Время дождя. Парижские истории

Сбежавшие из Стамбула

Шел дождь. Я смотрела в окно на стремительно мокнущий город. Он был полон шорохов и светящихся огней. Как будто за окном кто-то разлил на сверкающей мостовой золотую, серую и фиолетовую акварели. Каждый раз, когда кто-то распахивал стеклянные двери ресторана в эту дождливую ночь, внутрь врывалась ночная прохлада и сырость, от которых на языке оставался привкус родниковой воды.

Полина почувствовала себя нехорошо и отпросилась домой пораньше. А я почему-то засиделась до закрытия. Мне нравилось смотреть, как струи воды баюкают землю, слышать, как гром и молнии весело потряхивают город, и вода с грохотом стекает с карниза на асфальт. Все разошлись, когда я наконец очнулась от своих грез и увидела, что вот уже пару часов моя книга открыта на той же странице. Все повара ушли. Бекташ пересчитывал выручку у кассы. Должно быть, день для него был удачным, потому что он вдруг решил показать себя настоящим джентльменом и отвезти меня домой. У него была роскошная, почти кричащая машина, какая обычно бывает у внезапно разбогатевших людей. Пока мы ехали по мокрому Парижу, Бекташ рассказал мне о своей жизни.

– Я приехал сюда, как и ты, совсем молодой, – объяснял он мне на своем ломанном французском. – Без гроша в кармане. Пытался учиться, но не пошло. Работал везде, где мог. Платили мало, иногда работал за еду. Жил с женой на десяти квадратных метрах под крышей. Появилась возможность – открыл текстильную фабрику. Это все родственники жены. Они дали денег. Без них я бы никуда. Сначала открыл ателье. Жена шила дома. Потом магазин. Потом несколько магазинов. Потом фабрику. И еще одну. Закрыл фабрику, купил ресторан…

– А почему решил уехать из Стамбула?

– Молод был. Думал, что в Париже лучше. Везде казалось лучше, чем дома. Сейчас-то я, конечно, уже не уехал бы. А ты зачем приехала?

– Все было, как у тебя. Кроме текстильной фабрики, родственников и жены.

Я смотрела, как дождевая вода растекалась по стеклу. Люди, автомобили, улицы – все было в каких-то разводах, переливалось, как пятна бензина в лужах, и словно светилось изнутри. По улицам двигались смутные мерцающие тени.

– Ты скучаешь по родному городу? – спросила я.

– Да, каждый день, – ответил Бекташ. – Иногда по ночам мне снится, что я брожу по этим старым пыльным улочкам. Повсюду коты, духота, запах кофе и сладостей, жареного мяса и свежевыстиранного белья, муэдзин кричит с минарета. Я наконец-то дома. Мне легко и спокойно. Может, в старости, я и вернусь домой. Хотя свой дом мы повсюду таскаем с собой.

– И все-таки ты – поэт, Бекташ. Как знать, может, в другой жизни ты им и будешь? Если хорошо поработаешь в этой?

– Да, если за это хорошо заплатят, – кивнул турок.

Мы доехали.

– Я поднимусь к тебе? – спросил Бекташ, будто на всякий случай, особо ни на что не надеясь.

Я рассмеялась.

– Конечно же, нет. У меня есть жених.

– А любовник тебе не нужен?

Я покачала головой, вышла из машины и помахала ему рукой.

– Доброго вечера, Бекташ. Спасибо, что подвез.

Он уехал.

Пасха, гости и светящееся окно

Весной Ян снова приехал в Париж, на целую неделю. Полина вставала рано, работала весь день и возвращалась домой поздно, поэтому Ян бродил по городу один, а вечером они с Полиной гуляли по набережной, иногда до самого утра.

На Пасху Полина привезла его к нам.

****

Вот уже две недели мы с Шарлем гостили у его родителей в живописном городке Немуре в сотне километров от Парижа. Сами они уехали в Испанию на свадьбу друзей и оставили на нас дом и двух кошек. Дом находился на берегу Луары. Он был весь белый, веселый, с синими ставнями. Трехэтажный, с винтажными лестницами, просторными комнатами и высокими потолками, он сильно отличался от душных парижских квартир, в которых мы привыкли жить. Двери кухни и гостиной на первом этаже выходили в благоухающий сад с розами и цветочной беседкой. В беседке стоял плетенный диванчик, и там целыми днями спали на подушках кошки – серая и белая, резную изгородь обвивали виноградные листья, а в них пели невидимые птицы. Мы с Шарлем отдыхали здесь всей душой от городской суеты и смога.

Когда я выглядывала по ночам в сад из окна нашей спальни на третьем этаже, я видела мерцающую реку, в которой отражались бледная луна и далекая громада леса. В сияющих водах купались миллионы звезд и светящиеся во мраке кувшинки. Где-то на острове, за туманной грядой деревьев, ухали совы и сварливо перекликались вороны. По утрам над рекой стоял прозрачный, влажный, будто поддернутый розоватой дымкой туман. Весь дом спал, как будто укутанный призрачным покрывалом замешкавшейся ночи, и только я бодрствовала – еще не ложилась или уже проснулась. Я выходила в сад в легком халате, ступала босиком по прохладной от росы траве, спускалась вниз к реке, тяжело опираясь на трость. Там скидывала халат, зябко ежась, быстро ныряла в темную воду и плавала среди цепляющих за ноги и руки водорослей, между кувшинок и скользящих под пальцами коряг, пока меня не начинало трясти от холода. Тогда я выбиралась на берег, выжимала волосы, куталась в халат и шла принимать душ. Шарль еще спал, спал и весь дом. В окна заглядывал новый день, и я радовалась ему, как старому доброму знакомому, чувствуя, что он принадлежит только мне.

Дом просыпался, отряхивался со сна, на этажах звучал смех, кто-то открывал скрипучие ставни, кошки со всех ног бежали на кухню и оглушительно требовали завтрака. Шарль спускался вниз в широких штанах, худой и лохматый, всегда немного сонный, и варил кофе в турке. Я натягивала платье прямо на голое тело и с мокрыми волосами шла покупать круассаны и пирожные в булочную за углом. Потом мы вдвоем молча пили кофе и завтракали. Говорить совершенно не хотелось: нам было хорошо друг с другом и без слов. Вскоре на кухню приходили наши гости, и молчание прерывалось само собой – хлопали двери, ставили чайник, велись разговоры о том о сем, кто-то курил, кухня наполнялась запахами начинающегося дня, оглушительно мяукали кошки, которые путались под ногами, и им наступали на хвост. В доме кипела жизнь.

К нам все время приезжали друзья. Кто-то оставался, кто-то двигался дальше, но дом никогда не пустовал. Они с Шарлем шатались по городку, гоняли на велосипедах по лесу или сплавлялись на байдарках по реке. Я же все это время проводила в беседке с книгой, с легкой завистью наблюдая за их веселыми похождениями. Месяц назад я повредила спину, пытаясь выполнить какое-то хитрое упражнение, придуманное моим тренером, и не могла много ходить, только плавать, да и то недолго. Впрочем, мне это пошло на пользу, потому что впервые за долгие годы я оказалась бездеятельной поневоле. Говорю, что проводила время с книгой, но на самом деле все время сидела на диванчике в беседке, смотрела на реку или сад, на то, как веселятся люди, а раскрытая книга просто лежала у меня на коленях. Мне не хотелось ни читать, ни работать, ни думать о будущем. Это ощущение внутренней тишины, полного согласия с самой собой было чем-то новым, чарующим, приятным на вкус. Иногда кто-нибудь из гостей пытался составить мне компанию, но я довольно быстро снова погружалась в себя, и меня оставляли в покое. Это непривычное молчание в моей голове – то, что я безуспешно искала все это время. Оказалось, что достаточно было остановить свой безумный бег за внешними дарами жизни, и черная дыра, которой я скармливала свои лучшие годы, исчезла. И от того, что я знала, – это ощущение покоя конечно, как и любое достижение внутреннего равновесия, оно было для меня еще более ценным.

****

Добраться в Немур было просто – час на поезде с Лионского вокзала, мимо Мелана, Буа Ле Руа, Фонтанбле и маленьких деревенек Сена и Марна. Ян и Полина прибыли к нам в субботу и остались на Пасху.

Любое движение причиняло мне боль, поэтому я почти все время сидела в саду, грелась на солнце, предоставив Шарлю заниматься гостями. Полина же была деятельна и беспокойна. Она слазила на крышу, чтобы пофотографировать рассвет, обошла пешком все окрестности, поиграла с кошками, погоняла по саду голубей, приготовила еды для всех, помогла Шарлю выдраить кухню. Я поражалась ее кипучей энергии.

Именно тогда мы впервые поговорили с Яном. Полина и Шарль уехали в супермаркет – закупаться для воскресного барбекю, а Ян остался со мной. Мы сидели в саду, немного в тени, и пили клюквенный морс. Над рекой бесилась, металась мошкара. Крякали утки, выпрашивая хлеба. Я впервые разглядела друга Полины вблизи и поразилась исходящему от него спокойствию. Что-то в его глазах или в движениях было неуловимым, вневременным, как движение колокола, которое вдруг замедлило свой бег по краю вечности.

Мы по большей части молчали или же говорили о всякой ерунде, как это обычно бывает у почти незнакомых собеседников, пытающихся нащупать общую тему для разговора. Поговорили о Франции, Германии и России, об особенностях европейского менталитета и, наконец, остановились на спорте. Ян рассказал о своей работе в спортзале и спросил, какие упражнения мне нравятся.

– Не то, чтобы я люблю спорт, – сказала я. – Но жить без движения не могу. Чувствую себя старой калошей, натянутой не на ту ногу. Раньше все время бегала, прыгала, плавала, в общем – жила. Не то, что теперь.

Яна позабавило сравнение с калошей.

– Что случилось? – он кивнул на трость.

– Повредила случайно спину, делая одно хитрое упражнение. Месяц была прикована к постели. Прямо жизнь в стиле Фриды Кало, только без ее шедевров. Теперь постепенно восстанавливаюсь. Учусь снова быть собой.

Ян посочувствовал мне и сказал, что у него в последнее время тоже иногда бывают сильные боли в позвоночнике, должно быть, от перенапряжения.

– Спорт, как и все на свете, хорош в меру, – сказал он. – Жаль, что когда чем-то увлекаешься, не всегда можешь вовремя остановиться.

– Только когда что-то болит, начинаешь понимать, насколько мы телесны. Чувствую себя теперь запертой в своем теле, – пожаловалась я.

– Все мы заперты в своем теле, – ответил Ян. – Страшно представить, что будет, когда мы состаримся.

– Мне трудно представить себя старой.

– Мне тоже.

– Наверное, тогда все будет совсем по-другому. Мы больше не будем беспокоиться о завтра. Жизнь почти прожита, но не менее интересна, каждый день похож на предущий, никогда ничего не происходит, и в этом есть какой-то высший смысл. Я вот только обнаружила, что если вдруг остановить свой бег и просто смотреть вокруг, дышать и жить, мир не развалится на части.

– Но была бы ты здесь и сейчас, если бы до этого столько не работала?

Мы снова замолчали и тихо смотрели на реку.

Хлопнула входная дверь: Шарль и Полина вернулись с покупками. Они выгружали на кухне пакеты, и их бурная деятельность создавала странный диссонанс со скучающей тишиной сада.

– У тебя нет иногда ощущения, что ты в общем-то не на своем месте? – спросила я.

– Нет, – пожал плечами Ян.

– И никогда не пытаешься заглянуть в будущее?

– Никогда.

– Но ты хотя бы знаешь, чего хочешь от жизни?

Его спокойные глаза вдруг улыбнулись мне. Он ответил:

– Время покажет.

Полина вышла в сад. Она держала в руках старую гитару.

– Вчера нашла на чердаке, – пояснила она. – Пыльная, но вроде звучит неплохо. Я вижу, что вы подружились?

– Говорим о смысле жизни, – сказал Ян.

– Аня писатель, – пояснила Полина. – Она всегда говорит о смысле жизни, ей только дай волю.

– И о чем ты пишешь? – поинтересовался Ян.

– Я ничего не пишу, просто наблюдаю за жизнью. Любуюсь ею и пытаюсь придать ей сакральный смысл, иначе мир кажется лишенным красоты.

Ян посмеялся.

– А тебе не приходило в голову, что проще видеть мир таким, какой он есть? – спросил он. – Что сегодня мы живем, а завтра – нет, и между этим до и после – много дел, очарования и красоты.

– Особенно много дел, – поддакнула Полина.

– Приходило. Но мне не нравится думать о смерти, – ответила я.

– Боишься?

– Предпочитаю думать, что она меня не касается. Хотя и боюсь ее, как черта. Verra la morte e avra i tuoi occhi.

– Придет смерть, и у нее будут твои глаза6, – перевела Полина. – Странно, что мы говорим о смерти на Пасху, когда вся природа просто голосит о воскрешении и новой жизни… Сыграй нам! – она протянула Яну гитару. – Этому вечеру не хватает только живой музыки.

Шарль вышел в сад с бутылкой вина и бокалами. Ян взял гитару в руки, долго настраивал ее, вертел ее и так и этак, и наконец заиграл. Он играл какую-то душистую, словно мята, мелодию, и погруженные в нее, как в воду, мы сидели вчетвером, и мелодия лилась в дурманящий сад, наполненный запахами цветущих трав. Мы все были этим садом, и сад был нами. В этом саду не было ни будущего, ни настоящего, ни прошлого, только весна, вино и чарующая музыка.

«Существует только здесь и сейчас, – думала я. – Ян прав. На самом деле, сейчас – это все, что у нас есть».

Закат медленно окрашивал реку в пурпурные цвета. Мы сидели так долго, пока не настала ночь, и мы вдруг очутились в мягкой, будто светящейся изнутри темноте, сами не заметив, как она сумела так незаметно опуститься нам на плечи. А за нашими спинами горел желтым загадочный прямоугольник – окно в сад.

***

Ян уехал к себе в Германию. Они продолжали переписываться с Полиной. Помню, что она как-то обмолвилась, что он вдруг бросил учебу и уехал домой, в Россию.

– Это на него совсем не похоже, – удивленно сказала она.

Летом Полина была в Санкт-Петербурге и предложила ему встретиться, но он ответил категоричным «нет», ничего не объясняя. Полина обиделась.

– Не понимаю, что произошло, – твердила она. – Мы так хорошо ладили, и вдруг он просто вычеркнул меня из своей жизни.

– Что именно он сказал? Что не хочет тебя видеть?

– Я написала, что буду проездом в Питере и было бы здорово с ним увидеться. А он просто ответил «нет».

– Нет – это нет, – сказала я. – Надо уважать волю другого человека. «Нет» может означать что угодно: он занят, не хочет тебя видеть или что у него есть веские причины держаться подальше от тебя. Гадать бессмысленно. Настаивать тоже. Если захочет, он позвонит тебе.

– Я все-таки напишу ему, – решила Полина. – У меня сердце не на месте.

Но Ян ответил только, что пока не может говорить. И больше не отвечал.

Зеркало, смысл жизни и шаткость бытия

В последний раз я побывала в ресторане Бекташа осенью. Что-то неуловимо изменилось в атмосфере заведения, как будто на столь привычный для меня мир, состоящий из терпких оттенков, варева, манящих запахов, разговоров, стука посуды и гула телевизора, набросили тяжелое покрывало. Воздух стал приглушенным и безвкусным, потерял цвет и запах. Даже посетители казались не людьми, а призраками этих людей. Все вокруг становилось шатким и зыбким, словно это место стремительно проваливалось из настоящего в прошлое, а я зачем-то пыталась удержать его перед глазами усилием воли, оставить все таким, каким я его помнила. Я села за свой любимый столик, но чувствовала себя там неуютно. Мне хотелось встать и уйти, но Полина как раз вышла из кухни и шла ко мне, улыбаясь своей стремительной, как сон, улыбкой, и я осталась. Она единственная была настоящей в этом пасмурном и безликом дне. Бекташа нигде не было. Его жена стояла за кассой, а дочь курила на террасе сигарету за сигаретой. Полина села за мой столик.

– Привет! – прошептала она. – У нас тут все вверх дном. Бекташ слетел с катушек и улетел с Катей в Египет.

– Да уж. Каждый ищет счастья на свой манер… Ты не боишься так открыто увиливать от работы? Мегера за кассой так и сверкает на тебя глазами.

– Пусть сверкает, – отмахнулась Полина. – Хорошо, что я сижу к ней спиной. Не беспокойся, я уже уволена. Дорабатываю последние дни.

– Если тебе нужна помощь…

– Разберусь как-нибудь! Ты же знаешь, когда нет выхода, выход как-то находится. Как ты? Что у тебя нового?

– Все по-старому. Вот только Шарль сделал мне предложение.

– Классно. А ты?

– Я согласилась. Свадьба через шесть месяцев. Ты, конечно, приглашена!

– Шарль – именно то, что тебе нужно. Я никогда не могла представить тебя с кем-то еще.

– Знаешь, с ним все становится простым. Когда его нет рядом, мне никогда не приходится беспокоиться, думает ли он обо мне. Когда он рядом, мне не надо притворяться кем-то еще.

– И что ты чувствуешь?

– Радость. И страх.

– Почему страх?

– Семья – это единственное, что я никогда не просила у этой жизни. И как ни странно, это первое, что было мне дано.

– Может, это то, чему тебе действительно нужно научиться? Со всем остальным ты справляешься неплохо.

– Чему именно?

– Любви.

Мы помолчали.

– Если уж речь зашла о семье, у меня тоже есть новости, – сказала Полина. – Я жду ребенка.

Я знала, что нужно что-то сказать, но не сразу нашла, как отреагировать на это.

– Правда?

– Да. С Гилерми у нас все как всегда непонятно, и вдруг – я обнаружила, что беременна.

– Это очень на тебя похоже…

– Быть беременной?

– Что-то в этом духе. И что теперь?

– Он был в шоке. Я ответила ему, что ничего у него не прошу, просто ставлю в известность, ребенка оставлю и сама как-нибудь разберусь. Он пропал на две недели, а потом позвонил и предложил съехаться. Ради ребенка.

– А ты?

– Я согласилась.

– Ты хоть влюблена?

– Не думаю. Но меня куда-то несет на крыльях ночи.

– Главное, чтобы совсем не унесло. Посмотри на Бекташа.

– Думаю, он сейчас вполне доволен собой.

Мы смотрели друг на друга, улыбаясь. Мне было трудно представить, что Полина, моя легкомысленная Полина, станет матерью. И вдруг она выдала такую вещь, которой я от нее совсем не ожидала.

– Если ребенок вдруг решил появиться через тебя в этот мир, значит, так тому и быть. Ты никогда не выбираешь этот момент. Думаешь, что можешь выбрать, но на самом деле нет. Не беспокойся обо мне. Я спокойна. Я удивительно спокойна: во мне растет смысл жизни. Вот что главное.

Я долго думала над ее словами. В ней действительно рос смысл жизни. Я это явственно видела.

– Прости меня, – вдруг сказала я.

– За что? – удивилась Полина.

– За то, что я была рядом с тобой, но никогда не была с тобой рядом.

– Я ведь могу то же самое сказать и о себе.

– Да, мы обе хороши, – кивнула я. – Мы с тобой очень похожи, в общем-то. Вот только во мне – чрезмерная сила воли, приложенная против самой себя, а в тебе – безволие против всего мира.

– Мне все-таки хочется верить, – вздохнула Полина, – что мы с тобой можем быть кем угодно, как захотим.

– Может быть, когда-нибудь так и будет.

***

Через несколько месяцев я узнала от Полины, что Ян все это время лежал в больнице. Те боли в спине, о которых он говорил мне тогда в саду, были первыми признаками болезни. У него обнаружили лейкоз. Его жизнь посыпалась, как карточный домик, и после долгого и тяжелого лечения наконец наступила ремиссия.

Я вспомнила наш разговор: «Чего ты хочешь от жизни?» И его ответ: «Время покажет».

Как бы мы ни пытались спланировать свою жизнь, думала я, держать ее под контролем, всегда найдется что-то или кто-то, кто ворвется в нее и перевернет ее с ног на голову. Иногда это болезнь.

Полина сказала, что они поговорили по скайпу. Он располнел, лишился волос, но остался все тем же Яном, каким мы его помнили. Только выписавшись из больницы, он наконец написал Полине.

– Какой же он дурак! – только и сказала она, рассказывая об их разговоре.

Через несколько дней у нее родился сын. И мы на какое-то время потеряли друг друга из виду.

Родиться с гитарой в руках

Мы шли с Шарлем по мягко освещенной улице, усыпанной желтой листвой, возвращались с какого-то концерта. В дымке фонарей его лицо казалось таким родным, что я задавала себе вопрос – как получилось, что этот человек, которого я не знала двадцать с чем-то лет своей жизни, случайно вошел в нее и стал для меня столь многим?

Мы присели в каком-то баре, на террасе. Рядом с нами за соседним столиком сидел хорошо одетый темнокожий мужчина в очках с золотой оправой. На нем было дорогое пальто, а под ним виднелась жилетка с галстуком. В его взгляде было столько внутренней силы, что я невольно засмотрелась на него. Рядом с мужчиной стояла гитара в чехле. А на столике – бокал вина. Он мечтательно глядел куда-то вдаль, в направлении парка. Народу в баре было много – из-за наплыва туристов, как и всегда в Париже осенью. Потому Шарль, так и не дождавшись прихода официанта, сам пошел к барной стойке за вином.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Кир – коктейль-аперитив, смесь белого сухого вина и черносмородинового ликера Crème de cassis. Может также включать в себя шампанское, водку, красное вино вместо белого вина и другие ликеры – черничный, вишневый, малиновый или персиковый. Был изобретен в Бургундии в первой половине XX века. (Здесь и далее примечания автора)

2

«Moi président de la République» (букв. «я, президент Республики») – знаменитая синтагма, прозвучавшая 2 мая в речи Франсуа Олланда во время телевизионных дебатов в рамках президентских выборов 2012 года. Будущий французский президент использует анафору – стилистическую фигуру, состоящую в повторении сродных звуков, слова или группы слов в начале каждого параллельного ряда. В своей речи он, отвечая на вопрос, заданный журналистом Лоренсом Феррари, постоянно повторяет «я, президент Республики», умышленно упуская часть конструкции «si je suis» («если я буду»), что создает эффект свершенного будущего.

3

«Ищешь подходящего мужчину?» (англ.)

4

«Он может быть позади тебя!» (англ.)

5

«Позвоним моей красавице?» (фр.)

6

Слова Чезаре Павезе, итальянского писателя и переводчика.