Места силы Русской Равнины. Том 3. Места силы 61—90
- -
- 100%
- +
Элементарная скромность не позволила Ермолаю-Еразму (который все-таки сочинял житие, а не любовный роман) живописать настоящую роль Зайца в истории своих героев. Косой просто скачет перед девушкой (ее зовут Феврония), когда является посланец Петра. А фольклорный чертоног проскакивает в некую щель (как кролик в «Алисе» или в «Плейбое»), заламывает капусту (в которой находят детей), помогает от сифилиса (своими какашками) и при родах (своим жиром). О Зайце достаточно.
Теперь о Февронии. Первое, что она произносит, увидев посланца князя, это: «Плохо, когда дом без ушей, а горница без очей!» Посланец ничего не понимает, и Феврония толкует ему свою загадку: уши дома – пес, а глаза – ребенок. То есть сходу, еще и неспрошенная ни о чем, декларирует, что она бездетна и, пожалуй, не замужем. Про мужа, впрочем, пока что не сказано (хотя я думаю, что под «псом» подразумевается именно «муж»). Но уже через минуту, сразу после того, как посланец сообщает, что Петру нужен врач, Феврония заявляет: «Если бы кто-нибудь взял твоего князя себе, тот мог бы вылечить его». Это, конечно, опять лишь загадка. Но Феврония может изъясняться и без обиняков: вылечить-то можно, но только – «если я не стану супругой ему, то не подобает мне и лечить его». Петр не может понять такого подхода к целительству: как можно, он князь, а она простая крестьянка.
Игуменья Троицкого монастыря матушка Тавифа
Но в том-то и дело, что Феврония отнюдь не простая крестьянка. Курс лечения, который она предлагает Петру, состоит из следующих процедур: обещание жениться, мытье в бане, намазывание струпьев неким зельем. О лечении браком чуть позже, а вот что касается бани, то это – та самая «банька с пауками по углам», о которой я говорил17, объясняя, что такое избушка на курьих ножках: пограничный переход на тот свет с Бабой Ягой в роли таможенника. Правда, Феврония ничуть не похожа на Бабу Ягу. Но это – лишь внешне. На деле же она обладает всеми необходимыми средствами для перехода в иной мир.
Где ее родители? На кладбище, но – живы (они хоронят кого-то, или, как выражается дева, «плачут взаймы»). Кто ее брат? Как и отец, древолаз, который в данный момент пошел «через ноги в нави зрети». Профанное объяснение этому: опасная профессия собирателя дикого меда вынуждает глядеть с высоты дерева вниз (через ноги), дабы не сорваться, не убиться. Но, вообще-то, с дерева «в нави зрети» – постоянное занятие шамана, перемещающегося между мирами по стволу мирового древа и, соответственно, наблюдающего с него навь, мертвецов.
Деревянная церковь Сергия Радонежского
в Троицком монастыре. А за каменной стеной уже церкви Благовещенского монастыря
Такая святая семейка: шаманы, жрецы, представители мира духов. То есть, читай, сами духи. И Феврония тоже из них. В тексте Ермолая-Еразма это по понятным причинам не афишируется. Но смотрите: Петр попал в беду мистического свойства и идет за тридевять земель (в соседнее княжество) в поисках неизвестно (конкретно) чего. Типичный сказочный поход к избушке на курьих ножках со всеми его атрибутами: ритуальным загадыванием и разгадыванием загадок, с невыполнимыми заданиями, с банькой, в которой князю Петру в лучших сказочных традициях предлагают очиститься от земной скверны. И только потом уж помазаться снадобьем, которое приготовила Феврония. В тексте повести оно называется «кисляджа», что в переводе на современный язык звучит как-то обыденно: квас. Но речь не просто о квасе, но – о магическом брожении. Той малой закваске, что квасит все тесто. Той, из-за которой сломано столько копий в теологических спорах. Впрочем, суть не в самой и кислядже, а вот: зачерпнув ее, Феврония дунула на нее. Это вдувание духа и есть самый нерв лечения мистической болезни князя. Только божественный дух Февронии дает силу снадобью.
Но если Феврония божество, то – какое? Богиня чего? Это же ясно: брака. И потому от нее – не отвертишься. Князь Петр попробовал: обещал жениться, а про себя подумал: пусть лечит, а там видно будет. Но нашу российскую Геру не проведешь: она точно знала, что суженый попытается ускользнуть, и поэтому заранее поставила ловушку. Дала лекарство и при этом сказала, что в методику первоначального курса лечения входит условие: помазать все струпья, кроме одного. Князь выздоровел и уехал в Муром, забыв о женитьбе. От не помазанного струпа болезнь вернулась. Это надо понимать символически: Феврония привязывает князя к себе нитью болезни.
Троицкий собор Свято-Троицкого монастыря. По дорожкам гуляют воспитанницы пансионата для несовершеннолетних, действующего при монастыре. Пансионат называется «Надежда»
Я знавал много женщин с активной Февронией в душе. Красота их не броская, но есть что-то в них привлекательное… Осторожно, однако! С первого шага общения с такой Февронией, тебя начинает глодать безотчетное чувство вины. И забавно: ты еще ничего и не сделал, а уже виноват перед ней. Некоторые нетерпеливые глупышки прямо так и заявляют: ты скотина. С этими проще: повернулся и сразу ушел. Но вот если она с тобой мила и приветлива, дает понять, что ты ей нравишься, а ты при всем том все-таки чувствуешь себя полной скотиной (или просто ущербным, покрытым струпьями), то – тут можно попасться. Многие попадаются. Сколько я видел семей, где серая мышка вертит, как хочет, своим виноватым увальнем. И всякий раз в таких случаях элементарный анализ семейных интеракций показывает, что именно жена подспудно внушает мужу чувство какой-нибудь неполноценности (повод для манипуляций всегда найдется). Это я называю идеальным русским браком. А не идеальный – это когда муж пытается сопротивляться богине в жене, и начинается ад. Об этом и пишут романы: каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.
Монашки Троицкого монастыря трудятся не покладая рук. Сейчас они меня окликнут: «Мужчина, помогите». И я буду вот так же корячиться, таская тяжелые столы. И это с моей-то надорванной спиной. Сколько опасностей подстерегает искателя мест силы на его чудном пути
Зато все счастливые семьи похожи друг на друга. Потому что живут под опекой одной богини – Февронии. Основной ее принцип прост: привязать к себе мужичка любым способом (не только при помощи струпьев или чувства вины) и заставить его хранить верность всю жизнь. Когда у Петра случилась ремиссия, он вернулся, женился, как миленький. И далее уже Феврония никому не дала разлучить раз возникшую пару. Муромские вельможи, конечно, интриговали, пытались избавиться от крестьянки на троне, но она устроила так, что это они остались без князя, ушедшего из города вслед за женой.
От Мурома до Борисоглеба километров пятнадцать. В самом Муроме все компактно и близко, но – как-то уж очень запутано. Я на этой карте приблизительно проставил точки основных городских мест силы, но не все, конечно, влезло. Прошу обратить внимание на Карачарово: там родился знаменитый Илья Муромец. И еще обратите внимание на географические названия в округе: Бабье озеро, Волосово, там дальше есть Дедово. В Муромских лесах полно мест силы
Поклонники Февронии должны знать: это богиня узкой специализации. Для нее важен брак сам по себе, в чистом виде, а все остальное с ним связанное – любовь, дети, домашний очаг – привходящее: может быть, а может не быть. Но уж чего точно не может быть никогда – так это прелюбодейства. В «Повести о Петре и Февронии» есть такой эпизод: некто в присутствии собственной жены посмотрел на Февронию с вожделением. Она это сразу заметила и велела похотливцу попробовать воду с левого, а потом правого борта (дело было на корабле). Далее сакраментальный вопрос: одинакова ли вода? Ответ ясен, тем более что божества брака во всем мире задают подобный вопрос и делают одинаковый вывод из ответа на него: «Так и естество женское одинаково». Непонятно другое: как можно купиться на такую подмену? Вот если бы Феврония предложила тому мужику попробовать поочередно (или сразу) двух женщин, и после этого он, положа руку на сердце, смог сказать: одинаковы, – тогда: да. Но божество моногамного брака по определению не может предложить нам такого эксперимента.
Спасский (Спасо-Преображенский) мужской монастырь. Это самый древний монастырь не только в Муроме, но едва ли и не во всей России (поскольку Украинские монастыри теперь за границей). Говорят, он основан еще князем Глебом, которого муромцы прогнали, когда он вздумал их крестить. Первое летописное упоминание Монастыря Спаса-на-Бору – под 1096 годом
Но оно может предложить вечный брачный контракт. В православном варианте мифа о Петре и Февронии под старость они постригаются в монахи. Но остаются все той же идеальной супружеской парой. Когда Петр чует смерть, он посылает к Февронии сообщить, что умирает. То есть – и ей, значит, пора. Она просит подождать, пока не закончит вышивку (как Пенелопа, ткущая в окружении женихов). Петр торопит, Феврония вышивает. Но вот она втыкает иголку в ткань и кончает одновременно с Петром свой земной век. Таков древний обычай. Он еще и сейчас кое-где сохраняется: жена должна взойти на погребальный костер вместе с мужем. В Индии это называется сати.
Воскресенский монастырь. Слева за колокольней Введенская церковь, справа (в лесах) Воскресенский собор. Монастырь действующий. Там такие злые монашки!
Церковь, конечно, пыталась воспрепятствовать последней воле супругов, заготовивших себе один гроб на двоих. Хотела хоть после смерти отнять Петра у Февронии (под предлогом: нельзя же, монахи). Но догма священного брака диктует: муж и жена должны остаться вместе не только до гроба, но и за гробом. Вечером нашу чету разделили, а наутро нашли в одном гробу. И так до трех раз. Что ж, смирились, Феврония вновь победила. Похоронили их возле храма Рождества Богородицы. Теперь он разрушен, а мощи Петра и Февронии лежат в соборном храме Троицкого монастыря.
Троицкий монастырь. Слева крыльцо храма, в котором покоятся общем гробу мощи Петра и Февронии
Шестьдесят третье – Бабья гора
Покидая озеро Бабье18, я думал, что напрасно пришел сюда. Чудес никаких не увидел, устал смертельно, а надо еще как-то дойти до машины: почти двадцать километров. У моста через речку Озериху я лег на мокрую землю и вдруг увидал торчащую из-под моста голову, вроде – дельфина, пожирающего мелких рыбешек. Присмотрелся – нет, это не дельфин, скорей крокодил или ящер. Вполне, впрочем, мирный.
Мост через реку Озериху, из-под которого выглянул ящер
Далее. Я спускаюсь к реке, начинаю его убеждать не есть рыбок, обнимаю за талию, провожаю обратно под мост. Он сокрушенно уходит вверх по Озерихе, а я достаю белый хлеб и начинаю кормить рыб. Их мало – ящер многих сожрал и спугнул. Но на хлеб они возвращаются. И я вижу, как с той стороны, куда ушел ящер, появляются две женщины. Вполне! Одна чуть постарше, другая – совсем молодая. Лиц, впрочем, не вижу, поскольку весь сосредоточен где-то в заманчивой области ляжек и лобков. Узкие шорты лишь слегка прикрывают интереснейшие анатомические подробности, которые и возвращают мое внимание к темноте под мостом, из которой явился ящер.
Вопрос: какого пола Змей19-Дракон-Крокодил, побиваемый на иконах Георгием Победоносцем20? Мужского? А из чего это следует? Ни из чего, это просто все знают. Но почему ужасного Дракона держит на привязи женщина? Потому что он ее поработил? Или, может, она его приручила? Ну, а если дракон все же женского пола?
Валентина окликнула меня: пошли. Я огляделся. Пес Осман по колено в воде что-то вынюхивает. Справа деревня Раскаты. Позади меня Бабья гора. Где-то слева вдали угадывается река Ветлуга. Яркий октябрьский день. Пошли.
Место силы Бабья гора лежит между реками Ветлуга и Уста
Когда-то Ветлуга была водным путем, соединяющим Волгу с Северной Двиной. И по Ветлуге же проходила граница между Московией и Казанским ханством. Поэтому здесь так много типичных для фронтира легенд о разбойниках и их кладах (я говорил21 об этом в связи с Литовской границей). Легенды Ветлужского пограничья имеют свою изюминку. В них обычно действует женщина. Она может мстить разбойникам (будь то татары или русские), топить их в реке, например, ценой собственной жизни. Может быть подругой разбойника, но от ревности – тоже топить его (и топиться). А может и сама быть разбойницей. На Бабьей горе как раз обосновалась банда из двенадцати мужиков, во главе которой стояла атаманша Степанида.
Сейчас река ушла в сторону от Бабьей горы. А во времена Степаниды текла прямо у подножья (там теперь старица). С горы было удобно наблюдать за ползущими по излучине реки судами. Всегда можно было правильно оценить ситуацию, подготовиться и напасть (или бежать).
Это и есть Бабья гора
Существует несколько вариантов легенды о Степаниде, точнее – ее гибели. В одном варианте Степанида бросилась в реку с горы, чтобы не доставаться живой пришедшим ликвидировать банду стрельцам. В другом – разбойники не поделили добычу и, чтобы не ссориться, бросили ее в Ветлугу, а жадная атаманша прыгнула в реку вслед за сокровищем и утонула. Еще: разбойники вышли из-под контроля и убили свою патронессу, а тело ее то ли бросили в реку, то ли закопали в горе. Во всех этих байках верно одно: Степанида погибла. Но дух ее витает у Бабьей горы. Ночами там слышатся вопли и стоны, а иногда на горе видят женщину с распущенными волосами. Место жуткое. Особенно – осенней ночью. В том, что там живет какая-нибудь Степанида, у меня нет сомнений. И живет она там уже тысячи лет. Стрельцы и разбойники – наносное, а вот баба, как-то связанная с рекой, это – доподлинно.
Река Ветлуга
Если заняться археологией подсознания Ветлужья, обнаружится много пластов: русский, татаро-булгарский, марийский… И женское божество дикой природы можно найти в любом из них. Вот, например, марийская история Ченебечихи, русской жены татарского князя Ченебека. Баба знала змеиный язык, и гады тянулись к ней. Сперва, конечно, заполонили баню, а потом и весь дом. Однажды муж обнаружил на супружеском ложе огромного змея. Схватился за меч22, но змей оказался проворней. Когда князя схоронили, Ченебечиха со своими змеями стала хозяйкой деревни. В конце концов, поселяне убили злую тетку, а тело ее бросили в змеиное болото. Подобного рода историй немало. Героини в них вроде бы разные, но за этим разнообразием кроется единая демоническая сущность.
В русской сказке «Марья Моревна» Иван-царевич приходит к Бабе Яге за конем, который нужен ему для того, чтобы вызволить эту Моревну из лап Кощея23. Вокруг избушки на одиннадцати кольях черепа молодцов, которые уже погибли тут, а один кол свободен. Иван, надо полагать, кандидат в двенадцатые. Это ничего, что ему удается избежать лютой смерти (хотя стоит напомнить, что к тому моменту он уже убит Кощеем и волшебным образом оживлен). Двенадцатый кол вопиет к небесам: требует черепа. Потому что дюжина – это сакрально. Иван нужен Яге для полноты коллекции.
А вот у Степаниды уже полный набор голов. Значит ли это, что она заслуживает имени Бабы Яги? Нет, не думаю. Степанида, при всем уважении, не совсем еще Яга, скорее – нечто вроде Марьи Моревны, которая в своей сказке появляется сперва как злое предвестье: Иван-царевич видит в поле порубленное войско и выясняет, что всех этих несчастных убила одна прекрасная дева. Ее прозвище Моревна ясно указывает на то, что эта дева – губительница. Вроде известной на Волге атаманши Катерины, которая принципиально убивала всех, кого грабила. Степанида, разумеется, тоже гуманизмом не грешила.
Дорога от Бабьей горы к Ветлуге. Она уже рядом.
Виднеется белый лоцманский знак на ее берегу
Не все, впрочем, так однозначно. Моревна как-никак полюбила Ивана, а он на ней женился. Отправляясь в очередной раз на войну, она оставляет хозяйство на мужа, заповедав не заглядывать в один интересный чулан. Как не заглянуть? И в этом сказочном тайнике подсознания Иван обнаруживает Кощея Бессмертного, висящего на двенадцати цепях. Скелет в шкафу. Иван дает ему напиться и тем самым активирует программу «Кощеева смерть», предусмотрительно инсталлированную Марьей Моревной: Кощей срывается с цепей, пленяет воительницу, Иван ее ищет, гибнет от руки Кощея, оживает, отправляется за волшебным конем к Бабе Яге по стопам Кощея…
Вся эта местность между Ветлугой, Бабьей горой и селом Троицким просто какой-то резервуар снов. Там бродишь словно в тумане. Пес Осман, которого я использую в качестве биолокатора при поиске мест силы, обезумел в этих местах. По его мнению, сила фонтанирует здесь повсюду
Это важно: Кощей тоже когда-то приходил к Бабе Яге за конем. Но не попал головой на кол, а напротив: справился с трудными заданиями, получил коня, и таким образом стал непобедимым (условно – бессмертным). Теперь настал черед Ивана. В сказке говорится, что он достал коня, победил Кощея и соединился с Моревной. Но ничего не говорится о том, что было дальше. А дальше могло быть только одно: покончив с Кощеем, он сам превратится в Кощея. И даже так: Иван кощенеет уже в тот момент, когда выпускает Кощея из чулана (бессознательного) своей возлюбленной, дает свободу тому, что принадлежит ей изначально. Дальше ему придется идти путем Кощея вплоть до смерти, которая наступит от руки какого-нибудь следующего Царевича. Точнее, от его коня, что сближает Ивана с Вещим Олегом, принявшим смерть от коня и от змеи одновременно.
Кто же, однако, эта змея? В данном случае – Марья Моревна, дева-убийца, подначившая Ивана дать свободу своему Кощею. Таких валькирий в русских сказках называют Ягишнами. Эти амазонки мыслятся дочерьми Бабы Яги, но только никто никогда не слыхал об их отце. Если Яга и рождает Ягишну, то – как-нибудь без мужчины, путем партеногенеза. Хотя, пожалуй, и этого нет, а просто Яга и Ягишна – два разных возраста Бабы, две стадии жизни одной и той же специфической женственности.
Справа летняя Троицкая церковь. Дальше за березами виднеется зимняя Зосимосавватиевская церковь
В русских селеньях не так уж и редко встречаются особи женского пола, которых никак невозможно представить женой, матерью, домохозяйкой… То есть они могут быть чем угодно из названного, но все равно: это к ним как-то не идет. И заметьте, речь не о каких-нибудь мужиковатых бой-бабах. Нет, речь о тех, которые могут казаться очень даже ебабельными. Но берегись, помни злую судьбу Актеона, растерзанного собственными псами по милости Артемиды (античного воплощения той демонической женскости, которую здесь называют Ягишной). Ужас в том, что в каждой женщине дремлет такая Ягишна. И это уже не сказки. Если она пробудилась в твоей подруге, ты, считай, погиб. Баба изведет тебя твоими же руками: найдет, например, в твоей душе программу самоликвидации и включит ее. Ты еще будешь себе удивляться: да что ж это, я так стараюсь, а в результате – полный пиздец!? Удивляться тут нечему.
О женщинах этого типа Некрасов сказал: «В игре ее конный не словит, в беде – не сробеет, – спасет: коня на скаку остановит, в горящую избу войдет». Достоверный портрет быстроногой, сильной, неуязвимой (до времени), коварной, суровой и беспощадной Ягишны. «Она улыбается редко… Ей некогда лясы точить, у ней не решится соседка ухвата, горшка попросить». Потому что Ягишна не любит клуш и прочего человеческого, слишком человеческого материала. Ницшеанский типаж: «Не жалок ей нищий убогий – вольно ж без работы гулять! Лежит на ней дельности строгой и внутренней силы печать» (Некрасов «Мороз, красный нос»). «Пусть гибнут слабые и уродливые – первая заповедь нашего человеколюбия. Надо еще помогать им гибнуть» (Ницше «Антихристианин»).
Троицкий сакральный комплекс над старицей Ветлуги
У Некрасова, конечно, не сказано, что Дарья сгубила своего мужика, но тот факт, что основой поэмы являются смерть и похороны мужа, говорит лучше всяких слов. Сам-то поэт хотел рассказать о тяжелой женской доле, но муза, овладевшая им, доводит дело до логического конца: закопав благоверного, Дарья отправляется в лес и отдается Морозу (в сказках его называют Морозко), который и возвращает ее к подлинной реальности. Той запредельности, в которой действуют боги. Овдовевшая баба Ягишна замерзает с «улыбкой довольства и счастья». Это потому, что она, наконец-то, вернулась в свой зачарованный лес.
Вернемся на Бабью гору, где бродит дух Степаниды. Двенадцать мужиков, которых она собрала вокруг себя, – типичная мифологическая ватага. Поскольку мужской пол для богини этого типа не значит ровно ничего, она могла их использовать разве что в инструментальных целях. Для разбоя. Для того, чтобы тешить свою волю к власти. А также – в качестве мужей. Это ведь только Артемида принципиально девственна, а вообще для богини лесных буераков нет ничего зазорного даже в полиандрии, если, конечно, мужики употребляются исключительно как вибраторы. Совершенно очевидно, что члены ватаги – лишь месяцы в годовом цикле божественной Степаниды.
Зосимосаввтиевская церковь в Троицком
Впрочем, есть у мужчин еще одна важная функция: убить богиню. Да-да, смерть от мужской руки – необходимый элемент мифологического сценария жизни Бабы. И в этом смысле она нечто вроде умирающего и воскресающего Змея-Николы24. Скажем так: подколодная Змея, которая должна умереть, чтобы снова воскреснуть.
По Ветлуге и в прилегающих к ее устью Поволжских местах не так уж давно прекратили приносить женщин в жертву. Один такой случай у всех на слуху: княжна Стеньки Разина. Свидетели сообщают, что перед тем, как бросить девушку в воду, пьяный мерзавец бормотал что-то типа: Матушка Волга, ты мне всегда помогаешь, а я тебя еще не отблагодарил («не видала ты подарка от донского казака»). Эта почти современная трансформация мифа о Бабе, вполне отражает суть дела: божество умирает и воскресает где-то там, в вечности, а здесь, в циклическом времени нашей условной реальности, надо совершать ритуал, чтобы не терять связи с тем миром, из которого на нас изливаются всякие блага, а также – напасти. В общем, Бабе надо приносить в жертву девушек, которые и сами в этот момент становятся Бабами.
Старица Ветлуги с Троицкой горки
Но какой Бабе? Ведь Баба Яга из сказки «Марья Моревна» не слишком похожа на ту Бабу Ягу, которую я искал на Бабьем озере25. Та – древняя старуха, прикованная к избушке, пограничному переходу на тот свет, а эта гоняет по лесу в ступе и облетает мир на белой кобылице. Но главное: та никогда не умирает, а эта – гибнет от руки Ивана-царевича, переправляясь через Огненную реку. Гибнет в самом соку – как Степанида, как Дарья, как многие другие губительницы мужчин. Гибнет в реке, хотя бы и Огненной. Но ведь это означает, что она – нечто вроде русалки26. Нет, конечно, она не простая русалка, а самая главная, идеальный образец всех обычных русалок, которые на Троицкую неделю плещутся в омутах около мест своей гибели. И все же по логике ей суждено теперь вечно бродить по берегу возле рухнувшего виртуального моста и пугать одиноких прохожих, пробирающихся на тот свет. Не означает ли это, что утонувшая в реке Баба Яга превращается в Бабу Ягу, привязанную к пограничному переходу? Похоже. Ведь Огненная река – это как раз граница миров.