Украденное ожерелье

Лицо Арлеты выразило недоумение. Как ни мало понимала она в спекуляциях, но эта последняя казалась ей до того странной, что она подумала, не шутит ли отец.

– Спешу прибавить, – продолжал граф, улыбаясь ее недоумению, – что груз этого судна состоял из бочек с золотом. Теперь эти бочки по праву мои, надо только извлечь их со дна морского. В этом и состоит главная суть моего предприятия, ввиду которого опытность и специальные познания моряка особенно драгоценны для меня. Я открыл тебе очень важную тайну, помни, что никто, даже твой брат, не должен знать о ней. Надеюсь, что теперь для тебя ясна одна из причин, почему я желаю твоего брака с Куртомером.

В этот раз Арлета решилась высказаться откровенно.

– Мне кажется, папа, – заговорила они довольно твердым голосом, – что мосье де Куртомер может взяться за это важное дело и не женясь на мне. Я совсем не понимаю, какая связь может быть между моим замужеством и…

– И подводными работами? Я и не говорю, чтобы между ними существовала неразрывная связь. Предлагая Куртомеру принять участие в моем предприятии, я, конечно, не предложу ему в то же время и твою руку. Но если он согласится войти в долю со мной, то должен будет уехать из Парижа. Ты понимаешь, что наше сокровище не лежит на дне Сены, хотя и не особенно далеко отсюда, во всяком случае, не на краю света. Сделавшись моим компаньоном, Куртомер будет часто бывать у нас, и я нередко стану навещать его на морском берегу. Когда захочешь, и ты можешь ездить со мной и таким образом будешь иметь возможность узнать его поближе. Если он и тогда тебе не понравится, я, конечно, не стану тебя принуждать.

Арлета вздохнула свободнее, ей не приходилось, по крайней мере, решаться тотчас же.

– Я исполню вашу волю, папа, и мне сдается, что, повинуясь вам, я не рискую связать себя навсегда, и убеждена, что мосье де Куртомер никогда не обратит на меня внимания, – проговорила молодая девушка с лукавой улыбкой.

– А я убежден в обратном, и время покажет, кто из нас прав. Что вам нужно, Жюли? – нетерпеливо обратился граф к вошедшей без зова горничной.

– Господин Матапан спрашивает, может ли он иметь честь видеть ваше сиятельство.

– Надеюсь, вы ему сказали, что меня нет дома.

– Я сказала, что ваше сиятельство сидит за завтраком, но он настаивает, говорит, что ему нужно сделать вам очень важное сообщение.

– Введите его в кабинет, – нетерпеливо ответил граф, и горничная вышла.

– Это уже чересчур навязчиво, – сказал он вставая. – Успокойся, Арлета, я приму его так, что он не осмелится еще раз явиться сюда.

Но Арлета не успокоилась. Вторичное посещение Матапана в тот же день не обещало ничего хорошего.

Граф нашел Матапана в том кабинете Жюльена, который отделял его спальню от спальни сына, а так как последний никогда в нем не работал, то граф пользовался этой комнатой для приема приходивших к нему по делам, что было очень удобно, ибо дверь в нее вела из коридора, сообщавшегося прямо с передней, минуя все прочие комнаты. Матапан стоял у стола, со шляпой в руке. Граф едва ответил на его поклон и даже не попросил его сесть.

– Кажется, я совершенно ясно ответил вам сегодня утром, – сухо заговорил он, облокачиваясь на стул, – что же угодно вам еще сообщить мне?

– Дело, нисколько не относящееся к тому, о котором мы говорили поутру, – спокойно ответил Матапан, не обращая внимания на сухость приема, и, не дождавшись ответа, продолжил:

– Я вообще не имею привычки говорить несколько раз об одном и том же. Я пришел к вам навести одну справку.

– Навести справку у меня? Странно… И какую же?

– Об одном обстоятельстве, касающемся вас как моего жильца и меня как домохозяина.

– Денежные дела не требуют личных свиданий, – почти дерзко сказал граф.

– Это дело не денежное, а очень важное. Когда вы удостоитесь меня выслушать, то поймете, что личные переговоры гораздо удобнее, чем письменные, по крайней мере, не останется никаких следов, если оно устроится к нашему обоюдному удовольствию.

Предисловие это несколько встревожило графа, мысли его невольно остановились на сыне, и он пристально посмотрел на своего посетителя, стараясь прочесть в его глазах, в чем дело, но лицо Матапана осталось непроницаемым, сам же он спокойно продолжал:

– Предупреждаю вас, что я вынужден начать мое сообщение некоторого рода допросом.

– А я погляжу, должен ли еще отвечать вам.

– Прежде всего я желаю знать, правда ли, что вы отпустили вашего камердинера?

– Это, во всяком случае, не ваше дело, и я нахожу ваш вопрос очень дерзким.

– Еще раз прошу вас, граф, выслушать меня терпеливо. У меня есть важная причина предложить вам этот вопрос – нынешней ночью произошло нечто необыкновенное, что я смею приписать кому-нибудь из вашей прислуги.

– У меня осталась одна женская прислуга.

– Отпущенный вами камердинер не мог унести ключ от вашей квартиры?

– Я знаю наверняка, что нет.

– Так не осталось ли у него ключа от моей, прежде занимаемой вами?

– Нет-нет, наверняка нет, но что вы хотите этим сказать?

– Прежде всего сообщить вам, что нынешней ночью кто-то входил в вашу квартиру.

– Кто?

– Этого я не знаю, но хотел бы узнать.

Мало-помалу, очень последовательно и деликатно, несмотря на нетерпеливые прерывания де ля Кальпренеда, Матапан сообщил ему все слышанное от Дутрлеза и уже известное читателям, прибавив, что сам видел в руках последнего опал, оторванный от драгоценного ожерелья, принадлежащего ему, Матапану.

– Оно исчезло этой ночью, стало быть, его у меня украли, и следователь, к которому мне придется обратиться, конечно, не откажет мне в самом строгом следствии.

– Да мне какое до этого дело? – воскликнул граф.

– Судья, несомненно, прежде всего спросит меня, нет ли у меня каких-нибудь подозрений.

– Вы же не осмелитесь сказать, что подозреваете кого-нибудь из моей семьи или даже моих домашних?

– Конечно нет, я даже не позволю себе высказать свое личное мнение об этом деле.

– Да что же вы, наконец, о нем думаете?!

– Позвольте мне не говорить этого им. Судье же я должен буду рассказать обо всех обстоятельствах, предшествовавших краже, равно как и последовавших за ней, и я должен буду заявить, что человек, укравший мое ожерелье, вошел в вашу квартиру.

– Сказать мало, надо доказать, – возразил граф, – а история эта так нелепа, что я не верю ни одному слову из нее. Вряд ли поверит и следователь.

– Я должен буду сослаться на свидетельство Дутрлеза. Его вызовут на допрос, и тогда…

– Где же этот опал? Вы действительно видели его сами?

– Видел час тому назад на столе в одном ресторане, где Дутрлез завтракал с… с одним из своих друзей. Когда тот ушел, он рассказал мне о своем ночном приключении. Я не сообщил ему, что камень, тотчас же мной узнанный, принадлежит мне, только попросил сохранить его и затем вернулся домой, чтобы окончательно убедиться в пропаже ожерелья. Когда я был у вас сегодня утром, то сам не знал ничего, узнав же о воровстве, счел своим долгом предупредить вас.

Все это было сказано не без достоинства, поразившего де ля Кальпренеда.

– Милостивый государь, – заговорил граф после минутного размышления, – я ценю ваше доброе намерение, но все еще не понимаю цели вашего посещения. Что вы стремитесь отыскать вора, это совершенно понятно, и я желаю от души, чтобы вы нашли ваши драгоценности. Но что же может выйти для меня из поданного вами в суд заявления о пропаже? Опросят мою прислугу, моих детей, меня самого. Давать показания всегда неприятно, но никто не может этого избегнуть. Я покорюсь неизбежному.

– Итак, – продолжал барон, строго обдумывая каждое свое слово, – вы спокойно смотрите на последствия моего заявления о пропаже? Например, если полиция сделает в вашей квартире обыск?

– Как обыск?!

– Разумеется, первое, к чему приступит следователь, это к обыску у вас, так как вор вошел в вашу квартиру и мог спрятать в ней ожерелье, и если, к несчастью, оно будет найдено…

– Вы очень хорошо знаете, что это невозможно. Если даже мой камердинер и совершил кражу и потом вошел в мою квартиру, он не мог оставить в ней украденного; это слишком нелепо! Да нелепо и то, что он входил ко мне, если ему было так легко выйти на улицу и скрыться.

– С этим, граф, я вполне согласен. Вероятно, вашего камердинера никто и не станет обвинять.

– Кого же обвинят? – спросил граф, устремляя на Матапана пристальный взгляд.

Матапан ничего не ответил, но не опустил глаз перед взглядом аристократа.

– Говорите же, – гневно воскликнул де ля Кальпренед, – кого обвинят? Горничную моей дочери?

– Нет, вор был мужчина.

– Так, стало быть, меня или моего сына?

– Вы, граф, выше всякого подозрения.

– А сын мой может быть заподозрен? Не это ли вы хотите сказать?

Воцарилось молчание. Взволнованный граф стоял в мрачном ожидании, а Матапан не спешил с ответом.

– Наши следователи, – заговорил он наконец, – имеют обыкновение прежде формального следствия собирать частные справки об образе жизни лиц, более или менее замешанных в уголовном деле, и мнение их составляется из того, что они узнают. Чтобы возбудить подозрение следственного судьи, достаточно быть игроком или иметь долги.

– А у моего сына есть долги, и он играет. Если он должен вам, то я…

– Должен мне или нет, это дела не касается, но все знают, что у него есть долги и что он тратит больше, чем имеет.

– Но это еще недостаточная причина обвинить его в позорном поступке. Если осмелятся обвинить его, он оправдается, да еще посмотрим, осмелятся ли? Идите подавать ваше заявление, господин Матапан. Дело это должно разъясниться, и я не боюсь следствия.

– Да будет воля ваша. От души желаю, граф, чтобы вы не раскаялись в вашем настоящем решении. Я шел сюда с надеждой все уладить к обоюдной выгоде, и позвольте сказать вам на прощание, я не обратился бы к суду, если б вы благосклоннее приняли мою утреннюю просьбу.

– А, так вот куда вы метите! – вскрикнул граф, побледнев от гнева, как полотно. – Я должен был бы догадаться, что вы возвратились ко мне с предложением позорной сделки, – презрительно продолжал он уже спокойным тоном. – Вы надеетесь напугать меня нелепой историей воровства, вами самим придуманного. Вы меня совсем не знаете. Я презираю ваши смешные угрозы, и даже будь они серьезны, знайте, что я предпочту видеть своего сына на скамье подсудимых, чем дочь – вашей женой!

– Вы ошиблись, граф, в смысле моих слов, я не имел никакого намерения предлагать вам сделку. Не хотите назвать меня своим зятем – об этом не будет более и речи… Я шел узнать, не захотите ли вы предупредить опасность, о которой я счел своим долгом известить вас. Я бы охотно согласился замять это дело, и надеялся, что вы не откажете мне расспросить вашего сына в своем присутствии. Если он невиновен, то оправдался бы, а будь виновен, то возвратил бы взятое. И все это произошло бы без скандала, никто бы никогда об этом не узнал. Но, несмотря на мои добрые намерения, вы так приняли меня, что мне остается одно: подать заявление в суд.

– Идите подавать его, – сказал граф, показывая Матапану на дверь.

Тот поклонился и вышел.

– Если с вами случится несчастье, помните, граф, что вы сами этого хотели, – сказал он на пороге.

Де ля Кальпренед не удостоил его ответом. Он не допускал виновности Жюльена, не боялся никакого допроса для него, так же как и для себя, но проклинал этого заблудшего сына, беспорядочная жизнь которого подвергала его такого рода позорным подозрениям. В пылу своего негодования и гнева граф начинал думать, что пора положить конец всем этим безобразиям или запереть дверь своего честного дома перед недостойным.

В эту минуту незаметно вошла Арлета.

– Как, ты была здесь? – гневно вымолвил граф. – Я просил тебя подождать меня в столовой.

– Ваше свидание продолжалось так долго, что я не вытерпела…

– Ты угадала, – перебил ее граф, – речь шла о твоем брате.

– Боже мой! Неужели он решился занимать у этого человека!

– Хуже, он обокрал его!

– Невозможно, не верю! – воскликнула молодая девушка.

– Так говорит этот презренный Матапан.

– Он лжет! На чем же основывает он свое обвинение?

– В эту ночь у него украли опаловое ожерелье!

– Но я знаю, что вчера Жюльен возвратился гораздо раньше, чем обычно. Я еще не ложилась и слышала. Он даже входил, должно быть, без свечи, в этот кабинет и уронил какую-то мебель.

– Очень странно… Я думал, надеялся, что он по обыкновению провел ночь вне дома.

– Надеялись, говорите вы?

– Да, надеялся. В эту ночь, как рассказывают, на лестнице встретили какого-то мужчину с ключом от нашей квартиры, которым он и отпер ее. Вместе с тем он нес в руках знаменитое ожерелье, и встретивший его даже оторвал от ожерелья один камень.

– И вы думаете?

– Ничего не думаю и ничему не верю. А знаешь, кто рассказал Матапану всю эту нелепую историю? Наш любезный сосед Дутрлез. Он, по-видимому, состоит в самых дружеских отношениях с Матапаном, доверяет ему все свои тайны. И вот, по милости этого милого господина, к нам придут с обыском, с допросом, откроют мой письменный стол, твои комоды, вот этот шкафчик!..

Говоря это, граф ходил в волнении по комнате, пока еще более смущенная именем Дутрлеза Арлета стояла с опущенными глазами. При последних словах он остановился у шкафчика и машинально повернул золоченый ключик. Дверка отворилась сама собой, и на одной из полочек блеснули драгоценные камни. Взяв их в руки, граф увидел, что это было опаловое ожерелье. Осмотрев его, граф убедился, что одна из цепочек была оборвана, и одного камня недоставало.

Арлета вскрикнула и упала без чувств на руки отца.

– Жюльен!.. Так это он!.. Он опозорил нас, я его убью своими руками, – кричал обезумевший граф, отбрасывая в сторону проклятые камни.