Бетховен. Биографический этюд

Правда мудрецу нигде не сокровенна,Чувствительному сердцу открыта красота:Обе принадлежат друг другу неизменно.

Милый, добрый Брейнинг.

Никогда я не забуду времени, проведенного с тобою как в Бонне, так и здесь. Не лишай же меня своей дружбы и будь всегда уверен в моем постоянстве.

Твой истинный друг Л. в. Бетховен. Вена, 1 октября 1797 года.

Члены этой семьи издавна занимали почетные должности Тевтонского ордена, прадед и дед были некогда его канцлерами; ныне дядя, брат матери, занимал этот пост; семья была состоятельная и принадлежала к местной аристократии, дети воспитывались в рамках строгой нравственности, посвящали много времени литературе и часто развлекались музыкой. Зимой Людвиг проводил в этой семье большую часть дня, а летом его брали с собой в имение дяди, Керпен (между Кельном и Ахеном); мать семьи умела подчинить мальчика своему влиянию, здесь он чувствовал себя легко, свободно, здесь появлялась улыбка на его лице; здесь он проникался верой в добродетели, которые руководили им впоследствии, здесь он научился ценить людей и уважать человеческое достоинство; здесь он встретился с семнадцатилетним Вегелером, впоследствии лучшим своим другом, мужем Элеоноры и профессором боннского университета, основанного Максимилианом-Францем вскоре по приезде в свою резиденцию.

Эрцгерцогу Максимилиану-Францу было 28 лет, когда брат, Иосиф II, вручил ему бразды правления одной из обширнейших и богатейших епархий империи. Это был довольно красивый молодой человек, с большими голубыми глазами, широким лбом, среднего роста и уже с задатками непомерной впоследствии толщины. Богатому и влиятельному прелату современники, конечно, пели хвалебные гимны, превознося достоинства его ума и сердца, но не эти гимны служат историку материалом при оценке личности; разве мало воспевали владетельных тиранов, коронованных палачей и деспотов-кретинов? Нет, Максимилиан оставил о себе в Бонне иные следы: прекрасный ботанический сад, гимназию, читальню; наконец, он основал здесь академию (впоследствии университет), куда пригласил профессором медицины доктора Вегелера, с которым наш композитор сошелся очень близко, и профессором литературы монаха-расстригу Шнейдера, впоследствии сложившего голову на парижскую гильотину. Он прекратил произвол и распущенность чиновников, угнетавших и развращавших народ в период деспотического владычества Максимилиана-Фридриха и его министра, графа Бельдербуша, начавшего с сокращения дворцовых расходов, а окончившего расточительностью, лихоимством и потерей своей должности. Молодой курфюрст был настолько проницателен, что, вопреки слабости подобных властелинов, отвергал льстивые речи приближенных и понимал, что дым каждения может переносить только мраморный нос статуи, но не избежал упреков некоторых современников: «он везде делал промахи», – пишет о нем г-жа Кампан; «Иосиф II открыто смеется над глупостями своего брата, глупость написана на лице его и т. д.», – писал Моцарт своему отцу 16 ноября 1781 года; говорят, он слушал обедню из охотничьей палатки, которую ставили при входе в церковь. Но эти причуды, промахи и недостатки вполне искупаются тем мудрым правлением, которым он облагодетельствовал свою резиденцию.

Максимилиан, подобно старшему сыну Марии-Терезии, Иосифу, получил хорошее музыкальное образование; при постановке опер во дворце нередко Иосиф дирижировал оркестром, в котором Максимилиан исполнял партию альта; также нередко оба брата разыгрывали в четыре руки на клавесине излюбленные ими старинные простенькие французские и итальянские оперы, выше которых их музыкальные потребности не возносились; Баха и Генделя они не знали; маститого Глюка они почитали, но едва понимали его. Однажды автор «Ифигении в Тавриде» застал братьев за исполнением этой оперы.

– Это не игра, а свинство! Можно ли так безобразить мое произведение! – воскликнул старый маэстро, обращаясь к юным артистам.

Бедственное существование и преждевременная смерть Моцарта в значительной степени были следствием неблаговоления Иосифа II; Максимилиан относился к нему лучше и даже заранее обещал взять его к себе капельмейстером, лишь только переедет в Бонн. Какую эпоху создали бы в истории искусства два величайших гения, если бы судьба свела их здесь вместе, яркую восходящую звезду и блестящее светило в апогее своего развития! Максимилиан, видимо, забыл о своем обещании, или же, может быть, Моцарт предпочел жизнь в Вене, в тогдашней столице музыкального мира.

Бонн, как было сказано, тоже пользовался славой значительного музыкального центра, его называли даже «городом муз»; тем не менее ему далеко было, конечно, до Вены и в общем он мало отличался от столиц многих мелких немецких герцогств и княжеств. Некогда значительная римская крепость Бонна, или Castra Bonnensia, часто упоминаемая Тацитом, развилась в красивый, оживленный городок при архиепископах-меценатах; главными украшениями города были: собор в романском стиле, построенный в XI веке, с прекрасными скульптурными украшениями и картинами, фонтан на площади, величавое здание ратуши, колонна Максимилиану-Фридриху, дворец с величественными башнями, одна из которых была снабжена курантами, исполнявшими модную тогда увертюру к опере «Дезертир» Монсиньи; в пять часов утра 17 января 1777 года, при звуках этой музыки, пламя пожара охватило все здание, и, спустя несколько лет, здесь выросла академия (ныне университет) с музеем палеонтологии и с драгоценной библиотекой; другой дворец, Poppelsdorf, также занятый ныне университетом, музеем и одной из лучших в Европе химических лабораторий; фабрика фарфоровых изделий, старое кладбище, богатое красивыми монументами и «святая лестница» в 28 ступеней каррарского мрамора, по которой разрешалось верующим подыматься ползком к портику, якобы изображающему судилище претора в Иерусалиме, куда подымался Христос, чтобы предстать перед Пилатом; множество монастырей и церквей, из коих большинство уже исчезло и в одной из которых на Romerplatz, близ Bonngasse, был крещен Бетховен; в 1800 году молния разрушила ее колокольню, а спустя шесть лет французы разобрали каменные плиты церкви для сооружения крепости Везель (к северу от Кельна). В наши дни Бонн, насчитывающий 45 тысяч человек населения, представляет не менее достопримечательный город, охотно посещаемый многими туристами; в последнее время здесь выстроен новый музей в стиле итальянского Ренессанса, содержащий немало художественных и древних редкостей; на самом берегу Рейна красуется бронзовая статуя Арндта (1769–1860), знаменитого поэта и ученого, деятельности которого Швеция обязана уничтожением крепостного права; анатомический и физиологический институты, сельскохозяйственная академия, церковь на живописном Kreuzberg’e, статуи Бетховена и знаменитого филолога и поэта Карла Зимрока (1802–1876), все это привлекает внимание путешественника, заглянувшего в бывший «город муз». Во времена Бетховена здесь было не менее 10 тысяч человек населения, и состояло оно преимущественно из духовенства и придворных архиепископа; кроме гайдуков и дворцовой стражи, военное сословие не имело здесь своих представителей; весь город, по словам одного современника, питался кухней курфюрста; резиденция курфюрста кельнского была чистенькая, живописная, с более прямыми и широкими улицами, чем в Кельне, славившемся тогда не столько благовонными водами, сколько зловонием. Соседние холмы и горы были почти все увенчаны церквями и монастырями, ярко выступавшими на фоне густых лесов; множество порогов стесняло тогда судоходство по Рейну, и лишь изредка тяжелые барки ползли по тихим волнам реки, влекомые десятками бурлаков. Природа в этой части Рейна богата мягкими, разнообразными очертаниями местности, вполне гармонирующей с приютившими ее памятниками архитектуры древнего и нового стиля, с произведениями искусства, издавна украшавшими жизнь рейнца. Последний от природы горяч, остроумен, разговорчив; он охотно поет свои народные песни, полные глубокого чувства и поэтического содержания; он весел, как француз, беззаботен, как итальянец, обходителен, деликатен, как австриец, вместе с тем он любит вкусно поесть и вдоволь напиться; издревле славится эта страна своими празднествами и пирами не менее, чем живописцами, поэтами, музыкантами, зодчими или букетом виноградного сока.

В одной из кривых, узких, старинных улиц Бонна, на так называемой Bonngasse, во дворе дома № 20 (прежде № 515), находится флигель с крошечным садиком, привлекающий к себе ежегодно сотни паломников-туристов; в верхнем, третьем этаже его, или, вернее, в мансарде расположена комнатка около пяти шагов в длину, с одним окошечком, проделанным в скате крыши. Здесь родился Бетховен. Среди ветхих стен, поддерживаемых по сие время в своем первоначальном виде, помещены лишь три предмета: бюст работы Хагена, факсимиле выписки из церковной книги о крещении 17 декабря 1770 года и подлинное печатное приглашение на похороны 29 марта 1827 г. В трех комнатах 1-го этажа, где жила семья Людвига, и в одной комнатке второго этажа, составлявшей квартиру музыканта Саломона, размещено свыше 400 предметов: портретов, рукописей, бюстов, музыкальных инструментов, печатных нот, мебели и пр. Вот портрет масляными красками, работы Шимона (1819 г.), где, по уверению современников композитора, художник «прекрасно схватил необычайный блеск и выражение глаз его во время работы», томно устремленных вдаль, несколько вправо и вверх; характерны также пучки волос, обрамляющие высокий лоб. Могильным холодом веет от маски, снятой по смерти его; впалые, худые черты лица и длинная линия рта едва напоминают того, кого Шимон изобразил в минуты поэтического экстаза. Здесь же, в стеклянных шкафах, покоятся неизменный спутник композитора и немые участники его бесед: толстая камышовая палка и медные слуховые приборы, из коих некоторые с перевязками для одевания на голову.

Как бы ни спешил посетитель, малознакомый с деталями жизни композитора и со значением каждой выставленной здесь реликвии, но, пробегая комнату с рукописями, он невольно обратит внимание и остановится пред автографом первой части фортепианной сонаты op. 111. Если он недолюбливает последних произведений Бетховена, то, может быть, самодовольно улыбнется и подумает:

– Благозвучие не может отражаться в этих перечеркнутых, перемаранных строках, и едва ли сам автор мог разобраться в них.

А вот рукопись финала фортепианной сонаты cis-moll (op. 27 № 2), посвященной «бессмертной возлюбленной». Размашистым почерком набросал автор арпеджии, лишь по одному такту на каждую строку, и небрежно отметив ключи… В соседней комнате красуется клавесин английского изделия, с деревянной инкрустацией, с двумя ящиками по сторонам, в 5 октав, на которых, быть может, упражнялся Людвиг в годы своей юности; там же вытянулся рояль венской фабрики Графа, в шесть с половиной октав, и с клавишами, сильно стертыми от выколачивания звуков оглохшим композитором.

За стеклянными дверцами шкафов виднеются связки его волос, различные медали, струнные инструменты работы Н. Амати, И. и А. Гварнери, подаренные ему кн. Лихновским, а на письменном столе – печати, очки, ножницы, подсвечник, чернильница, пресс-папье со скачущим казаком и т. п. мелочи. И все это хранится здесь в образцовом порядке комитетом Beethoven-Haus, приобретшим в 1895 году в свою собственность весь дом, устраивающим ежегодно ряд концертов и пользующимся поддержкой боннского городского самоуправления.

Во времена Людвига одной из наиболее выдающихся достопримечательностей Бонна был театр, примыкавший ко дворцу, с небольшим зрительным залом, с двумя ярусами лож, построенный под землей; едва ли чем-либо иным, кроме причуды, можно объяснить такую затею; над театром, выше уровня земли, помещался обширный и красивый зал, который вместе с таким же залом во дворце служил для концертов придворного оркестра и хора. На концерты и спектакли публика являлась бесплатно, по приглашению архиепископа, для которого в театре была отделана обширная ложа первого яруса против сцены, занимаемая обыкновенно свитой курфюрста, тогда как сам прелат предпочитал проходить по особой лестнице и через потайную дверь в боковую ложу второго яруса, ближайшую к сцене. В начале XVIII века исполнителями на этой сцене выступали певчие капеллы, в том числе знакомые нам отец и дед Людвига, что видно из следующей программы:

СИЛЬВАН

Комедия в одном действии с пением.

Текст Мармонтеля, музыка Гретри.

Дольмон, отец – г. Людвиг ван Бетховен, управляющий капеллой.

Дольмон, старший сын, Сильван – Иоганн ван Бетховен.

Базиль – Христ. Брант.

Елена, жена Сильвана – Анна-Мария Рис.

Паулина, дочь Сильвана – Анна-Мария Саломон.

Люсет, дочь Сильвана – Анна-Якобина Саломон.

Впоследствии театр сдавался антрепренерам и странствующим труппам, имевшим свой оркестр; ставились преимущественно комические оперы или «комедии на музыке», как тогда называли их в России, французских авторов Гретри, Монсиньи, Филидора, Госсека, Дезеда, ныне совершенно забытые, простенькие, представляющие собой смесь диалогов, примитивных арий и порой куплетов; впрочем, тут же Людвиг познакомился с такими значительными, образцовыми произведениями драматической музыки, как «Орфей» и «Альцест» Глюка, «Армида» Сальери, «Похищение из сераля» Моцарта; здесь видел он также модные оперы Гульельми, Бенда, Пиччини, Чимарозы, Саккини, Сарти. Подобно тому, как при исполнении драматической труппы юный Людвиг имел возможность познакомиться с типами и идеями нарождавшегося направления Sturm und Drang, с произведениями Шиллера, его современников и ближайших предшественников, Лессинга, Клопщтока, а также Шекспира, Гете, Геллерта, Иффланда, Гольдони, драмы которых полны идей и чувств, волнующих человека в его сношениях с окружающим реальным миром; точно так же в операх французских композиторов, передовых реалистов в драматической музыке, и в операх Глюка, Моцарта встречал он аналогичное тяготение к проявлениям движении человеческого духа. И там, и здесь не было также недостатка в юмористических сценах и типах, столь милых сердцу немца; преподаватель Людвига Неефе в своих оперетках, часто ставившихся в Бонне, давал не менее забавные эпизоды, нежели Бомарше в своих комедиях, имевших огромный успех, благодаря своему благородному стилю, живости изображения и сатирическому содержанию.

Глава II

1787–1796

Поездка в Вену. – У Моцарта. – Возвращение в Бонн. – Смерть матери. – 1791 г. – Поездка во Франкфурт-на-Майне и возвращение. – Братья Карл и Иоганн. – Занятия и развлечения. – 1792 г. – Переезд в Вену. – Смерть отца. – Занятия с Гайдном. – Гелинек, Шенк, Альорехтсбергер. – Ван Свитен, граф Кинский. – Постоянно влюбленный композитор. – Доктор Вегелер, Элеонора Брейнинг. – Театр и искусство в Вене. – Поездка в Берлин. – Первые произведения.

Мечты Иоганна ван Бетховена относительно концертного путешествия с чудо-ребенком не сбывались; более всего препятствовало этому, надо полагать, частое посещение кабачка, содержателю которого перепали флорины и крейцеры, предназначенные для путевых издержек; второй опыт подобной поездки также не удовлетворил его: в 1781 году Людвиг с матерью посетил Роттердам, где привел всех в восторг своей игрою, но материальным успехом родители юного виртуоза остались, видимо, недовольны, и с их слов мальчик часто повторял:

«Голландцы скупы, я никогда больше не поеду в Голландию…» Людвиг мечтает о поездке в резиденцию Гайдна и Моцарта, в столицу тогдашнего музыкального мира, где юному виртуозу-композитору открывалось широкое поле для развития своих дарований, но нелегко было бедному музыканту выбраться из Бонна, и не скоро осуществилась его мечта.

По приезде в Вену Людвиг немедленно отправился к Моцарту с рекомендательным письмом, вероятно, от курфюрста Максимилиана; это было весной 1787 г. – «Дон Жуан» был только что начат; Моцарт, вообще жизнерадостный и гостеприимный, неохотно принимал вундеркиндов, появлявшихся тогда не реже, чем в наши дни, и представляющих в большинстве случаев яркий пустоцвет. Один из таких малолетних гениев просил Моцарта научить его писать интересные пьесы.

– Вам еще рано думать об этом, – ответил Моцарт.

– А вы сами были моложе меня, когда сочиняли…

– Да, но я никогда не обращался к кому-либо с подобными просьбами.

Семнадцатилетний Людвиг был принят Моцартом тоже недружелюбно; игра его на фортепиано показалась автору «Nozze» (Перед выездом в Вену Бетховен набросал для своих друзей «Элегию на смерть пуделя», заурядную грустную песенку, пролежавшую ровно сто лет в рукописи.) не более талантливой, чем многих других юных виртуозов, навещавших его; когда же Бетховен, вслед за игрой, стал на фортепиано разрабатывать экспромтом тему, заданную ему Моцартом, то последний обратился к знакомым, находившимся в соседней комнате:

– Обратите внимание на этого мальчика: в будущем весь мир заговорит о нем.

Существует предположение, что Бетховен виделся с Моцартом более одного раза и даже брал у него уроки, но знакомство это не могло быть долговременным, потому что в конце мая, когда Моцарт был потрясен вестью о смерти боготворимого им отца, Бетховен принужден был выехать на родину к умиравшей матери. Тощий кошелек Людвига опустел уже на полпути, в Аугсбурге его ссудили известный фабрикант фортепиано Штейн и некий доктор Шаден.

Бетховен у Моцарта

Дома он застал такую же нужду, вызвавшую следующее прошение отца курфюрсту:

«Придворный музыкант ван Бетховен честь имеет доложить, что продолжительная и упорная болезнь жены привела его в крайне плачевное положение. Он был принужден заложить и продать все свое имущество, так что лишен ныне вместе со своими малыми детьми средств к существованию. Поэтому он покорнейше умоляет о выдаче ему ста талеров».

Смерть матери, последовавшая 24 июля, повергла Людвига в глубокую печаль, о чем можно судить по письму Людвига к Шадену, у которого он взял незначительную сумму на проезд до Бонна.

Бонн, 15 сентября 1787 г.

Благороднейший и достойнейший друг.

Что вы обо мне думаете – о том нетрудно мне догадаться. Я согласен, что вы имеете основательную причину быть обо мне невыгодного мнения; однако ж не желаю извиняться, пока не укажу на причины, по которым могу надеяться, что мое извинение будет принято. Я должен вам сознаться, что со времени моего отъезда из Аугсбурга здоровье мое и настроение начали быстро ухудшаться; чем более приближался я к родному городу, тем чаще стал получать от отца письма с требованием поскорее ехать, так как здоровье матери внушало опасения. Поэтому, несмотря на собственное нездоровье, я спешил чрезвычайно: желание еще раз повидаться с больною матерью устранило все препятствия и помогло мне преодолеть величайшие затруднения. Я застал ее еще в живых, но в самом жалком состоянии; у нее была чахотка, и после долгих страданий умерла она, наконец, около семи недель тому назад. Она была для меня такой доброй, любящей матерью, лучшим моим другом! Я был счастливейшим человеком тогда, когда еще мог произносить дорогое слово мать, на которое всегда мне отзывались! И к кому могу я теперь обращаться с этим именем? К немым ее образам, которые носятся в моем воображении? С тех пор, как нахожусь здесь, грустное настроение преобладает во мне; все время я страдаю одышкой и опасаюсь, что это может превратиться в чахотку. К этому еще присоединяется меланхолия, которая тяготит меня почти столько же, как и самая болезнь. Представив себя в моем положении, вы, надеюсь, простите меня за долгое молчание. Насчет трех карлсдоров, которые вы, по своей чрезвычайной доброте и дружбе, одолжили мне в Аугсбурге, я принужден просить вас – еще немного и великодушно повременить. Путешествие мое стоило дорого, а здесь не могу я ничем возместить этих расходов и не могу надеяться даже на самую малость. Судьба здесь, в Бонне, мне не благоприятствует. Простите, что я так долго задерживаю вас своей болтовней; все это нужно было для моего извинения.

Прошу вас не отказать мне и в будущем в вашей драгоценной дружбе, так как для меня ничто так не желательно, как возможность хоть чем-нибудь оказаться достойным вашего расположения.

С совершенным почтением ваш покорный слуга и друг

Л. в. Бетховен, придворный органист курфюрста Кельнского.

Нужда и беспорядок царили в семье; Людвигу приходилось давать уроки в частных домах, вести хозяйство, смотреть за тринадцатилетним братом Карлом, за другим братом, одиннадцатилетним Иоганном, за годовалой сестрой (вскоре умершей) и следить за постоянно пьяным отцом, чтобы своевременно приводить его домой из кабака или выпрашивать снисхождение полиции. Вместе с тем служебные занятия его значительно увеличились: он был не только органистом, но придворным пианистом, «камер-музыкантом» архиепископа. Подражая своему брату, Иосифу II, учредившему в Вене национальный театр, Максимилиан вздумал сделать то же самое в Бонне; для исполнения новейших немецких опер он составил оркестр из опытных и известных музыкантов: сюда вошли братья-виолончелисты Андрей и Бернгард Ромберг, скрипач Пернер, флейтист Антон Рейха (впоследствии профессор контрапункта в парижской консерватории); дирижером был Иосиф Рейха, дядя Антона; в этом оркестре Людвиг играл на альте, что также поглощало много времени. Еженедельно, по четвергам, курфюрст устраивал концерт на Годесберге, в павильоне, к которому вела прелестная аллея платанов. Перед павильоном расстилалась живописная равнина, окаймленная справа цепью лесистых гор, у подножья которых расположился ряд деревень, а слева волнами величественного Рейна.

Здесь Бетховен охотно исполнял просьбы приглашенных архиепископом знатных дам и отдавался импровизациям или варьировал задаваемые ему темы. Вероятно, здесь сложились многие из вариаций, изданных автором впоследствии, например, на прелестную тему Ригини «Venni Amore» (сер. 17, № 17); в последних столько богатых украшений, такая развитая гармония, что их можно смело поставить рядом с лучшими вариациями Моцарта; та же кокетливость, то же остроумие, богатство фантазии, блестящей техники; но еще нет признаков бетховенского настроения, волнений мятежного духа. Ромберг назвал вариации на тему Ригини причудливыми, другие музыканты тоже не всегда одобряли странности в некоторых импровизациях молодого виртуоза и, вероятно, не раз острили над ним, возвращаясь толпой в город после концерта.

Играя в этих концертах, Бетховен, конечно, старался не только угодить знатным слушателям, но также своим коллегам-специалистам, которых не раз удивлял оригинальностью и неожиданными эффектами; о степени музыкальности и музыкального чутья юного виртуоза можно судить, между прочим, по следующим эпизодам, сообщенным его современниками. Однажды, исполняя новое трио известного в свое время композитора и основателя фортепианной фабрики И. Плейеля (1757–1831), Людвиг нисколько не смутился, заметив два пропущенных такта в своей партии, и, вместе со своими партнерами, Рисом и Б. Ромбергом, настолько гладко провел всю пьесу, что слушатели даже не заметили грубой ошибки переписчика. В другой раз препятствие было вызвано сбившимся виолончелистом и устранено Людвигом, начавшим громко напевать виолончельную партию и тем помогшим партнеру вступить. Опытному певцу и отличному музыканту Хеллеру предстояло петь во время богослужения под аккомпанемент Людвига, который, заручившись его согласием, вздумал импровизировать, варьировать свою партию и, хотя все время подыгрывал партию певца, но все же сбил его; последний пожаловался курфюрсту, который был в восторге от такой шутки и тем не менее запретил Людвигу подобные опыты в соборе. В воскресные дни, после обедни, музыканты курфюрста часто собирались отдохнуть в весьма приличном ресторане, на базарной площади, посещавшемся охотно придворными чинами и университетскими профессорами. Здесь молодой Людвиг, сидя за стаканом рейнвейна, среди шумного веселья своих приятелей и под аккомпанемент бильярдных шаров, не раз, бывало, заглядывался на прелестную Барбару Кох, неприступную, хотя любезную конторщицу, впоследствии вышедшую замуж за графа Антона фон Белдербуша, племянника министра; но такое времяпровождение Людвиг охотно заменял наслаждением красотами природы, которую автор «Пасторальной симфонии» боготворил с юношеских лет и которой посвящал почти все свои праздники. Скитаясь по окрестностям Бонна в воскресные дни, он старался исчерпать удовольствия, доставляемые такими прогулками; то он располагался под тенью развесистого дерева, на пестром ковре цветов, под голубым небом, близ тихо журчащего ручья, то навещал крестьян, беседовал с ними, любовался их народными танцами, чудным, изящным и скромным рейнлендером, то прислушивался к их песням, то подымался на окрестные горы, входил в монастыри, где приводил в восторг монахов своими импровизациями на органе. Нотная записная книжка всегда была при нем, и каждая прогулка сопровождалась появлением новых точек и палочек или афоризмов, к которым склонен народ-философ. Праздники Людвига бывали продолжительны, когда князь-электор отправлялся в Вену или объезжал свою епархию, гостил в Мюнстере, лечился в ближайшем курорте или ездил во Франкфурт, как, например, по случаю коронования своего брата Леопольда (1790), преемника Иосифа II.