Малютка Эдгар
- -
- 100%
- +
Вначале ему показалось, что он очутился ночью на обычной стоянке. Потом он заметил кое-какие несуразности. Силуэты зданий, черневшие в отдалении, выглядели какими-то незаконченными, едва обозначенными, лишенными не только деталей, но и четких очертаний. Словно кто-то рисовал городской пейзаж и решил ограничиться наброском. То же самое касалось деревьев и неба. Хотя погода была ясная, звезд явно недоставало. Например, ковш Большой Медведицы лишился ручки. Полярную забыли «нарисовать» вообще.
Малютка поежился и бросил осторожный взгляд через плечо. Громада сооружения, которое исторгло его из себя, напоминала панцирь гигантской черепахи. От панциря лучами расходились туннели, похожие на терминалы в аэропорту, которые Эдди видел минувшей зимой, когда папа взял его с собой, чтобы встретить маму. Из подобной кишки он выбрался минуту назад и не мог понять, почему плохой сон никак не заканчивается. В том, что сон плохой, он не сомневался – ведь дядя Эдгар вел себя странно и обнаружил необъяснимую враждебность, а ближе дяди у Малютки никого не было. Даже мать родная понимала его хуже, гораздо хуже.
Он почувствовал себя бесконечно одиноким. Такое случалось и прежде, но очень редко, когда дядя Эдгар уходил куда-то, оставляя его наедине с самим собой и внутри становилось непривычно пусто. Пугающе пусто. Это отражалось и на его ощущениях: тело становилось каким-то чужим и непослушным; он будто оказывался внутри сложного механизма, которым еще не научился управлять, и приходилось подолгу думать над тем, что будет, если потянуть за тот или иной рычаг.
Но сейчас все было немного иначе. Дядя Эдгар никуда не уходил и при этом умудрился полностью закрыться от него, сохраняя свое незримое присутствие. Дядя словно наказывал его за что-то, только Малютка не знал за собой никакой вины. Разве что он был слишком мал, слаб и не понимал, где очутился.
Он остановился, не зная, куда и зачем двигаться. Явной угрозы не было, однако все вокруг внушало ему страх неизвестности. Ни странный незаконченный город, ни здание-паук, из которого он только что выбрался, не выглядели местом, где маленькому мальчику было бы хорошо и спокойно и где его ждали бы родители.
К мысли о родителях он остался довольно безразличен, она промелькнула словно поблекшее от времени воспоминание. Между тем времени с момента вынужденного расставания прошло совсем немного – он даже не успел проголодаться. Может быть, он подспудно чувствовал, что наличие и близость родителей больше не означали бы для него ни безопасность, ни защиту, ни сытую жизнь. А вот без дяди Эдгара он был беспомощен, как слепой котенок.
Постояв еще немного, замерзнув и не находя сил сопротивляться страху, затопившему его по самую макушку, Малютка заскулил про себя: «Дядя Эдгар, пожалуйста…»
Никто не отозвался. Никто не отреагировал хотя бы так, как рассерженная мама, – даже когда она наказывала его тем, что прекращала с ним разговаривать, за ее молчанием угадывалось скорое и неизбежное примирение с объятиями, поцелуями и чуть ли не слезами. С дядей Эдгаром Малютка вовсе не был в этом уверен.
По правде говоря, он не был уверен вообще ни в чем. Своей самоизоляцией дядя давал понять, что с ним такие номера не проходят. Его нельзя задобрить, разжалобить или обмануть. Он узнавал желания и намерения Малютки раньше, чем тот начинал действовать. Иногда дядя оказывал ему поддержку, и тогда Малютке было в тысячу раз легче сделать что-то. В случае назревающей драки дядя становился и вовсе незаменимым. В такие минуты Эдди чувствовал себя так же уверенно, как если бы у него за спиной стоял взрослый и этот взрослый был на его стороне. Кто-нибудь сильный и настоящий. Не обязательно хороший, совсем не обязательно. Бэтмен. Тень. Доктор Ганнибал Лектер. Керк Пирр из «Мира смерти»… И, странное дело, Малютке очень редко приходилось драться – как правило, противник отступал, будто действительно видел кого-то за его плечами. А ведь там никого не было. Он проверял. Он долго пытался подловить дядю Эдгара с помощью зеркал, прежде чем понял, насколько это наивно, – ведь обо всех расставленных им ловушках дядя тоже узнавал заранее.
Бывало, дяде не нравились его затеи, а к каким-то вещам он оставался безучастен – например, к детским играм или к разговорам с родителями и другими взрослыми. Порой Малютке даже казалось, что дядя Эдгар скрывается потому, что опасается выдать себя каким-нибудь словом, поступком или жестом. То есть выдать его мог, конечно, только сам Эдди, а уж по его поведению… В конце концов он запутывался в том, кто есть кто, и это вселяло смутную тревогу, которая отравила ему немало дней и ночей, обычно таких безмятежных и долгих в его-то возрасте.
Вот и сейчас. Чем дольше тянулось молчание, тем сильнее Малютка ощущал нарастающий ужас. Ему бывало одиноко, но еще никогда он не чувствовал себя потерянным, брошенным, обреченным – причем случилось это в незнакомом мире, который смахивал на дурной сон. И ясно было: выбраться отсюда в одиночку у него нет ни малейшего шанса.
Он всерьез начал задыхаться. Мысли поглотил липкий туман. Ноги задрожали, потом сделались ватными. Еще секунда – и он упал бы на землю, а там, вероятно, и потерял бы сознание…
В этот момент раздался голос: «Стоять, сопляк! Теперь понял, кто ты есть без меня?»
Малютка понял. Еще он понял, что это был урок – жестокий, но необходимый. И он чуть ли не проникся благодарностью к дяде за то, что получил его. Было бы очень трудно отделить (да он и не пытался) благодарность от облегчения, испытанного по поводу того, что дядя Эдгар вернулся и по-прежнему где-то рядом. А значит, у Эдди появился шанс когда-нибудь проснуться в своей кровати, под шелковым пологом, расшитым звездами, где парили модели самолетов, подвешенные на невидимых в полумраке нитях…
6. Анна
Сколько времени должно пройти, чтобы спокойная уверенность сменилась тревогой, а тревога переросла в страх? Это зависит от условий. В хорошем месте некоторым требуется целая жизнь. В подвале музея Анне хватило десяти минут, хотя место было, вроде бы, не самое плохое. Только все тот же звук действовал на нервы: какой-то чертов аббат Фариа, прокопав туннель длиной в пару тысяч километров, решил выбраться на волю именно здесь.
Спустя пять минут, не дождавшись возвращения Алекса, Анна начала одеваться. Она старалась делать это очень тихо, отчетливо осознавая бессмысленность подобной осторожности. Костюм подарил ей некоторую иллюзию защищенности, но ненадолго. Когда свет в подвале погас, все ее иллюзии потеряли какое-либо значение. Даже иллюзия времени.
Она осталась в абсолютной темноте, один на один со страхом. В первый момент у нее перехватило дыхание; потом она обнаружила, что дышит слишком громко. Гроза продолжалась, но бушевала теперь где-то очень далеко за пределами каменного мешка. Эффект шумного дыхания, похожего на пересыпающийся песок, был знаком ей по множеству фильмов; в изоляции, под воздействием реальной или мнимой угрозы, пропорции ее привычного мирка стремительно менялись. Жизненное пространство сузилось до размеров трепещущего тела, и на этой зыбкой границе пульсировала кровь – приманка для хищника, чересчур очевидная, чтобы потенциальная жертва могла надеяться уцелеть.
Ей захотелось исчезнуть, превратиться в нечто вроде тени, растворить во мраке предательское тело. Это была странная девиация инстинкта самосохранения, зовущего упасть в черную дыру. Сползая в темный ледник страха, она поняла, что ей не за что зацепиться. Шум крови в ушах сделался невыносимым, а затем пошел на убыль. Она застыла с гримасой боли на лице, обращенном внутрь.
У нее возникали кое-какие рациональные мысли, напоминавшие отблески бродяжьего костра в заброшенном доме: «гроза – молнии – короткое замыкание – авария – отключение электричества». Возможно, в этом заключалось простейшее объяснение происходящего, но не для Анны. Сейчас, когда зрение стало бесполезным, слух – невменяемым поставщиком новых порций страха, а обоняние вообще ни о чем не сообщало, она могла довериться разве что осязанию. Она поняла, что значит быть слепой в мире, полном кривых королей. И шестерок.
Стоило ей протянуть руку, как та наткнулась на что-то холодное. Еще не осознав как следует ощущения от этого прикосновения, Анна испытала настоящий шок – до сих пор она пребывала в уверенности, что от ближайшей стены ее отделяет минимум десяток шагов. Да, преграда была холодной, как положено стене, но при этом мягкой, будто чье-то тело. Остывшее тело. А потом «тело» отпрянуло. Анна с трудом сдержала крик.
Что-то менялось вокруг нее… либо что-то случилось с ее рассудком. Она не могла потерять ориентацию и незаметно для себя переместиться – если только не выпала из реальности на пару секунд… или на более долгий срок.
Мысль о времени снова вернула ее к попыткам найти опору для самоощущения – идол собственного образа таял, оплывал, стекал жирными каплями в окружавшую ее восковую тьму. Анна начала ощупывать себя, чтобы убедиться: по крайней мере от нее еще осталось это… и это… и это. Беспорядочно блуждавшие пальцы набрели на мобильный телефон, лежавший в кармане костюма.
Казалось бы, что могло быть проще: один звонок – и все закончится. Почему же нет облегчения? И ни малейшей надежды? Она даже боится нажать клавишу, потому что тогда вспыхнет бледный свет, и в этом свете она увидит… что?
Место, где она потеряет себя навсегда.
«С чего ты взяла, истеричка, что до сих пор ты себе принадлежала?» Это несколько отрезвило ее. В самом деле, кому удавалось заглянуть в темную комнату под черепом? И разве хоть кто-нибудь нашел там свою черную кошку? Она сомневалась. Голодная черная кошка сомневалась тоже. Вернее, знала, что ей никогда не наесться досыта.
7. Малютка/Эдгар
«Долго будешь стоять, чертов щенок?» – спросил дядя Эдгар так ласково, что Малютка вздрогнул. С некоторых пор этот изменившийся голос действовал на него, как прикосновение чего-то холодного к голой спине. Малютка съежился и подобрался; он уже почти хотел услышать приказ. Хотел, чтобы ему сказали, что делать дальше.
Вероятно, дядя этого и добивался. Он наслаждался новой ситуацией. Еще недавно он был уверен, что «прогулка вдвоем» затянется надолго; по всему выходило, что нянчиться с сопляком придется как минимум полтора десятка лет, прежде чем его тело станет подходящим для того, что Эдгар собирался осуществить. Но все изменилось в одну минуту в результате нападения врага, с которым он имел дело задолго до появления на свет «чертова щенка». Теперь больше не имело смысла скрываться, притворяться, разыгрывать доброго дядюшку; более того, это было бы небезопасно. Отныне партия превратилась в «блиц», и Эдгар отнюдь не был этим огорчен, хотя, двигая такую фигуру, как Малютка, не мог использовать и четвертой части своей настоящей силы.
Никуда не денешься, сказал он себе, молокососа придется взять в долю. Мир непоправимо изменился, не те времена, чтобы таскать на себе малолетнего идиота. А раньше с Эдгаром случалось и такое.
«Нам придется вернуться… малыш», – произнес дядя Эдгар почти прежним тоном.
«Куда?» – испуганно спросил Малютка, у которого кошки на душе скребли – черные, мокрые, холодные и, судя по запаху, дохлые. Но они скребли.
«Туда». – Ему пришлось повернуть голову так, как хотелось дяде. Все же он немного не докрутил – очень уж не хотелось смотреть в ту сторону. Но дядя заставил.
Здание-паук выглядело словно космическая станция, на которой истреблено все живое. Когда Малютка смотрел фантастический фильм и по ходу действия кто-нибудь собирался войти туда, где затаилась смерть, хотелось закричать, предупреждая об опасности. Иногда он так и делал. Ни разу не помогло.
«Дом Проклятых, – снизошел до него дядя Эдгар. – Так это называли там, где я… жил раньше. Дьявол, никогда бы не подумал… А еще – Дом Тысячи Дверей. На самом деле их гораздо больше. И гораздо меньше».
«Как это?» – не понял Малютка.
«Ну, войти-то ты сможешь только в одну… Хватит болтать. Пошли, пора выбрать что-нибудь… м-м-м… повеселее».
И Малютка обреченно поплелся веселиться.
* * *Он все еще был напуган, но не настолько, чтобы не заметить, что вошел в Дом Тысячи Дверей через другой туннель. Ноги несли его сами собой – чем дальше, тем быстрее. Оставшийся снаружи «недорисованный» мир ему категорически не понравился; с другой стороны, он совсем не был уверен, что ему понравится там, где станет весело дяде Эдгару. Интуиция подсказывала обратное. Малютка уже понял, что дядины пути темны и неисповедимы; тот вдруг сделался кем-то вроде страшных безликих типов («педофилов»), относительно которых предупреждали родители и воспитатели, когда долбили: не садись в машину к незнакомцам, не бери ничего у чужих, не ходи туда, куда тебя позовут. Если вдуматься, сейчас он именно это и делал, однако не обнаруживал в себе даже мизерной возможности выбрать что-нибудь другое.
До него вдруг дошло, что все случившееся в супермаркете, возможно, было иллюзией, чем-то вроде магического наваждения или компьютерной игры, запущенной дядей для того, чтобы выбить землю у него из-под ног, заставить его покинуть привычный мир, в котором ему были обеспечены спокойствие, еда и безопасность. Выходит, дядя теперь готов специально рисковать его жизнью? И своей, значит, тоже? Но ради чего?!
Для Эдди это стало потрясением. Он впервые почувствовал себя («оттраханным», – издевательски шепнул дядя и тихо захихикал) обманутым по-крупному. Прежние разочарования вроде липового Санта-Клауса казались сущими пустяками. Введенный Эдгаром в заблуждение, он сам сбежал от всего, что любил, и от всех, кто любил его. Дядя поступил коварно и гнусно. Это было похуже, чем похищение невинного младенца. Это было насилие, идущее изнутри. Использование под видом «помощи» и «спасения».
Думая об этом, Эдди испытывал что-то вроде ненависти. Дядя, конечно, узнал об этом. И снова тихо засмеялся. Про себя. Будто достиг своей, непонятной Малютке, цели.
Он остановился. Это потребовало определенных усилий – что-то толкало его вперед, будто внутри у него был маленький парус, наполненный ветром. Однако такому давлению он сумел воспротивиться, и Эдгару это очень не понравилось.
«Дядя, ты никогда не рассказывал, откуда ты взялся».
«Нашел время, мать твою… Во-первых, ты никогда не спрашивал, мой мальчик. А во-вторых, я кое-что тебе даже показывал, разве ты не помнишь? Двигай ногами, сынок!»
«Ты говоришь про сны? Это не считается. Это все ненастоящее».
«Ненастоящее?! Да неужели? Ну что же, тогда выведи нас отсюда, мой юный самонадеянный друг».
Эдди было неведомо, что означает слово «самонадеянный», как, впрочем, и слово «сарказм», однако саркастическое настроение дяди Эдгара он улавливал мгновенно. И понял, что сейчас ему будет преподан очередной урок – возможно, болезненный.
«Я просто хотел…» – начал он оправдываться, но Эдгар резко прервал его:
«Я знаю, чего ты хотел. Кажется, ты вспомнил о боли? А знаешь почему? – Дядин голос сделался вкрадчивым. – Потому что боль – это лучший индикатор реальности».
Вот тут Малютка вообще перестал что-либо понимать, но внутри у него, где и так было очень холодно, совсем заледенело. А Эдгар продолжал шептать:
«Если ты думаешь, что болью называется тот пустячок, который ты испытывал, когда болел ангиной или подвернул ногу, то я вынужден тебя разочаровать. Ты просил чего-то настоящего? Что ж, я покажу тебе кое-что настоящее…»
После этих слов у Малютки потемнело в глазах. Он мог бы поклясться, что гвозди в висках – справа и слева – абсолютно реальны. Дядя сдержал обещание. Боль была такая, что Эдди завизжал, но это, конечно, ничего не изменило. Собственного визга он уже не слышал. Синхронными ударами кто-то (Эдгар, кто же еще) загонял гвозди глубже и глубже, пока их острия не встретились точно в середине его черепа и его мозга – в точке ослепительной, исчерпывающей, запредельной муки, после которой даже временное ее прекращение или хотя бы ослабление – да все что угодно! – показалось бы вершиной милосердия…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.