – так звали родственника покойного мужа – оказалось нетрудно, но что делать потом, когда доктора выведут из гетто? Куда идти? А что, если поговорить с тётушкой Екабсоне? Они давно друг друга знают, в одну молельню ходят. Правда, Екабсоне ещё и дворничиха в их доме, а муж её – полицейский. Но, с другой стороны, именно она сказала Зенте, когда евреев расстреляли в Румбуле:

– Господь этого так не оставит. Увидите…

Зента понимала, что любой неверный шаг будет стоить им с Залманом жизни. Нет, говорить прямо нельзя. Попытаться прощупать? Начать разговор и действовать по обстановке? Пока Зента обдумывала и собиралась с духом, Екабсоне заговорила сама:

– Женщина тут одна приходила. Всё про вас выведывала.

– Женщина? – удивилась Зента. – А как она выглядела?

– Блондинка вроде вас. Красивая. Интересовалась, не навещает ли вас кто-нибудь. Или живёт в вашей квартире.

– Ей-то какая разница?

– Вот и я ей то же самое сказала, – усмехнулась Екабсоне. – Если, говорю, вы по делу, покажите документы. А просто так расспрашивать нечего. У меня у самой муж в полиции служит. А она, – Екабсоне помедлила, – прищурилась и отвечает: – Эта Ба́лодниеце, то есть вы, с жидом путается. Станете покрывать – будете давать объяснения в гестапо. Повернулась и пошла…

Женщина! Блондинка! По описанию похожа на Руту, фаворитку Подниекса. «Уж не он ли её послал?» – Зенте стало трудно дышать. Значит, Подниекс не просто выгнал её, он ещё и следит. Подозревает, что она прячет Залмана. Зента разволновалась так, что не услышала слова дворничихи, пока та не повторила свой вопрос:

– Это правда? То, что та дамочка сказала?

Зенте стало жарко. Времени на размышления не было. Что-то подсказывало ей, что с Екабсоне говорить можно. Довериться интуиции или отрицать? Ведь она сама хотела поговорить с дворничихой, только не решалась…

– Он в гетто. Екабсонеку́ндзе[11], я не хочу, чтобы он погиб.

– Здесь всюду глаза, – как бы размышляя, ответила Екабсоне. – Я помогу его укрыть, но ненадолго. На неделю-другую. В городе опасно держать. У вас в деревне есть кто-нибудь?

– У сестры большой хутор.

– Вот с ней и поговорите. Если можете.

Итак, снова Вилма! Но для этого не нужна подсказка Екабсоне. Зента сама давно поговорила бы с Вилмой, если б не Руди. Руди! А что, если всё-таки поговорить? Может, вдвоём с сестрой они что-нибудь придумают? Дом начальника волостной полиции! Никому и в голову не придёт, что там может скрываться еврей. Но как сделать, чтобы Руди не заподозрил? И чтобы Вилма согласилась? Полная сомнений, Зента в смятении отправилась к сестре. Она готовилась к нелёгкому разговору, но всё оказалось проще.

– Представляешь, – сказала Вилма, – этот подонок любовницу завёл в волости. Вообще дома не бывает. Раз-другой на воскресенье приедет, и всё. Не беспокойся, спрячем твоего Залмана. В амбаре есть погреб, никто о нём не знает, даже скотина Руди. Главное – сюда добраться так, чтобы доктора твоего никто не заметил. И вообще, – добавила Вилма, – нечего тебе в Риге делать. Переедешь ко мне. Не забыла, что ты здесь тоже хозяйка?

– А Руди? – задала неслучайный вопрос Зента, испытывающая страх перед зятем.

– Руди? – со злостью переспросила Вилма. – А кто он такой? Ему здесь ничего не принадлежит. Хозяева мы.

Зента понимала, что сестра бравирует. У начальника полиции было гораздо больше власти, чем у неё, но Вилма проявила широту души, тёплые родственные чувства да ещё вспомнила о том, что и у Зенты есть право на наследство. Исполненная благодарности, радуясь такому неожиданному и удачному повороту, Зента вернулась домой. Теперь надо было продумать все детали. В операции по спасению Залмана самым сложным было доехать до хутора. Зента боялась, что в поезде доктора могут опознать. Значит, надо искать надёжного человека, лучше всего с повозкой, которая доставит их к Вилме по просёлочным дорогам. Но где такого человека найти? Снова обратиться к Валдису? Зента была готова даже на это, когда возникло совершенно непредвиденное осложнение.

Гольдштейн отказался покинуть гетто. Когда Марис, пряча в кармане дозу морфия и ухмыляясь, сказал об этом Зенте, та вначале решила, что наглый родственничек разыгрывает комедию, чтобы вытащить из неё побольше наркотика. Отказался покинуть гетто? Но ведь это немыслимо? Человек в своём уме не мог такое сделать. А если не в своём? Если с Залманом что-то случилось и он, как никогда раньше, срочно нуждается в помощи? Необходимо поговорить. Опасно, очень, но Марис может устроить встречу.

Встреча с Залманом стоила Зенте ещё двух хороших доз морфия и золотого кольца. Марис, хоть и родственник, объяснил, что даром подставлять голову не намерен. К удивлению Зенты, доктор выглядел лучше, чем в тот день, когда они расстались, был бодр и явно не страдал каким-то умственным расстройством. Он сразу же заявил, что остаётся в гетто, потому что нужен больным. Сидеть в какой-то норе дни, месяцы, годы – он не выдержит этого, даже если Зента будет недалеко. Зента чувствовала, что у Залмана что-то своё на уме, что он недоговаривает, но никак не могла догадаться, в чём дело.

– Ты не скажешь мне ничего, Залман, чтобы я поняла? Почему ты не хочешь спрятаться на хуторе? Вилма – моя сестра, она тебя не выдаст. И я там рядом буду. А если гетто ликвидируют и вас всех убьют? Ты думаешь о своих больных. Подумай о себе, о нас.

– О нас? Зачем я тебе, Зента? Чтобы погибнуть вместе со мной? А если тебя схватят?

Зента думала об этом. Не раз и не два жуткий страх охватывал её. Но ей было известно нечто такое, чего не знал Залман, и теперь нужно было быстро решать, говорить ли ему то, в чём она сама убедилась недавно. А если это ошибка? Не может быть! Все признаки налицо.

– Ты мне дорог, Залман, – тихим будничным голосом, словно речь шла о чём-то рядовом, сказала Зента. Приходилось сдерживаться. Для эмоций место встречи было малоподходящим. – Но это не всё. У меня будет ребёнок. Твой. И это ещё одна причина, почему я не могу тебя здесь оставить. Поэтому готовься. Связь через Мариса, он тебе всё сообщит и выведет из гетто. Главное – добраться до Вилмы…

Зента продолжала говорить, но Залман её не слышал. Он был потрясён. Ребёнок?! У Зенты?! От него?! А впрочем, что удивительного? Зенте за тридцать – не молодость, но и не старость. Залман остро почувствовал свой возраст. Какой ребёнок, когда у него уже есть взрослые дети?! Есть? А что, если… Нет, он даже не хочет об этом думать! Но что сказать Зенте? Ребёнок сейчас, в его положении? Нет, Зента не лукавит. Она его действительно любит. Покойный Балодис был не так уж стар, но с ним у Зенты не было детей. Так что же делать? Как поступить?

– Ребёнок? – переспросил Залман, и по его интонации Зента поняла, что сделала ошибку. Новость не обрадовала доктора. – Но как же это? Ведь мы, ведь я…

Зента сообразила, что если не вести себя уверенно и твёрдо, то к Вилме ей придётся ехать одной. «А может, так и надо? – неожиданно мелькнула мысль. – Ведь ситуация изменилась, и теперь я рискую не только собой. А Залман, что будет с ним? Оставить его здесь, за колючей проволокой? На гибель?» Нет, она не откажется от него, но ведь что-то удерживает этого упрямца в гетто? А что – ей никак не понять.

На долгий разговор времени не было. Прохаживающийся неподалёку Марис делал знаки, что пора заканчивать. И Зента сказала так, чтобы Залман понял: решение принято, и его каприз ничего не изменит. Последнее слово за ней.

– Марис тебе сообщит, – повторила она. – Не знаю, почему ты упрямишься. В моём положении я должна ехать к Вилме, и тогда ты останешься один. Подумай. У нас есть шанс, и мы должны его использовать. Почему ты не хочешь быть вместе со мной? Я ношу твоего ребёнка, и нужно, чтобы у него был отец. Пойми же ты, наконец!

Этого нельзя было говорить даже Зенте, но Залман уже готов был рассказать и про боевую организацию, и про готовящийся побег, и про то, что после гибели Эстер и родственников он хочет мстить, а не ютиться в погребе, словно мышь. Он хотел добавить, что никакой ангел не сделал бы то, что делает для него Зента. Но та ушла, и когда Гольдштейн вернулся к себе и немного успокоился, ему стало ясно, что на самом деле у него нет вариантов, и то, что Зента беременна, привязывает его к ней, даже если жить осталось недолго. У Зенты будет ребёнок, и это меняет всё.