Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия

Глава первая

Маня (водород)

Женщина, известная миру как мадам Кюри, пришла в этот мир 7 ноября 1867 года под именем Марии Саломеи Склодовской. Младшая из пятерых детей в семье, дома она отзывалась на имя Маня и на уменьшительное Манюся, а иногда и на прозвище Анчупечо. У нее было больше домашних прозвищ, чем у брата и любой из сестер, потому что она была в семье не только «младшенькой», но и самой миниатюрной и не по возрасту смышленой. К четырем годам Маня самостоятельно освоила грамоту и с тех пор читала с такой страстью, забывая обо всем на свете, что старшие дети превратили придумывание всяческих способов отвлечь ее в азартную игру.

Рано проснувшимся интересом к науке она обязана отцу, Владиславу Склодовскому, который преподавал математику и физику в одной из варшавских средних школ для мальчиков. Благодаря ему в семейной квартире были барометр и другие научные приборы, и он с энтузиазмом рассказывал об этих вещах своему единственному сыну и четырем дочерям. С таким же почтением Владислав относился к языкознанию и литературе. Субботними вечерами, читая детям вслух, он часто выбирал книги на английском языке, например «Давида Копперфильда» Чарльза Диккенса, с листа переводя текст на польский. Французские же или немецкие книги перевода не требовали, поскольку дети разговаривали на нескольких иностранных языках. Отец также привил им особое почтение к поэтам, прославлявшим подвиги героев-поляков.

Единственной ошибкой Владислава, как гласят семейные предания, была его преданность проигранному делу польского национализма. Польша, некогда бывшая крупнейшей страной Европы, постепенно сдавалась под натиском агрессивных соседей – Австрии, Пруссии и России, так что к 1795 году вся территория, долгое время известная под этим названием, была расчленена и поглощена окружавшими ее государствами. Граждане, продолжавшие считать себя культурными поляками, объединились, чтобы вернуть стране суверенитет, но националистические восстания 1830 и 1863 годов были жестоко подавлены, вожди повешены, а тысячи их сторонников сосланы в Сибирь. Преподававший в гимназии Варшавы, управляемой русскими, гордый поляк Склодовский вызвал гнев своего начальства, и его уволили. К несчастью, примерно в то же время патриотически настроенный преподаватель вложил средства, накопленные за всю жизнь, в деловое предприятие мужа своей сестры – паровую мельницу в деревне, – которое прогорело и сделало обоих банкротами.

Еще бо2льшая беда постигла мать Мани, Брониславу Богускую-Склодовскую, которая тоже преподавала в одной из школ Варшавы и служила директрисой частной школы для девочек. Через несколько лет после рождения пятого ребенка у нее развились первые признаки чахотки – в те времена болезни столь же смертельной, сколь и распространенной. Хотя способы заражения ею были недостаточно исследованы, Бронислава принимала все меры предосторожности, какие только могла придумать, например держала для себя отдельную столовую посуду. Страх заразить детей вынудил ее перестать обнимать и целовать их. Когда болезнь усугубилась, она стала искать покоя и свежего воздуха [1] на горных курортах в Австрии и юге Франции, уезжая туда в сопровождении старшей дочери Зофьи. Два года, начиная с 1874-го, Маня тосковала в долгой разлуке с этими двумя любимыми родственницами.

Тем временем дорогое лечение матери ввергло семью в еще более бедственное положение. Отчаявшийся отец стал селить в доме все больше учеников-пансионеров. Эти мальчики теперь жили в спальнях детей Склодовских, вытеснив Маню и ее сестер в гостиную, куда днем приходили на уроки другие мальчики. Теснота и перенаселенность стали причиной того, что две старшие дочери Склодовских, Зофья и Броня, заразились тифом от одного из них. Броня после нескольких недель лихорадки оправилась, но четырнадцатилетняя Зофья, которая так долго ухаживала за больной матерью, в январе 1876 года умерла. А через два года за ней последовала и мать, скончавшаяся от чахотки в мае 1878 года, когда Мане было десять лет.

«Эта катастрофа была первым большим горем в моей жизни и повергла меня в состояние глубокой подавленности», – признавалась мадам Кюри десятилетия спустя в автобиографическом очерке. «Моя мать была выдающейся личностью. При всей интеллектуальности у нее было большое сердце и очень высокое чувство долга… Ее влияние на меня было необычайным, ибо во мне естественная любовь маленькой девочки к матери сочеталась со страстным восхищением ею».

Оставшиеся в живых члены семьи сплотились еще сильнее. Броня взяла на себя многие обязанности по управлению домашним хозяйством. Овдовевший Владислав сохранял семейные традиции, в том числе регулярно устраивал вечера с родственниками и друзьями, которые «приносили некоторую радость» всем домашним.

Маня начала учиться в академии для девочек на улице Фрета – той самой, где ее мать вначале училась сама, потом преподавала и наконец стала ее начальницей. Мало того, Маня прямо там и родилась – на улице Фрета, рядом с центром Варшавы, в принадлежавшем школе доме, который прилагался к должности, занимаемой ее матерью. Семья Склодовских уехала из этого дома в 1868 году, когда Маня еще была младенцем. Теперь, когда она достаточно подросла, чтобы вернуться туда уже в качестве ученицы первого класса, она и ее сестра Эля, которая была на год старше, ходили в школу пешком от своего дома на улице Новолипки, которая располагалась довольно далеко к западу от центра города, на границе с Еврейским кварталом.

В самом начале учебы Мани в третьем классе, осенью 1877 года, сестер перевели в другую школу, поближе к дому. Поскольку это была частная школа для девочек, ее отважные педагоги старались давать своим подопечным настоящее польское образование, бросая безмолвный вызов русским властям. Нередко внезапное прибытие инспектора побуждало учениц и учителей поспешно прятать свои учебники и делать вид, что они усердно занимаются одним из одобренных предметов, например рукоделием или российской историей – разумеется, на русском языке. Маню, превосходно говорившую по-русски, неоднократно вызывали отвечать на вопросы инспектора. «Для меня это было большим испытанием в силу моей робости, – писала она впоследствии. – Мне хотелось убежать и спрятаться».

Следующий учебный год, начавшийся за считанные месяцы до смерти ее матери, Маня встретила в гимназии номер три, государственной школе для девочек, где, как вспоминала она, став взрослой, учителя «обращались с ученицами как с врагами». Однако лишь в такой одобренной российским правительством школе можно было получить официальный аттестат. Теперь она ходила в школу со своей подругой Казей Пжиборовской, которую любила, как сестру, а после уроков вместе с Казей шла к ней домой. Мать Кази баловала Маню и закармливала ее сладостями.

«Знаешь ли, Казя, – писала Маня, проводившая летние каникулы на дядиной ферме, – несмотря ни на что, школа мне нравится. Вероятно, ты будешь надо мною смеяться, но тем не менее должна тебе сказать, что она мне не просто нравится, больше того, я ее люблю. Теперь я способна это осознать. Не воображай только, что я по ней скучаю! О нет, вовсе нет. Но мысль о том, что вскоре я туда вернусь, не угнетает меня, и два года, которые мне осталось там провести, более не кажутся такими устрашающими, болезненными и долгими, какими казались когда-то».

Ей было пятнадцать лет, когда 12 июня 1883 года она, первая ученица в своем классе, окончила школу и получила золотую медаль – отличие, которого ранее были удостоены ее брат Юзеф и сестра Броня. Юзеф сразу после окончания мужской гимназии поступил в медицинскую школу при Варшавском университете. Броня с радостью последовала бы тем же путем, но он был открыт лишь мужчинам, поэтому она мечтала когда-нибудь изучать медицину в Париже, где в Сорбонну принимали и девушек. Хелена – Эля – как выпускница гимназии имела достаточный уровень образования, чтобы стать учительницей, пойдя по стопам матери, и при этом обладала достаточным музыкальным талантом, чтобы избрать карьеру профессиональной певицы, если бы пожелала. Пока Маня не успела сформировать четкое представление о своем собственном будущем, отец вознаградил ее за успехи в учебе целым годом каникул, которые она должна была провести с родственниками, начав с братьев матери в южной части Польши. Да, это были те самые родственники, которые когда-то послужили причиной его финансового фиаско. Теперь же они подарили Мане лучшие месяцы в ее жизни.

«Даже не верится, что геометрия или алгебра вообще существуют на свете, – писала она Казе. – Я их совершенно позабыла». В числе видов беззаботного досуга, которые она перечисляла в письмах, были чтение «безобидных и глупых романчиков», прогулки по лесу, бег с серсо[2], детские игры, такие как «кошки-мышки» и «гусь», катание на качелях «изо всех сил и страшно высоко», плавание, ночная ловля раков с факелами, верховая езда и поедание лесной земляники. В то лето она взяла с собой в деревню семейного пса Ланцета и писала, что его шумные проделки составляют часть удовольствия от каникул. Когда лето сменилось осенью, она отправилась еще дальше на юг, к подножию Карпатских гор, чтобы повидать другого дядю, брата своего отца, у которого и провела следующие пару месяцев.

Праздничными зимними вечерами Маня и ее двоюродные сестры, одетые как крестьяночки, катались по лесу на санях, перед которыми скакали верхами молодые люди. Такие же сани, полные ряженых, встречали их у первого же попавшегося дома, а с ними и другие, с музыкантами. Молодежь часами танцевала мазурку, оберек и вальс. Натанцевавшись, вместо того чтобы вернуться домой, они ехали к следующему дому, а потом к следующему… Это был обычай под названием «кулиг». В каждом доме, куда они заглядывали, их встречали накрытыми столами. Рассвет наставал раньше, чем они успевали завершить гулянье, проехавшись по домам всех гостеприимных хозяев.

Манин год свободы от забот продлился до конца лета 1884 года, и под конец ее с Хеленой пригласили в поместье одной из бывших учениц их матери. Там на севере, в Кемпе, прекрасные речные пейзажи и гостеприимство местных жителей затмили даже веселье «кулига». Как Маня рассказывала Казе, «Кемпа стоит у слияния рек Нарев и Бебжа – то есть здесь сколько угодно воды для купанья и катанья на лодках, что несказанно меня радует. Я учусь грести – и у меня весьма неплохо получается, – а купанье здесь и вовсе идеальное. Мы делаем все, что взбредет нам в головы, спим иногда ночью, а иногда днем, танцуем и порой творим такие сумасбродства, что за некоторые нас стоило бы запереть в сумасшедшем доме». Утром 25 августа после длившегося всю ночь бала в честь святого Людовика, по собственным словам Мани, она выбросила свои новые бальные туфельки, потому что протерла их подошвы до дыр.

Портрет Ланцета в дневнике Мани

Она, привыкшая за год к простору, вернулась в Варшаву, в отцовский дом, теперь казавшийся маленьким. Владислав продолжал давать уроки, но больше не брал учеников на пансион. Маня, приближавшаяся к семнадцатилетию, теперь могла прибавлять к семейному доходу собственные заработки, давая частные уроки французского, арифметики или геометрии. Это был не самый простой способ заработать на жизнь. «Одна дама, которая знала нас через общих друзей, пришла расспросить об уроках, – отмечала она. – Броня сказала ей, что урок стоит полтину в час, и гостья наша бежала со всех ног, как из горящего дома».

Продолжая собственное образование, Маня с Броней посещали подпольные занятия «Летучего университета». Учебная программа, предлагаемая этим нелегальным учебным заведением, была ограниченной и зависела от сферы знаний каждого из преподавателей-добровольцев, которые встречались с восьмьюдесятью студентами за раз, проводя занятия на одной из частных квартир. Места занятий часто менялись, чтобы не попадаться полиции. Хотя такие темы, как анатомия и естественная история, вряд ли можно было счесть подрывными, само по себе предоставление высшего образования женщинам при российской власти было вне закона.