Страна слепых, или Увидеть свет

Стиснув зубы, продолжаю идти. Пытаюсь прогнать видения. Что бы ни мерещилось, надо выбраться отсюда и вернуться на станцию техобслуживания. Парень ждет. Возможно, еще ждет. Если, конечно, не крался вслед за мной и не навел кротов на добычу.

Мертвенно отсвечивает паркет – будто одеревеневшая и отполированная до блеска лунная дорожка. Ее пересекают тени. Передо мной возникает женское платье, а над ним – маска. Двигаются отдельно друг от друга, пляшут, словно воздушные змеи. Где же та, кому они принадлежали? Нахожу ответ, беру его из ложной пустоты: за пределами моего света. На самом деле это ничего не объясняет. Маска бела, как снег; ярко-красные губы сложены в замороженную улыбку; вокруг прорезей для глаз – россыпи золотых блесток, красивые узоры с павлиньих перьев. И две кровавые слезы текут по щекам…

Делаю очередной шаг вперед, маска не отодвигается. Платье тоже. Тьма не отступает. Моя рука с пистолетом почти на талии еще не воплотившейся участницы маскарада. Обнимаю ту самую обманчивую пустоту. Вот, уже не пустоту. Темнота наполняется чем-то головокружительным. Наконец ощущаю упругое тело под своей рукой. Аромат женщины щекочет нервы, щекочет мозг, щекочет инстинкты. Приятная тяжесть ее головы у меня на плече. Шепот перетекает в ухо сладкой отравой; шевелятся нарисованные губы, касаются моей кожи. У меня встает. Тут они верно рассчитали: много ли мне надо? Погрузиться в темноту соития. Забыть о своем ничтожестве и обреченности. Забыть обо всем и обо всех. О слепых тварях и мальчишке. Об океане и острове.

Едва переставляя ноги, тащу на себе сгусток своего вожделения. «Куда же ты, дурачок? – шепчет некто из-под маски. – Там, снаружи, боль, страх и одиночество. С нами ты не будешь один. Мы останемся вместе навечно. Здесь тебе нечего бояться. Сюда не приходят кроты. Мы будем танцевать и любить друг друга до конца темноты. И еще… Я хочу тебя прямо сейчас, малыш…»

Ее рука у меня в паху. Черт, это слишком для того, кто никогда не спал со зрячей! Темнота отрастила себе руку. Я в ее власти. В ее пасти. Или уже во чреве? Погибаю. Она поглощает своих любовников целиком.

«Откуда ты знаешь, мой сладкий? Разве я тебя уже проглатывала?»

Не помню. Ничего такого не помню. Но откуда-то знаю.

«Забудь и наслаждайся любовью. Слишком много было боли, слишком мало любви…»

Рука медленно мастурбирует меня. Время останавливается. Чтобы запустить его снова, требуется гигантское усилие воли. Я кончаю и нажимаю на спуск одновременно. Можно сказать, стреляю из обоих стволов. Маска раскалывается; фрагменты лица мгновенно складываются по-новому – это тоже лицо, но совершенно другое, и то, что у него нет глаз, а рот перекошен, не имеет значения.

«Зачем ты так поступаешь с нами, дружок, – укоризненно шепчет тьма. Деформированные губы – словно разорванные черви. – Убиваешь нас любовью… Но и здесь хорошо… Давай сделаем это снова…»

У меня в джинсах растекается стремительно остывающая сперма. Такое впечатление, что обоссался от страха. При каждом шаге ощущаю омерзительный холод в паху и на бедрах. Становится трудно дышать. Это истлевшее платье накрывает лицо. Сдираю его, будто паутину. Вижу искаженную маску, плывущую сбоку от меня и чуть позади. Ниточка шепота, протянувшаяся к моему уху, готова вот-вот оборваться. А я еще не услышал чего-то важного…

Рукав смокинга у меня на плече. Дружеское поглаживание. Представляю, что было бы с кротом, попади он на этот безумный карнавал! Но нет, это забава для избранных, эти «артисты» явились специально по мою душу. Это приглашение присоединиться к славной компании обреченных. Тут веселятся до сих пор, прожигают уже потерянную жизнь.

«Разве ты не один из нас?»

А как насчет парня, оставшегося («или брошенного тобой?») в машине? Его они тоже обрабатывают? Надеюсь, он в безопасности. Но все равно – мне лучше поспешить. Невзирая на дымящуюся сигару, что парит чуть выше пустого рукава. На ней следы от зубов. А дым навевает морок.

Ты снова и снова приходишь сюда. Здесь женщины, прячущиеся в сумерках от наступающей старости. А те, что помоложе, мечтают подороже себя продать. Здесь друзья, в обнимку с которыми ты совершаешь медленную и, в общем, приятную прогулку к смерти. Здесь тебе кажется, что ты чего-то стоишь, и очередная интрижка поддерживает тебя в твоем заблуждении. Здесь каждый лжет каждому и самому себе. Это такой удобный неписанный закон. Кодекс бесчестья, превращенный в свою противоположность. Непристойна только бедность… Женская кожа пахнет деньгами. Тебе нравится этот запах. Он вызывает ностальгию по тем временам, когда деньги пахли женской кожей… Деньги – твоя Тень. Кровь Спасителя в золотой чаше – символ твоей религии. На рождественской распродаже ты купил себе карманного бога, с которым беседуешь ночами по мобильному телефону, когда твои любовницы засыпают… Потом все застилает кокаиновая метель в хрустальном шаре провидицы. Изморозь выпадает на твоих извилинах… Подкрадывается старость, и ты покупаешь врачей, которые делают тебя младенцем. Ты проживёшь эту жизнь снова. Ночи схлынут, как пена шампанского. Проклятые безмозглые детки промотают все отвоеванное у мира с таким трудом, все обретенное в обмен на время, совесть и самоуважение. Природа отдохнула… Ты узнаешь, какова обратная сторона медали. Ты глотнешь дерьма и гноя. Ты познакомишься с людьми, ночующими на тротуаре. Ты почувствуешь, как яд бесконечных сожалений растворяет твои мышцы и кости. Упав навзничь, ты увидишь в равнодушных небесах ледяные и тусклые звезды отверженных. Однажды у тебя заберут мобильник, и ты больше не сможешь беседовать со своим богом. Да и зачем? – он давно не может сказать тебе ничего утешительного… Начнется война с кротами. Лишенный всего, ты попросишь пустоту о смерти, но тебя пригласят сюда, где вечеринки никогда не кончаются, а искушения застывают в неотразимо красивых жестах соблазнения. А потом появится зрячий, у которого совсем мало света, но и этого окажется достаточно, чтобы ослепить тебя, – ведь ты слишком долго пробыл в темноте…

Десять самых долгих шагов в моей жизни. Клетчатый костюм паяца распахивает передо мной двери. Кажется, слышу перезвон бубенцов дурацкого колпака, но скорее всего это звенит в ушах мертвая тишина. Толпа тряпичных пустотелых кукол остается позади.

Вхожу в зрительный зал. Здесь никого нет и почти совершенно темно, если не считать единственного косого луча света. В этом луче двигается красная перчатка, вынимающая колоду карт из лифа цыганского платья. У темноты нет плоти; ей нужны послушные вещи, чтобы показывать фокусы. Или нечто большее, чем фокусы.

Пользуясь относительной свободой передвижения, стараюсь побыстрее пересечь пустой зал и при этом не смотреть на сцену. Боковым зрением все же улавливаю происходящее: возникают и рушатся карточные домики; пепельно-серые голуби появляются из ниоткуда и, хлопая крыльями, исчезают в темноте за пределами луча; кружатся розовые лепестки; из опрокинутой чашки выливается вода и тут же рассыпается кристаллами льда…

Сворачиваю к боковым дверям. Заперто. Стреляю в замок. Бесполезно. Снаружи стальной засов. То же самое с противоположными дверями. Ничего не остается, кроме как подняться на сцену. Справа от меня овраг оркестровой ямы, слева – закрытый занавес.

У красной перчатки появилась пара. Одна делает знак приблизиться, сгибая и разгибая указательный палец. Другая держит извлеченную из колоды карту рубашкой ко мне. В платье, украшенном увядшими цветами, появляется пулевое отверстие; в остальном эффект не больше, чем от дуновения сквозняка. Я даже не заметил, как выстрелил. Перчатка качает пальцем у меня перед носом. Дескать, так просто от нас не отделаешься…

Ищу проход в складках занавеса. Поднимается густое облако пыли. Какое-то время невозможно дышать и ни черта не видно. Теряю ориентацию. Ну и где же вы теперь, шаловливые красные ручки?

Ощущаю, как что-то проскальзывает в карман куртки. Клочок бумаги. Или карта. Или открытка на память. Ладно, сейчас не до этого, потом разберемся. Если для меня наступит «потом»…

Пальцы нащупывают бахрому, которой отделан край занавеса. Совершаю несколько трудных шагов вслепую. Судорожный вдох. Никогда не думал, что можно так обрадоваться наступлению полной тишины, темноты и отсутствию прикосновений. Три младшие сестрички смерти посетили меня одновременно. Надеюсь, этот парад темных планет не означает, что где-то поблизости притаилась старшая…

Такие минуты ценятся дорого. Иногда одна может сойти за вечность. Отстраненность. Безвременье. Граница, предел существования. Сознание сжимается в точку. Затем начинается пульсация.

Страх накатывает липкими волнами – страх без примеси ложных причин и без отвлекающей игры воображения. Вскоре это уже не волны, а удары стилетом – страх голый, острый, жалящий, как электрический ток. Цепляюсь хотя бы за него – больше ничего не осталось. Не сопротивляюсь. Когда-то, давным-давно, Санта научил меня: кое-чему невозможно сопротивляться; надо глотать дозу. Зато, если выживаешь, приобретаешь иммунитет.

Санта, Санта… Моя боль, моя тоска, моя память. Наконец что-то мое! Если нет света, пусть спасает страх – весь, явный и подавленный, скопившийся за годы звериного одиночества и непрерывного бегства.

Становлюсь судорогой чистейшего ужаса, которая может привести к остановке сердца. Чувствую себя так, будто в меня одновременно попала сотня разрывных пуль. Змеями извиваются кишки. Отрыгиваю то, что было в желудке… и, кажется, то, чего там не было. Небольшие твердые предметы правильной формы. Прямые углы и гладкие грани. Если через глотку могут пролезть костяшки домино, то, по ощущениям, это они и есть. Глотка превращается в туннель, сквозь который исторгается целый поезд сцепленных друг с другом гробов. Пытка кажется нескончаемой. С каждым спазмом выталкиваю из себя по нескольку штук. Они падают на пол с глухим стуком. Не думал, что страх может окостенеть внутри, а потом вот так выйти наружу. И покинуть меня надолго. Не скажу, что навсегда, – но в тот момент чувствую себя полностью и окончательно извергнутым трясиной.

Вспыхивает свет. Яростно вонзается в зрачки. Наступает слепота – надеюсь, временная. Очень надеюсь.

Остается выжженная на сетчатке картинка: пространство за сценой, загроможденное механизмами, фрагментами декораций, обломками иного существования. На полу – пятна грибка. Несколько скелетов – как же без них. Свисающая сверху сеть тросов и талей напоминает то ли такелаж выброшенного на берег и занесенного песком парусного судна, то ли виселицу, которую нарисовал палач, одержимый техническим прогрессом.

Боль стекает по нервам, будто по кровостоку ножа. Свет по другую сторону плотно сжатых век становится терпимым, можно впустить. Вижу то же самое. Декорации не оживают, скелеты не пляшут, корабль не плывет. Реальность стала на якорь. Только надолго ли?

Осматриваю себя. Все не так уж плохо. В паху под джинсами и трусами ощущаю коросту затвердевшего семени, но в целом, можно сказать, дешево отделался. Даже на халяву получил удовольствие – трахнулся с призраком оперы.

В одной руке держу пистолет, что совсем не удивляет. Было бы хуже, если бы потерял. Вторая пушка в кобуре, ножи на месте. Даже умудрился не бросить канистру. Впрочем, немудрено: пальцы до сих пор сведены судорогой. Постепенно отпускает…

Поднимаю взгляд. Вокруг странный, дымящийся свет. Которого, вроде, не должно быть. Который, вроде, давно потерял право на существование, но кто-то протащил его сюда контрабандой. «Дымят» голые уцелевшие лампы, покрытые густым слоем пыли. Протянутые вдоль стен кабели и провода опутаны бахромой какой-то плесени. Она колышется, будто щупальца медузы, и кажется живой.

С ручки включенного рубильника свисает красная перчатка. Спасибо труппе за последний привет. Хотя это уже смахивает на магию.

Кое-где искрят контакты. Попахивает большим пожаром. Похоже, у меня мало времени.

Тем не менее достаточно, чтобы рассмотреть карту, которую сунули мне в карман. Или открытку. Или еще какой-нибудь кусок дерьма…

Рисунок без полутеней в темно-лиловых тонах, с обведенными контурами, что-то похожее на кадр из комикса. Аллея ночного парка. Горит фонарь. Скамейка на переднем плане, но не на свету. Почему-то я уверен, что все детали имеют значение. На скамейке сидит то ли женщина, то ли подросток – признаки пола теряются в складках подпоясанного веревкой балахона. На груди медальон в виде диска с пятиконечной звездой. За спинкой скамейки стоит фигура в саване. Нет, скорее в монашеском одеянии. Капюшон поднят. Под капюшоном нет лица. Ничего, кроме темноты. Стоящий закрывает ладонями глаза сидящего. Игра «Угадай, кто пришел». Кажется, я ничего не упустил. А, вот еще надписи очень мелкими, на пределе различимости, буковками по верхнему и нижнему краям карты: «Санта-Клаус приходит ко всем».

Значит, все-таки открытка. Кладу ее обратно в карман. Надо будет подумать об этом на досуге. Хотя уже сейчас точно знаю: совпадение имен, пусть даже частичное, мне совсем не нравится. Хватило бы одного раза, чтобы клиент помучился, пытаясь поймать за хвост ящерицу. Два раза – явный перебор. Чувствую себя обворованным – как если бы кто-то украдкой залез в мою голову и выудил из нее сны.

В глубине помещения с треском вспыхивает электрическая дуга, рассыпая снопы искр. От нее загорается свисающая драпировка. Огненные дорожки весело разбегаются в стороны. Пахнет озоном. Пора на выход.

Продираюсь через хитросплетение канатов. Скрипят сочленения и блоки. Позади что-то падает, и вся эта потерявшая пальцы гигантская колыбель для кошки приходит в угрожающее движение.

Пламя стремительно распространяется. Хрупкое равновесие нарушено. Ловушка пожирает саму себя. Я же выскакиваю в темный коридор. Сюда огонь еще не добрался. Дважды сворачиваю – никаких мыслей, бегу вслепую, на чистом инстинкте. Почуяв близость свободы, разгоняюсь в узкой кишке. Всей своей массой пробиваю баррикаду из полусгнивших ящиков, а заодно и ветхую заколоченную дверь.

С грохотом вываливаюсь наружу, в ночь, прохладу и дождь. Шум уже не имеет значения – «кроты сюда не приходят». Что-то подсказывает мне: парк – место ничуть не более приятное и полезное для рассудка, чем здание театра. Но, пока есть возможность, с наслаждением глотаю чистый воздух. Дождь – будто холодный компресс на лоб. Медленно остываю.

Подношу к глазам руку – на запястье мерцает циферблат часов. Механизм, имеющий столетнюю гарантию, исправно передвигает стрелки, и те показывают два часа. Надо полагать, после полуночи. С ума сойти – с тех пор как я сунулся в этот долбаный дом престарелых для призраков, прошло больше половины суток. А мне казалось, от силы минут двадцать. Не помню, чтобы хоть раз мочился. Проклятый иллюзион. Я потерял уйму времени и продолжаю его терять. Теперь парню точно крышка.

Нет причин торчать здесь. Парк ждет, разбухший от темной влаги. И от того, что там еще притаилось… По крайней мере, есть шанс оставить кротов в дураках.

Бреду по колено в густой траве. Через минуту обе штанины промокают насквозь, и ноги становятся тяжелыми, будто к ним привязали гири. Надо выбираться на аллею.

Ломлюсь через кусты, точно медведь-шатун. Мешает канистра, но бросать ее не собираюсь – если, конечно, не придется отстреливаться из обеих пушек.

Врезаюсь во что-то металлическое. Ограда или скамейка. Застываю. Вокруг тьма кромешная; когда же включится наружная подсветка? Или огонь тоже был иллюзией?

Жду, стараясь потише дышать. Больше ничего не остается. Намок, ни черта не вижу. Легкая добыча, а бессилие выводит из себя. Каждая секунда может оказаться последней. Резиновое время растягивается, как лапы чудовищ в кошмарном сне.

Наконец понемногу разгорается зарево пожара. За деревьями по-прежнему ничего не видно, но каждая капля дождя становится микроскопической линзой, преломляющей далекий свет. В этом эфемерном сиянии различаю уходящую в обе стороны аллею, фонарные столбы, скамейку.

Знакомая картинка. Не хватает только парочки играющих в «Угадай, кто пришел». Впрочем, до меня тут же доходит, что я и есть один из них. Кто сказал, что гадание – обман? А ведь с меня не взяли ни гроша. Спасибо, красные перчатки. Я даже готов претерпеть чужие ладони у себя на глазах – ради того, чтобы конце концов увидеть все в истинном свете.

А если открытка – предупреждение? Тем более спасибо. Санта-Клаус придет? Ну что же, сказано вполне внятно. Хрен с ним, пусть придет хоть кто-нибудь! Под капюшоном нет лица, и, как свидетельствуют виденные мной скелеты и трупы, слишком многие перед смертью так и не поняли, кто сыграл с ними втемную в конце их жалкой жизни. С чего я взял, что окажусь счастливым исключением?

Надо идти дальше, однако стою, будто прикованный к месту. Чего-то не хватает, чтобы сложить мозаику и закрыть тему. Что-то еще было на картинке. Что-то, ускользнувшее от внимания.

Достаю открытку. Нет, слишком темно. Пытаюсь восстановить изображение в памяти. Аллея. Ночь. Фонарь. Скамейка. Бессмысленный и тусклый свет…

Может, дело в фонаре? Изучаю натуру: ряд темных столбов, смахивающих на виселицы с поникшими головами фонарей. Не нахожу подсказок. Но и уйти не получается. Тем временем уже запылала крыша театра, и в парке стало значительно светлее.

Снова пытаюсь поймать ускользающий смысл, изучая кусочек картона. Волосы на голове начинают шевелиться. Это не имеет отношения к ветру. Это, наверное, имеет какое-то отношение к электричеству. Во всяком случае, из глубины парка надвигается что-то вроде блуждающего разряда.

Навершия фонарных столбов вспыхивают подобно огням Святого Эльма на мачтах корабля. Но откуда, черт подери, я хоть что-нибудь знаю о кораблях?! А что говорят мне слова «Святого Эльма»? Ладно, придет Санта и все объяснит… Я вижу переливающееся мерцание жидкого света – подобие полярного сияния, только не в небе, а ближе, гораздо ближе – в кронах деревьев. Красота такая, что захватило бы дух, если бы мне вдруг расхотелось жить.

Ох, мать моя женщина, надо сматываться отсюда, но куда? Сзади – пожар, по сторонам – кроты, впереди – вот это. И не в кого стрелять. Совершенно.

Взгляд возвращается к открытке. Кажется, надписи – чистая правда. Санта-Клаус пришел и ко мне. Полный и окончательный Санта-Клаус…

Вокруг с треском сворачиваются и чернеют листья. В голове гудит; на руках гроздьями повисли голубоватые искры. Красиво до чертиков – будто надел перчатки из горячего инея или звездного света… Пистолет нагрелся, канистра тоже. Кажется, я близок к тому, чтобы устроить себе красивые похороны с фейерверком.

В панике шарю глазами по рисунку. Только сейчас замечаю едва обозначенный легкими штрихами прямоугольник под скамьей, справа от ног сидящей фигуры. Удивляясь своей тупости, постигаю, на что намекал художник. Бросаю канистру, сую пушку в карман. Хватаюсь за скамейку.

Неподъемная, сволочь. Да и вросла в землю вдобавок. Пытаться сдвинуть – занятие бесполезное. Тогда наваливаюсь на спинку, надеясь опрокинуть. Выдираю из грязи. Скамейка падает в траву, задрав кверху чугунные лапы.

Ковыряюсь в многолетних напластованиях мусора. Аллея наполняется шипением – это испаряется вода в лужах. И не только. Вода испаряется повсюду, где она еще осталась. Дождь идет по-прежнему, но капли исчезают, не долетая до земли. Аллею покрывает ковер из опавших свернувшихся листьев. Чувствую себя так, будто у меня за спиной восходит невидимое палящее солнце. Вспоминаю, что Черное Солнце – божество кротов… если верить кротам. Перед смертью даже твари говорят правду. Значит, время правды наступает, когда становится слишком поздно?

Есть! Нащупываю металлическую скобу. Ломая ногти, откидываю ее. Готов к худшему – к тому, что петли проржавели и скоба останется у меня в руке. Собрав оставшиеся силы, тяну на себя.

Крышка поддается с чавкающим звуком. Из отверстия тянет влажным холодом. Приятный контраст – ведь от собственной рожи можно прикуривать.

Хватаю канистру, пока не взорвалась. Достаю пистолет, без которого руке так одиноко. Ныряю вниз, не задумываясь о последствиях. Терять нечего, разве что пропущу предсмертное видение. А если рай и преисподняя вдруг поменялись этажами, то придется ангелам подождать еще немного. Но жертву в виде отсрочки вечного блаженства я готов принести. Спрашивается – ну не дурак ли? Кто же тебе ответит…

Неужели и ад пока меня отпускает? Что-то подозрительно легко. Знать бы кому – поставил бы свечку.

Каменные ступени, узкий наклонный коридор, ведущий в глубину подземелья. Ход с арочным сводом. Вода хлюпает под ногами. И не испаряется – вот что главное.

Кладка здесь такая старая, что, кажется, все может обвалиться от слишком громкого звука. В пяти шагах уже царит мрак, и эта дистанция быстро сокращается. Удаляясь от люка, окончательно отрезаю себя от света.

Бреду на ощупь, то задевая стены плечами, то низкий свод – головой. Смотрю на циферблат часов – двенадцать радиальных штришков фосфоресцируют во мраке. Симметрию нарушают стрелки, вырезающие аккуратную четверть. После атаки голубых огней они сияют гораздо ярче. М-да, не хватануть бы мне лучевую болезнь… Ладно, если механика не врет, а я не свихнулся, сейчас три часа ночи. Это что же получается? Скоро сутки как не жрал и не пил, но не чувствую ни голода, ни жажды. Вот жалость к сопляку испытываю. Когда о нем вспоминаю.

Иду вслепую. Две сотни шагов по щиколотку в вонючей воде.

А потом впереди вспыхивает огонек зажигалки.