Дочь императора
- -
- 100%
- +
– Маргарита, вы каким образом здесь? – спросил он с удивлением поднимая молодую девушку. – Не бойтесь ничего… Скажите, – продолжал он, отведя ее немного в сторону, – что с вами случилось? Но прежде всего успокойтесь… Вы очень хорошо знаете, что подле меня вы в безопасности.
Маргарита рассказала Флориану все, что произошло между ней и Иеклейном.
– Шагах в ста отсюда, – продолжала она, – я заметила несколько ваших ландскнехтов. Я подозвала их и именем вашим просила о помощи; они подбежали ко мне; к счастью, между ними было двое из числа приезжавших с вами в Гейерсберг. Они узнали меня и освободили нас, несмотря на сопротивление людей Иеклейна. Последние пошли известить своего начальника. Я упросила ваших ландскнехтов провести меня к вам. Слава Богу! Мы нашли вас. Вы защитите от этого негодяя Иеклейна меня и этого храброго господина, который так хорошо защищал меня?
– Да, конечно! – воскликнул Флориан. – Успокойтесь Маргарита, умоляю вас!
– Флориан, – продолжала она, – товарищи Иеклейна грозили вашим ландскнехтам мщением своего начальника; я надеюсь…
– Будьте покойны, – сказал Флориан, улыбаясь, – мои верные солдаты знают, что я их никогда не оставлю; могу вас уверить, что угрозы бандитов Иеклейна нимало ни испугали их. Я велю проводить вас до Гейерсберга.
– А вы, Флориан?
– Я должен остаться здесь, Маргарита. Святая обязанность удерживает меня. Здорова ли моя бедная мать? Как перенесла она мой отъезд и разрушение всех своих надежд?
– Она очень грустит, Флориан; день и ночь плачет она, думая о вас.
– Да, – сказал он грустно, – это мысль отравляет мою жизнь!.. Бедная мать!.. А вы, Маргарита, как вы должны упрекать меня в душе!.. Скажите, что вы прощаете мне, и что…
– Мне нечего вам прощать, Флориан, – отвечала Маргарита. – Напротив, мне нужно просить у вас прощения.
– Вам?.. Как?.. Почему?..
– Мать ваша ошиблась в моем чувстве к вам, Флориан, и вы разделяли ее заблуждение. Я вас любила нежной любовью, как брата, но сердце мое принадлежит другому. Приняв вашу руку, я была уверена в измене того, кого любила, и последовала чувству признательности, которое вы внушили мне.
– А я думал, что вы пришли сюда для меня! – пробормотал Флориан печально.
– Бог свидетель, Флориан, что если бы мне пришлось спасать вас от опасности, я все сделала бы для сына моей благодетельницы, для друга моего детства.
– Верю, Маргарита; простите мне минуту слабости, которой я стыжусь. Да благословит вас Бог, вас и того, кого вы любите!
– Увы! Судьба его очень беспокоит меня. Когда я Ушла из хижины Сары, он был…
– Иеклейн идет сюда со своей шайкой, – сказал один из ландскнехтов, приближаясь к Флориану. – Не лучше ли крикнуть моих товарищей и собрать их к вам?
– Хорошо, Бертольд, созовите их, только скорее; станьте поодаль и будьте готовы явиться на мой первый зов.
Едва он кончил эти слова, как Иеклейн подошел к нему.
– Рыцарь, – сказал Рорбах вне себя от ярости, – ваши проклятые ландскнехты осмелились у меня на глазах отнять двух пленников.
– Довольно, – прервал Флориан так же резко, как говорил Иеклейн. – Мои ландскнехты поступили очень хорошо, и не они – а вы и ваши бандиты заслуживаете наказания. Как вы осмелились остановить эту благородную даму, воспитанницу моей матери, мою приемную сестру? Клянусь! Если бы я слышал, как вы осмеливались объясняться ей в любви, я заткнул бы вам каждое ваше слово в горло ручкой моего кинжала.
– Вот как! – сказал Иеклейн, бледнея от ярости. – Если так, мы увидим; мне нет надобности знать имя и звание этой женщины! Она моя пленница, я ее люблю, и черт возьми, никто ее у меня не отнимет.
– По какому праву она твоя пленница? – прервал Конрад. – Вопрос ведь в том, какая польза обществу из того, что ты задержал эту женщину?
Ропот одобрения, пробежавший в толпе, показал, что большинство заговорщиков разделяет мнение старого крестьянина.
– Маргарита пришла сюда подслушивать наши тайны, – сказал Рорбах.
– Правда ли? – спросил Конрад молодую девушку. Маргарита отвечала презрительным взглядом.
– Что вы делали здесь, ночью, в болотах? – спросил Иеклейн.
– Я шла от Черной Колдуньи.
– А зачем вы ходили к ней, в такую позднюю пору? – спросил Иеклейн насмешливо.
Маргарита покраснела и не отвечала.
– Перестанете ли вы с вашими допросами и наглостью? – воскликнул Флориан, которого Венделин Гиплер напрасно старался успокоить. – Иеклейн оскорбил воспитанницу моей матери и убил старого, верного слугу моего семейства. Клянусь, он дорого поплатится за это.
– Мне смешны ваши угрозы, – возразил трактирщик. – Не знаю, стар или молод был ваш слуга, но он был молодчина. Что касается воина, который ожидал эту барышню на дороге для того, чтобы немедленно передать, кому следует, тайны, которые она надеялась узнать, то, хотя он уже человек пожилой, однако между нами найдется немного ребят, которые могут тягаться с ним силой и ловкостью.
– Где он? – спросил Мюнцер.
– Должно быть здесь, – отвечал Иеклейн, осматриваясь кругом… – Постойте… Вот он! – воскликнул он, бросаясь к Максимилиану, которого узнал среди ландскнехтов Флориана.
– Я беру этого человека под свое покровительство, – сказал Флориан, бросаясь к Иеклейну. – Горе тому, кто его тронет!
Запальчивые юноши уже готовы были вступить в рукопашный бой, несмотря на усилия своих друзей. Но в это время в толпе крестьян, хранивших все время глубокое молчание, вдруг раздались шумные восклицания.
– Да здравствует Сара! Да здравствует Черная Колдунья! – кричали он. – Да здравствует свободная и возрожденная Германия!
– Знаете, что здесь делается? – сказал прибежавший Конрад. – Сара объявила, что пройдет через костер, разложенный у подошвы Скалы Бедствий. «Я возьму в руку двенадцать статей, – сказала она. – Если наше предприятие удастся, если права бедного и угнетенного народа восторжествуют, если общими усилиями нам удастся доставить родине свободу, равенство и братство – тогда я явлюсь перед вами прекрасной, сияющей и обновленной пламенем, как Германия – очистительным огнем свободы».
– Что же? – спросило несколько голосов.
– Смотрите… вот она… – отвечал он.
Несколько крестьян торжественно несли ее, в сопровождении шумной толпы, испускавшей крики радости и восторга. Сара приближалась к тому месту, где стояли предводители общества.
Ее убогая черная одежда была заменена нарядом также черным, блиставшим золотом и каменьями.
Роскошные черные волосы ее ниспадали шелковыми кудрями на плечи и были покрыты диадемой.
Она была, действительно, прекрасна в эту минуту. В ее красоте было что-то фантастическое, что как нельзя лучше соответствовало роли, которую играла молодая женщина.
В наше время подобное превращение возбудило бы только смех; но в ту эпоху вера в сверхъестественное была общей. За исключением нескольких здравых умов, как например, Гуттена и Флориана, или скептиков, вроде старого Конрада и Мецлера, почти все присутствующие верили если не в превращение Сары, то по крайней мере в могущество колдуньи и в сношение ее с адом.
Даже те, которые подозревали в этом превращении хитрость, не могли не сознаться, что влияние колдуньи, и прежде очень значительное, теперь еще более усилилось. В эту минуту сила ее влияния на умы крестьян была безгранична. Потому пренебрегать ею было невозможно, и так как нельзя было ослабить ее влияние, то следовало, по крайней мере, обратить его в пользу общества.
Поэтому предводители, находившиеся в ограде, присоединили свои крики к голосу толпы.
Несмотря на минутное упоение торжеством, Сара скоро овладела собой.
Эта женщина была поглощена одной страстью – любовью. Все прочее жило в ее сердце только для этой всеобъемлющей страсти.
Среди своего торжества Сара думала только о графе Гельфенштейне, который следовал за ней под стражей нескольких преданных Саре крестьян.
Упоенная восторгом, возбужденным ею, и склонная, как всякая любящая женщина, принимать фантазии за действительность, она еще надеялась овладеть любовью графа.
Ей казалось, что восторг толпы возвратит ей любовь прекрасного дворянина.
Несомая фанатиками-крестьянами и возвышаясь над толпой, она не спускала глаз с графа, которого ее люди вели в нескольких шагах от нее.
Его голова была завернута в капюшон, позволявший ему видеть все, но не дозволявший узнать его самого.
Войдя за ограду, колдунья сделала крестьянам знак остановиться и замолчать.
Они повиновались.
– Друзья мои, – сказала она им, – предводители, которых вы сами избрали, и которые устроили наш могущественный союз, собрались здесь, чтобы постановить решения и предъявить их на ваше утверждение. Дайте им спокойно окончить свою обязанность. Через несколько минут мы снова призовем вас и посоветуемся с вами о выборе главного начальника. Затем мы распустим знамя свободы и единства Германии.
Крики радости встретили эти слова.
Толпа удалилась.
Остались только несколько человек Сары, которые стерегли графа Гельфенштейна. Они поместились позади скалы, находившейся в расстоянии полета стрелы от того места, где в это время стояла оживленная толпа предводителей общества. Иеклейн тотчас подошел к колдунье и передал ей только что происходивший спор между ними и Флорианом Гейерсбергом по поводу Маргариты.
– Не бойся ничего, – сказала ему Сара, – я тебе обещала, что Маргарита будет твоя, и сдержу обещание. Тише! Вот Фейфер.
В это время Маргарита объясняла Флориану превращение Сары.
– Я подозревал нечто подобное, – отвечал молодой человек, – но большинство окружающих до того легковерно, что нет никакой возможности разубедить их. Но очарование, которым пользуется эта женщина, принесло большие услуги нашему делу; и хотя такому святому братству, как наше, грустно прибегать к подобным средствам, но, я думаю, было бы в высшей степени неблагоразумно уничтожать их.
Со своей стороны Сара, несмотря на просьбы Иеклейна, поняла невозможность отнять Маргариту у Флориана и друзей его.
– Я думаю, – сказала она предводителям, стоящим вокруг нее, – что вместо того, чтоб тратить на рассуждение об этой женщине драгоценное время, нужное на наши насущные интересы, предоставим распорядиться ею тому предводителю, которого мы изберем сегодня.
– Черная Колдунья говорит правду, – воскликнуло несколько человек, в высшей степени довольные, что начавшаяся ссора между друзьями Флориана и Иеклейном кончается таким образом, – начальник решит!
– Хорошо, – сказал Мецлер, – но кто будет предводителем, кого мы предложим для избрания нашим братьям?
– Ульриха Гуттена, – воскликнуло несколько голосов.
– Георга Мецлера, – сказали другие.
– Венделина Гиплера!
– Иеклейна Рорбаха, – закричал один старый крестьянин по знаку Сары.
– Ульриха Гуттена! – повторило большинство.
– Друзья мои, – сказал Ульрих, – благодарю вас за ваше доверие, но я не могу воспользоваться им. Чтобы хорошо вести наше святое предприятие, ваш начальник должен быть не только предан, неподкупен и привычен к делу, – нужно еще, чтобы он был деятелен и мужествен, способен переносить все тягости войны. Как вы видите, я удручен болезнью и заботами, и если еще держусь, то потому только, что Богу не угодно, чтобы я умер, не кончив дела, которому мы с моим бедным другом Францем Зикингеном посвятили всю жизнь.
Конрад, за которого после Ульриха было всего больше голосов, также отказался.
Вскоре остались только четверо соискателей: Венделин Гиплер, бывший канцлер или писец графов Гогенлоэ, высказавший впоследствии замечательный ум и способности; Георг Мецлер, трактирщик балленбергский, отряд которого превосходил все прочие военной выправкой и дисциплиной; Иеклейн Рорбах, поддерживаемый бывшим премонстранцем Фейфером и другими проповедниками; наконец Флориан Гейерсберг, которого Ульрих и Конрад долго просили не отказываться от предложенного ему начальства.
Георг Мецлер подал прекрасный пример скромности и преданности, предложив своим друзьям избрать Флориана предпочтительно перед ними.
– С помощью Божией, я надеюсь, что буду хорошо сражаться, – сказал Мецлер, кончая свою речь, – но наши войска будут многочисленны, а в один день нельзя научиться руководить большими сражениями. Флориан же участвовал в больших войнах; кроме него у нас нет человека, способного быть предводителем.
Венделин Гиплер также отказался в пользу Флориана от всяких притязаний.
V
Итак большинство было за рыцаря Гейерсберга, но за Иеклейна продолжали стоять люди его партии и почти все евангелические проповедники.
Между тем как Конрад, Гиплер, Мецлер и даже Яков Веэ старались привести всех к единодушному выбору своего кандидата, Сара сделала знак старому крестьянину, который первый произнес имя Иеклейна. Зебальд Китц подбежал к ней. Она ему торопливо сказала несколько слов, и он быстро удалился.
Несколько минут спустя между крестьянами снова началось движение. Они с громкими криками подбежали к начальникам. Во главе их был гражданин из Вейнсберга по имени Варфоломей Гейнштадт, вполне преданный Саре и имевший большой вес в стране.
– Сара, – сказал он, – у нас к тебе есть просьба. Укажи нам новым чудом человека, которого нам следует избрать начальником; это прекратит все наши недоразумения и мы слепо последуем твоему указанию.
– Да, да! – воскликнули крестьяне. – Варфоломей говорит дело. Еще одно чудо, Сара.
– Хорошо, – отвечала колдунья, – я исполню ваше желание. Позвольте мне только собраться с силами; через несколько минут я вызову таинственный дух, который иногда говорит моими устами, и надеюсь – он исполнит вашу просьбу! Идите, друзья мои.
Крестьяне удалились.
Сара сделала шаг к Иеклейну, но остановилась. Ее взгляд обратился на графа, которого ее люди стерегли поблизости. Страшная борьба очевидно происходила в ее душе.
Она обернула свою голову складками черной мантии и несколько минут осталась неподвижной и погруженной в глубокие думы.
Наконец она отбросила мантию и снова направилась к Иеклейну; но и теперь любовь превозмогла. Она сделала быстрый полуоборот и подошла к Гельфенштейну.
– Людвиг, – сказала она, – ты только что был причиной самого сильного страдания, какое может перенести женщина: ты отверг меня, унизил перед соперницей. Я поклялась отомстить, но воспоминания прошедшего говорят еще за тебя в моем сердце. До настоящей минуты, Людвиг, ты, может быть, думал, что я преувеличиваю свое могущество. Но теперь ты слышал восклицания толпы и просьбу крестьян указать им начальника общества, и ты видишь, что я говорила правду. Еще есть время, Людвиг, скажи слово, одно слово, и я дам тебе это огромное могущество, которое сделает тебя равным государям.
– Я отказываюсь, – отвечал граф твердым голосом.
Не надеясь победить упорство, колдунья решилась прибегнуть к любви Людвига к Маргарите.
– Маргарита – наша пленница, – сказала она. – Ее жизнь в моих руках. Сделайся нашим предводителем, и ты будешь иметь право освободить ее и возвратить отцу или госпоже Гейерсберг. Не упорствуй в отказе, подумай, что власть, от которой ты отказываешься, достанется Иеклейну; подумай, что он любит Маргариту, и неужели ты покинешь эту молодую девушку на необузданную страсть твоего соперника?
С минуту Сара могла надеяться одержать победу. Людвиг не отвечал, и она читала на его искаженном лице следы борьбы, происходившей в его сердце.
– Итак, – сказала она, – на что ты решился?
– Я отказываюсь, – отвечал он. Сара сделала гневное движение.
– Ты думаешь может быть, что я тебя обманываю, – начала она, – что Маргариты нет здесь? Мы посмотрим, посмеешь ли так легко пожертвовать ее своему сопернику, когда увидишь ее перед собой – в отчаянии.
В сопровождении графа и его караульных Сара направилась к маленькой группе деревьев, где стояли Маргарита, Максимилиан и четверо ландскнехтов флориана, за которыми, в некотором расстоянии, наблюдали несколько людей Иеклейна.
– Маргарита, – сказала Сара, – ваша жизнь и честь будут зависеть от начальника братства. Начальником этим будет или граф Гельфенштейн, или Иеклейн Рорбах. Нечего объяснять вам, какая участь ждет вас в случае, если будет выбран Иеклейн. Если граф действительно любит вас, как уверяет, скажите ему, чтобы он принял власть, которая даст ему возможность вырвать вас из рук Иеклейна и возвратит вас вашим друзьям.
– Бог свидетель, что я отдал бы жизнь за вас, Маргарита! – воскликнул граф. – Но она требует от меня больше жизни – она требует чести. Могли ли бы вы уважать вероломного рыцаря, который изменил бы, хотя бы ради вас, долгу дворянина и верноподданного?
– Нет, – ответила Маргарита, – нет, если даже вы были так слабы, что предложили бы мне эту жертву, клянусь, я отказалась бы. Я вас люблю за вашу честность, за благородную преданность монарху, не поколебавшуюся несмотря на несправедливое осуждение, которому вы подвергались от имени его. Берегите честь вашу, граф Гельфенштейн, храните ее чистой и неприкосновенной, хотя бы мне пришлось погибнуть. Честь эта принадлежит мне с тех пор, как мы обручены перед Богом.
– Хорошо, – прервала ее колдунья, – но клянусь вам, сударыня, прежде чем солнце явится на горизонт, вы будете соединены с Иеклейном перед дьяволом вашим и его учителем. Граф, взгляните на вашего соперника: видите ли вы, как он любуется и глазами пожираете Маргариту? К черту! Я больше не хочу медлить и возвращу ему его счастье.
Она подбежала к Иеклейну и с жаром стала говорить с ним.
– Прощайте, Маргарита, прощайте, ангел мой, – сказал Гельфенштейн.
– Прощайте, граф, – отвечала молодая девушка, – что бы ни случилось – оставайтесь верным долгу честного рыцаря.
Люди Сары хотели увести графа Гельфенштейна, но слишком гордый, чтоб напрасно сопротивляться, он беспрепятственно последовал за ними.
Вместо того, чтоб возвратиться на большую площадку, где крестьяне ждали Сару с понятным нетерпением, она углубилась в лес, почти в том же направлении, по которому послала Иеклейна. Через несколько минут она остановилась у маленькой прогалины шириной в семь-восемь футов, откуда сквозь деревья можно было видеть пламя большого костра.
– Остановитесь тут с пленником, – сказала она своим людям.
Она прошла несколько шагов; но, уже подойдя к большой площадке, вдруг круто повернула и воротилась к графу.
– Ты решился, Людвиг? – спросила она. Он не отвечал.
– Через час твоя участь и судьба Маргариты будут в руках Иеклейна Рорбаха, и я сама буду уже не в состоянии спасти тебя.
Граф по-прежнему хранил молчание.
– Но я не хочу, чтобы ты умирал! – воскликнула она вдруг, хватая его за руку. – Нет!.. Нет!.. Я подлое существо! Я не в силах даже отомстить за себя. Ты должен удалиться, удалиться как можно скорее, прежде чем Иеклейн сделается начальником; в противном случае он убьет тебя. Кто-нибудь из крестьян проводит тебя до дороги… В лесу есть наши сторожевые. Они могут не пропустить тебя… А! Возьми это кольцо, стоит только им показать его… Лишь бы твоя одежда… Погоди… Фридрих! – продолжала она, обращаясь к одному из своих людей, – подай этому барину твою шляпу и плащ. Людвиг, снимите шпоры; их бряцанье может возбудить внимание.
Первым движением графа было отказаться от предложения Сары; но ему, вероятно, пришла новая мысль, потому что он поспешно повиновался колдунье.
– Хорошо, – сказала она, когда обмен плащей был окончен, – Теперь уходите… Взамен жизни, которую дарую вам, требую только одного.
– Чего же?
– Если мне когда-нибудь нужно будет поговорить с вами, я требую, чтобы вы, при первом зове, явились в указанное мной место.
– Хорошо, – сказал граф.
– Вы клянетесь?
– Честью рыцаря!
– Хорошо, удалитесь Людвиг, уходите скорее.
В эту минуту долго сдержанное нетерпение толпы наконец выразилось криками и ропотом.
– Сара! Где Сара! – кричали они. – Когда же укажет она нам предводителя? Сара! Сара!
Она поспешно отправилась к большой прогалине и показалась толпе, которая приняла ее с восторгом.
– Я здесь, друзья мои, – сказала она им. – Демоны, обыкновенно повинующиеся моему голосу немедленно, оказались более упрямыми, когда дело коснулось судьбы народа. Борьба была продолжительная, но я одержала победу. Левиафан, могущественнейший из них, повинуясь моим приказаниям, был принужден открыть мне волшебство, которым дал возможность вызвать перед вами образ того предводителя, который поведет вас к свободе. Теперь я все приготовлю к его вызову. Менее чем через час ожидаемый вами предводитель явится среди пламени.
Не станем описывать криков радости, которыми были приняты слова Черной Колдуньи. Их, без сомнения, можно было слышать на расстоянии целой мили.
Между тем Гельфенштейн с трудом пробирался лесом, руководимый своим проводником. Спустя несколько минут граф остановился.
– Как тебя зовут? – спросил он крестьянина.
– Лоренц Зельбиц, – отвечал проводник.
– Хочешь заработать тысячу флоринов?
– Тысячу флоринов! – повторил крестьянин, изумленный этой суммой.
– Да, тысячу флоринов.
Зельбиц пожал плечами. Ему казалось невозможным, чтобы в кармане у него могло очутиться столько денег.
– Вот тебе пока задаток, – сказал Гельфенштейн, Давая ему несколько червонцев. – Веришь ли ты теперь?
Крестьянин, не отвечая, рассматривал деньги ее всех сторон.
– Это настоящее золото? – спросил он наконец.
– Самое настоящее.
– Оно не превратиться ни в камень, ни в олово.
– Не бойся. А что касается остального, то ты его можешь получить по выбору блестящей золотой или серебряной монетой.
– Когда?
– Когда ты исполнишь то, чего я от тебя потребую.
– Говорите, ваше сиятельство, – пробормотал крестьянин.
– Видел ты молодую девушку, с которой только что разговаривали я и Черная Колдунья?
– Да.
– Ну вот, дело в том, чтоб ты меня провел к ней.
– Спросите Черную Колдунью, согласится ли она.
– Если она тебе прикажет провести меня к этой молодой девушке, так ведь ты должен будешь повиноваться ей, не правда ли?
– Без сомнения.
– К чему же тогда платить тебе тысячу флоринов за то, что я мог бы иметь даром?
– Справедливо, – пробормотал крестьянин после минутного раздумья. – Что же еще?
– Вот что: с этой молодой девушкой старик; ты должен его вывести вместо меня и благополучно довести до соседнего города. Там он тебе доплатит остальное до тысячи флоринов.
– Верно ли это?
– Я останусь здесь. Скажи своим товарищам, чтобы они меня держали заложником. В случае, если я тебя обману, ты всегда будешь иметь возможность…
Бедняк, никогда в жизни не видавший более десяти талеров, не мог не соблазниться предложением тысячи флоринов, что для него казалось неисчерпаемым богатством. Он повернул назад и провел графа к пленникам.
В это время на них не обращали почти никакого внимания.
Иеклейн и Флориан уже ушли.
Другие начальники общества продолжали рассуждать о том, как должна действовать евангелическая конфедерация. Даже большинство караульных покинули свои места, чтобы посмотреть, что делается за оградой. Оставалось только двое людей Мецлера и трое Иеклейна. Но вместо них при пленниках было четверо ландскнехтов Флориана, верных своему начальнику, как истинные воины. Между ними старшим был старый солдат, ростом шести футов; лицо его было угрюмо, и вообще видно было, что он не любит шутить. Читатель уже знаком с ним: то был никто иной, как Отто Кернер, тот самый, который пятнадцать лет тому назад напал на Максимилиана по приказанию барона Риттмарка и, узнав императора, стал защищать его сперва против своих рейтаров, потом против прислуги барона.
Верный своему слову, Максимилиан щедро наградил его.
Но Кернер, тогда еще пылкий и молодой, отличался общими недостатками наемных солдат того времени. Вино, игра в кости и всякого рода оргии быстро опустошили его кошелек. Несколько безрассудных поступков и частые ссоры с начальством, принудили его покинуть свою роту. Одним словом, не имея ничего, кроме своего меча, он отправился сражаться против турок и вступил в полк Флориана. Последний приобрел чрезвычайную власть над этим человеком, который, несмотря на всю свою горячность и грубые страсти, отличался замечательной храбростью и воинскими достоинствами, которые нужно было только уметь направить на добрую цель. Впрочем, охлажденный отчасти старостью и походными трудами, Кернер привязался к своему молодому начальнику тем сильным чувством, которое так свойственно людям подобного характера. За Флориана он дал бы изрубить себя в куски. В сражениях он охранял его с заботливостью отца. Поэтому, возвращаясь домой, Гейерсберг взял с собой своего храброго ефрейтора. Кернер вступил в евангелическую конфедерацию, не спрашивая даже, какую цель она преследует, потому только, что к ней принадлежал его начальник. Увидав, что граф, переодетый в крестьянина, подходит к пленнице, за которой Флориан велел ему особенно наблюдать, Кернер удвоил бдительность.