Альма. Ветер крепчает
- -
- 100%
- +
Альма спит под крышей из трав уже не первый час. Сум убежал к отцу. Хотя уже давно день, вокруг неё – три лампы и запах горящего на фитилях масла.
– Где Лам? – бормочет Альма, открывая глаза.
Нао склоняется над дочерью.
– Отец с твоим братом ушли его искать. Наверное, бегает по саванне. Они приведут его.
– Лам…
– Не волнуйся попусту, – говорит Нао своим низким голосом. – Он как те две обезьянки с нашего дерева. Вечно кажется, что они пропали, пока хлеб в очаге не зарумянится.
Нао говорит с улыбкой. И возвращается к деревянной миске, замешивать муку с водой, но на лице у неё та самая тень. Порой Альма узнаёт это тёмное облако. К тому же Нао говорит не переставая, чего с ней никогда не бывает.
– Подожди, пока запахнут лепёшки в золе, и увидишь, как он соскочит с ветки или вылезет из норы!
– Дождь идёт? – вдруг спрашивает Альма.
– Нет. Думаю, его теперь долго не будет. Земля вся напиталась. Для воды больше нет места.
Альма трясёт головой. Взгляд у неё безумный.
– Я встаю.
– Отдохни, Лилим. Полежи немного.
Альма с трудом поднимается.
– Уже всё. Мне было жарко и холодно, но теперь прошло. Смотри. Я в порядке. Пойду помогу им найти Лама.
Нао оглядывает дочь, которая уже встала. Альма прыгает на одной ноге, потом на другой, чтобы показать: её тело держится крепко. Но видно, что губы у неё подрагивают, а на лбу – капли холодного пота.
– Смотри. Уже всё. Я в порядке.
Нао не пытается её удержать. Она знает, как упряма дочь.
На языке народа око слово «альма» означает «свободная». Но это особая свобода, которой нет ни в одном другом языке. Редкое слово, неприступная вольность – такая свобода, что пропитывает всё существо, навсегда. Отец Альмы говорит, что в его краях такое имя могло бы означать «клеймённая калёным железом свободы». Но всё это клеймёное-калёное ничего ей не говорит. В языке её матери, языке око, «железа» нет вовсе. Слова в нём – только для того, что важно. Чтобы назвать, какого оттенка каждый ночной час или как мы бормочем, когда травинка коснётся во сне нашего уха.
«И, может быть, Альма с её вольностью права́, – думает Нао, глядя на дочь. – Да, лучше она рассеет свою лихорадку по холмам, чем будет ждать здесь».
Она следит за Альмой взглядом, пока та ходит по дому.
Альма берёт лук со стрелами – их положили с ней рядом. Идёт сперва к двери, но потом колеблется секунду и возвращается. Она зарывается лицом в шею матери, в ложбинку у плеча. Они стоят, прижавшись друг к другу. Поза привычная, но голос Альмы дрожит.
– Мама.
– Возвращайся скорей, Лилим.
Нао чувствует кожей горящие глаза дочери.
– Возвращайся скорей, иначе Лам всё съест!
Альма ещё медлит немного, вжимается в укромное местечко, куда с самого детства так любила зарываться.
– Мама.
Они долго стоят так, не держась за руки, потому что у одной в руках лук, а у другой пальцы в сорговой муке. Потом они отстраняются. Позже, когда каждая из них будет вспоминать об этом – и как часто! – они не смогут сказать, сколько длился тот миг: секунду или целую жизнь.
Альма стоит над затопленной расщелиной. Вода уже опустилась на несколько метров. На склонах остались мокрые листья, и под прозрачной гладью можно разглядеть самые высокие ветки Колючего леса.
Вода убывает на глазах. До сих пор Альма бежала не останавливаясь. Дышит она часто и бесшумно. Она идёт вдоль расщелины, вглядываясь в землю под ногами. И вдруг замирает.
Вот они. Следы Дымки в грязи. Она явно пришла сюда после дождя. Но как узнать, одна или с Ламом? Альма тщательно затаптывает следы Дымки.
Теперь в грязи лишь отпечатки ног Альмы.
Она ступает по ведущим к воде камням. Здесь уже слишком твёрдо, чтобы что-то различать. Ни следа. Но и других, идущих назад в долину, тоже нет. Путь Дымки кончается здесь.
Альма стоит на отмели. На затылке, за ушами, пульсируют вены. Она смотрит на узкое озеро, уходящее вдаль змеёй.
Куда делась Дымка?
По склонам заметно, что вода отступила ещё. Ощетинившиеся джунгли всё виднее. Через пару часов долина снова закроется на год. Из-под воды встанет стена шипов.
Альма подходит к скале. Пирога на месте, в каменной могиле. По дороге Альма решила, что спустит её на воду, если найдёт доказательства, что Лам сбежал. Она пересечёт затопленную расщелину и отправится на поиски. Но как узнать, правда ли он ушёл?
Дымка их покинула. Но Лам? Может, он уже сидит на плечах отца… Да, может быть, Сум с отцом наконец отыскали его, и вот они идут втроём, а солнце светит им в спины. Они издали видят смоковницу, их дом среди зеленеющей саванны и прекрасную Нао в дверях, которая глядит из-под ладони, чтобы не мешало вечернее солнце. И Нао узнаёт машущую ей чёрную тень на плечах мужа. Может быть, качает головой и говорит сама себе: «Да это Лам! Да, он. Как я и сказала. Они нашли его. Будь проклята ночь, подарившая нам этого мальчишку!» И, смеясь, Нао, конечно, сметает рукой воздух, стирая это проклятие. А потом идёт навстречу, высоко потрясая кулаками, чтобы издали показать им свою радость, чтобы воздать хвалу хранящим их предкам. Но ещё она то и дело оглядывается через плечо, ведь как было бы здорово, чтобы и Альма вдруг появилась, с другой стороны, – для полноты счастья.
Дрожь пробирает Альму вместе с этим видением. Где всё в порядке, где Лам сидит на плечах у отца, где он уже уткнулся матери в шею, а та говорит, как всегда:
– Вот он, наш маленький сурикат. Вот и ты, Лилим.
Альма уже поворачивает назад, чтобы взобраться по чёрному каменному склону и скорее бежать домой. Лепёшки на огне, должно быть, подрумянились. Две обезьянки с их дерева дожидаются пира, цепляясь за ветки розовыми ладошками. Но в тот самый миг, в ту секунду, когда Альма оборачивается, чтобы идти домой, она замечает плывущее по воде синее пятнышко. Островок, парящий над затопленным лесом. Это шапочка брата.
Лам ушёл вместе с Дымкой. Теперь она уверена.
Они сбежали из долины вдвоём.
В тот же самый миг, давя ногами ил ручья, её отец вновь сходится с Сумом.
Нигде ни следа маленького Лама. Они ищут его уже много часов.
Вот они делят между собой новый квадрат, к востоку, будто играют в охотников. Сум удаляется размеренным бегом. Он издавал бы воинственный клич, если б мог, но с его губ ещё никогда не срывалось ни звука.
Отец за его спиной не сдвинулся с места. Он знает, что это не игра. Мози будто стал камнем посреди ручья. Взгляд его замер на скалах, далеко впереди, где они расколоты надвое.
«Расщелина. Может, там, в Колючей расщелине, ещё осталась вода».
Вот что мелькнуло в его голове.
Он направляется туда один, мелкой охотничьей трусцой, напрямик. Кусты он не огибает – он пробегает их насквозь. Ничто его не остановит. Он пересекает затопленные ложбины. Разгоняет стада зебр, подняв над головой копьё и ни разу не замедлив шага. И пока тело его бежит по холмам, мысли всё глубже увязают в страхе. Он думает, каким решительным бывает Лам: этот ребёнок способен на всё. Вспоминает, какое упрямое лицо было у него в последние дни. Почему с начала дождей он вечно где-то пропадал? Почему возвращался вечерами такой усталый? Что он замышлял?
Мози лезет вверх по склону, ведущему к расщелине. На скалах вокруг водопады почти иссякли. Может быть, там уже несколько дней как нет воды. Мози всем сердцем на это надеется. Он любит, когда долина становится неприступной, укрывая их семью от всего.
Но, забравшись на вершину, он видит, что вода ещё осталась. До первых шипов не глубже метра. Однако хватит, чтобы переплыть.
А в грязи – детские следы.
Несколько секунд он стоит над расщелиной.
И вспоминает день, когда причалил сюда под дождём. Это было так давно.
Вместе с Нао они вывели пирогу на мель, поднялись по чёрным камням. Они не знали, на какой ступили берег. Два выбившихся из сил беглеца – они знали друг друга считаные дни, но уже были одним целым.
Мози спускается ко входу в пещеру, где они провели первую ночь, почти двадцать лет назад. Они проспали в ней вместе, будто выброшенные на необитаемый остров. Наутро вся вода ушла из оврага. Долина сомкнулась за ними.
На заре, глядя на свет, Нао сказала:
– Изейя…
На языке око это значит «ладонь».
Долину назовут Изейя.
Было утро. Они совсем не знали, где оказались. Им хотелось есть и пить. Сидевший на камне вдали леопард смотрел, как они вылезают из пещеры. Однако тем утром, после всего пережитого, после мира, откуда они сбежали, Нао и Мози знали: если всю оставшуюся жизнь им придётся бороться лишь с голодом, жаждой и дикими зверями, это будет раем.
И они оказались правы, потому что, едва был построен дом на смоковнице и дети появились на свет, Изейя на долгие годы стала для них куда лучше рая.
Теперь Мози заходит в пещеру.
Вся сладость воспоминаний разлетается от его крика.
Пироги на месте нет.
Кто мог её взять, если не Лам?
Мальчик ушёл. Он покинул их дикую крепость.
5. Быть по ту сторону
Нао не слышала, как муж подошёл к дому, но спиной почувствовала его тень, когда он встал в дверях.
Она оборачивается.
Мози стоит в закатных лучах, против света. В руках у него перепачканный землёй чёрный кожаный свёрток. Это остатки его прошлой жизни, завёрнутые в плащ и перетянутые ремнём. Свёрток, который его жена хотела стереть из памяти, однако узнала сразу. Когда они прибыли в долину, Мози закопал все свои вещи.
Нао тихо встаёт. И наконец различает его лицо, несмотря на слепящее вечернее солнце. Он говорит:
– Лам сбежал. Он нашёл пирогу.
Нао смотрит на него потерянно, будто он говорит на незнакомом языке.
– Если я не пойду за ним до темноты, – продолжает Мози, – проход закроется.
Нао хотела бы не понимать летящих на неё слов, но – поздно, они уже вонзились ей в сердце. Уйти – значит покинуть долину на целый год. Вернуться до следующих больших дождей невозможно.
– Я вернусь с Ламом, – шепчет Мози. – Скажи детям, что я поручаю им беречь свои жизни. Скажи Альме… А куда делась Альма?
Нао медленно качает в ответ головой: она не знает.
– Скажи, что я верну Лама. А ещё что моё копьё остаётся ей.
Нао молча подходит к Мози. Кладёт голову ему на плечо.
– А Нао? – спрашивает она наконец. – Что мне сказать Нао?
Снова молчание. Она не отступается:
– Что я скажу Нао, когда она очнётся от этого кошмара?
– Ты скажешь ей то, что она знает сама. Пусть хранит в себе память своего народа и хранит всех своих детей. Она сильнее меня. Пусть сбережёт их живыми до моего возвращения.
Он чувствует плечом, как потяжелела голова жены. Он говорит:
– Она всё поймёт. Она знает тайну.
Нао закрывает глаза. Да, в ней хранится сокровище, которое принадлежит не ей. Память её народа. Она была последней из око. Она добралась вместе с Мози до этой долины, чтобы сберечь эту память. Ей казалось, что нет ничего важнее. Она была готова на всё.
Но, один за другим, родились дети, и этим вечером всё пошатнулось из-за маленького беглеца, которому едва минуло десять дождей.
– Каждый из наших детей, – говорит Нао, – дороже моего народа и всех наших тайн.
Мози берёт в ладони лицо жены. Держит перед собой. Целует её глаза, потом отпускает осторожно, не отводя взгляда, словно шарик, который должен сам зависнуть в воздухе.
Шаг за шагом, Мози удаляется от Нао, спиной вперёд. Он выходит из дома. Оказавшись снаружи, он на ходу срывает с колодца большую плетёную крышку. И устремляется прочь с этим подобием щита в одной руке и кожаным свёртком в другой. Нао не нашла сил выйти, посмотреть вслед уходящему воину – и крикнуть ему последнюю тайну. Ту, что сделала бы расставание ещё мучительней.
Копьё стоит у входа как стражник. Кажется, что Нао в доме одна. Но она знает, что это не так. Вот в чём та совсем новая тайна, которую она не решилась открыть Мози. Она не одна, потому что ждёт ребёнка.
Мози входит в воду. Кое-где ветки уже прорезали гладь. Свой узел он закрепил на плавучем деревянном щите, оплетённом ротангом. Он толкает перед собой этот плот и плывёт следом, держась у поверхности, чтобы не задеть уже близкие ветки. Он видит их под собой в прозрачной воде. И плывёт сквозь их лес, который будто разрастается вокруг. Он как заблудшая пташка, парящая между макушками деревьев.
Мози плывёт. Ноги работают без остановки. Всё детство он рос в речных водах, на Золотом Берегу, в землях народа фанти, чьи жизни проходят среди рек и моря. Тогда, чтобы выманить его наконец из воды, мать внушала, будто у него на спине уже проклёвывается синий плавник. Она хотела его напугать, но маленький Мози ночами спал на животе, чтобы дать плавнику отрасти. А по утрам тихонько ощупывал желобок посреди спины, будто всё было взаправду.
Начало смеркаться. Вода кажется прохладнее. Мози продолжает толкать вперёд свой плот.
Время от времени он зовёт Лама по имени и замирает. Как бы он мечтал услышать в ответ дрожащий голос.
Он так жалеет, что не научил его плавать. Он хотел защитить детей, не дать им разведать проход. Однажды Мози даже сжёг перед всей семьёй пирогу, которую Сум тайно выдолбил из ствола сухого дерева, чтобы рыбачить в кишащем карпами пруду. Рослый Сум расплакался, и, может даже, они слышали крохотный всхлип – единственный звук, когда-либо покинувший его грудь.
Но сегодня Мози хотел бы, чтобы все его дети умели плавать. Он хотел бы научить их всему, что скрывал от них.
День понемногу сменяется ясной ночью.
Мози видит, как поблёскивают на колючках бусинки воды. Темнота наполняется звуками. Летучие мыши с насекомыми порхают над возрождающимся лесом.
Порой ему кажется, будто глубоко под ним шевелятся какие-то твари. Возможно, месяца дождей хватило, чтобы здесь завелись водные духи и исполинские змеи. Мози старается двигаться как можно меньше. Он огибает колючие заросли большими петлями.
Ему хочется остановиться, лечь на спину посреди водной глади и отдохнуть под взглядом звёзд. Но он продолжает свою гонку против времени. Времени, которое беспощадно утекает вместе с водой из расщелины, вместе с последними силами из его тела.
Порой Мози пьёт чистую воду озера.
И вот среди ночи появляется попутное течение. Чем дальше он плывёт, тем больше чувствует его. Мози вцепляется в свой плот, проскальзывает между тёмными тенями, чьи когти пытаются его удержать. Плечи, руки, живот – всё в их следах. Он плывёт быстро. Старается представить, как его сын петляет в этом лабиринте на пироге. Скалы сходятся, сжимаясь с обеих сторон.
Мози прекрасно знает, куда стремится несущая его в ночи вода.
К водопадам.
Уже слышно, как они шумят вдали. Он вспоминает, как они взбирались по ним вместе с Нао, много лет назад, как нашли переправу, потом – долину и остались в ней навсегда.
Он пытается подплыть к берегу, где вода спокойнее. Но водовороты всё время выносят его на быстрину. Шум падающей воды всё отчётливее. Мози вспоминает про плоскую скалу слева, в том месте, где они с Нао, убегая, спустили пирогу на воду. Нужно плыть к ней, чтобы уйти от течения.
Впереди белеют водовороты. Мози понимает, что ему не выбраться, если не бросить плот. Одной рукой он начинает отвязывать свёрток. Но раздаётся треск, и плот застревает, нанизавшись на ветку. В последнюю секунду Мози вырывает кожаный свёрток и вместе с ним ныряет в глубину.
Там, под водой, в темноте, он плывёт вслепую. Всё вдруг стихло. Он прижимает узел к груди, ноги его, сжатые вместе, движутся в чёрной воде волной. Он повинуется инстинктам ныряльщика фанти.
Когда он наконец всплывает на поверхность и выравнивает дыхание, он уже в небольшом заливчике с тихо бурлящей водой. Плоская скала, которую он искал, прямо над ним. Мози влезает на неё, без сил. Он ползёт на локтях. Вдруг голова натыкается на ствол. Он выпрямляется, медленно встаёт.
Измождённый Мози улыбается в темноте. Не зря ему показалось, что стук был гулкий. Он молча дышит, закрыв глаза. Перед ним лежит маленькая пирога. Ламу удалось пересечь расщелину. Он жив, это точно.
Мози открывает глаза. И, наклонив голову, видит на скале тонкий слой намытой земли. Он снова приседает. На земле следы. Путаница из лошадиных копыт и детских стоп.
Пирога, ребёнок, конь.
Мози падает на колени.
И долго не может пошевелиться. В голове звучат лошадиное ржание, крики со всех сторон. И бешено бьётся сердце Лама. Они схватили его. Ему слишком знаком этот гвалт, эти оклики, которые он заглушал шумом ветра в траве саванны, журчаньем ручьёв после дождя, гуденьем долины Изейя.
И вот, медленно, он подтягивает к себе кожаный свёрток, который не бросил. Расстёгивает ремень, разворачивает широкий чёрный плащ и раскладывает на скале содержимое: штаны, тёмно-красная куртка с бархатными эполетами, сапоги, шляпа с золотой каймой, плетёный кнут, два тяжёлых пистолета. И бронзовая пороховница с пробковой затычкой.
Мози надевает мокрую одежду. Накидывает чёрный плащ, засовывает за пояс пистолеты и кнут.
Он открывает бронзовую пороховницу и насыпает немного пороха на ладонь. Даже не намок.
Запах пороха будит в нём призрак того, кем некогда, очень давно, он был. Человека, который пах кузницей и сыромятной кожей и всюду нёс с собой страх и горе. Человека, которого спасла незнакомка, женщина око, хотя он думал, что это он спасает её.
Двадцать лет назад, вступая в долину, он думал, что похоронил того человека навсегда. И вот он снова стоит в ночи на скале.
За удаляющейся фигурой следит пара глаз.
Альма не узнала отца.
Это она втащила пирогу на скалу, рядом со следами Дымки. А потом повалилась на землю и уснула, несмотря на близкий рёв водопадов.
Предчувствие разбудило её считаные секунды назад. Тело мигом очнулось, повинуясь этой силе. И вот Альма уже начеку, ноги согнуты, руки упёрлись в землю, лук на плече.
Ещё через мгновение она прыгнула бесшумно, как дикий зверь, и затаилась в тени. Она лишь успела заметить, как в кусты, где она только что спала, вошёл человек в шляпе с золотой каймой.
Что с ней такое? Альма чувствует, как всё тело жжёт от этой внезапной перемены. Она оглядывает расстояние, которое преодолела за один прыжок. В какой-то миг она успела схватить лук, достать стрелу и натянуть тетиву. Теперь она замерла неподвижно. И замечает абсолютно всё, что есть вокруг. Два дерева скрипят, касаясь стволами, над ней высоко в ветвях дышит стайка колибри. Она слышит отдаляющиеся шаги того человека. Чует гиен, спящих где-то в норе. Ничто от неё не ускользнёт.
Альма медленно ослабляет тетиву. Она вдруг узнала: нужно всего опасаться. Это чувство вошло в неё вместе с той неведомой силой. Силой, поджидавшей её у края долины. В её теле поселилась новая память.
Она думает о Ламе.
Где они прячутся с Дымкой?
И что за человек в мрачном одеянии прошёл мимо? Сколько ещё таких бродит снаружи долины? Что они ищут?
Наконец она понимает, почему отец так долго растил её в страхе перед всем, что только может быть по ту сторону.
6. Юродивый
В ту же минуту, за много тысяч километров, тем же августовским днём 1786 года паренёк без малого четырнадцати лет в полной тишине приподнимает крючок, запиравший каюту Лазаря Бартоломея Гарделя, капитана корабля «Нежная Амелия».
Паренька зовут Жозеф. Он просто вставил в дверную щель лезвие ножа и провёл им вверх. Осталось лишь повернуть ручку, чтобы втянулась врезная защёлка, и открыть. Кажется, даже слишком просто. Но разве найдётся моряк в лиссабонском порту, да и во всей Атлантике, которому придёт в голову взламывать дверь в спальню капитана Гарделя?
Каюта широкая, свет падает только от коридорной дежурной лампы. Капитан устроил себе покои в большом штабе, в кормовой части судна. На ночь окна задёрнуты шторами. Слышно лишь, как тикают закреплённые где-то в углу стенные часы.
Свет, проникший вместе с Жозефом, льётся теперь на лежащее в постели тело Гарделя. Он спит.
Жозеф закрывает дверь и направляется к нему. Похоже, сон у капитана лёгкий, но шаги мальчишки ещё легче. Во вновь наступившей темноте толстый кружевной воротник Лазаря Гарделя подсвечивает лицо своей белизной.
Жозеф смотрит на него. Между век дрожит тонкая бледная полоска, будто глаза вот-вот откроются. Дышит он бесшумно. Жозеф ждал людоедского храпа, а застал мерное дыхание ребёнка. Есть что-то детское в ужасном капитане Гарделе. Тонкая кожа, очень светлые губы. Побелевшие волосы вьются вокруг лица колечками. А в иные дни он напоминает жестокого мальчишку, играющего с пойманными мухами. Только вместо мух в его пальцах – люди: уставшие матросы, гулящие девки, темнокожие невольники.
Жозеф знает, что говорят про капитана Гарделя. Он думает о тех, кто отдал бы всё, лишь бы оказаться на его месте: с ножом за поясом, перед спящим чудовищем. Но он не поддаётся внезапному искушению: отомстить за всех них. Не для того он добирался из такой дали. На него рассчитывают в другом деле.
Жозеф тянет руку к полке сразу за головой капитана, чуть касается волос и берёт золотые часы на цепочке вместе с маленьким мешочком зелёного бархата. Он выпрямляется, последний раз прислушивается к дыханию Лазаря Гарделя. Потом бесшумно выходит в коридор. Закрывает дверь.
Часы и мешочек лежат у него в кармане.
На палубе «Нежной Амелии» ни души. И на причале – ни звука. Моряки гуляли всю ночь. Они спят. Несколько дней стоянки в Лиссабоне перед бесконечным плаванием – последний шанс потратить свои авансы. Они вернулись из трактира насквозь пропитанные португальским вином и приткнулись где попало. Из шлюпки над головой Жозефа торчит нога, на палубе валяется мятая шляпа. Даже корабельный кот лежит на спине как пьяный, посреди лужи.
И только Жозеф шагает прямо. Он точно знает куда. В животе у него лишь стакан молока и ломоть хлеба, которые он проглотил много часов назад. Вместо того чтобы уносить после содеянного ноги, он неторопливо подходит к грот-мачте.
Смолёный трос свернулся перед ним на палубе, точно удав. Жозеф узнаёт в нём шкот грота, самого большого паруса. Он толщиной с его руку, совсем новый и только что смазан дёгтем – приготовлен, чтобы поставить его завтра. Его перекинули через блок на самом верху мачты и скрутили на палубе. Жозеф берётся за конец. Он садится верхом на пушку у правого борта и взглядом распутывает лабиринт канатов, тросов и вант, натянутых над головой, как лианы в джунглях. Он не спешит.
Вдруг его взгляд замирает. Он нашёл что искал. Стеньгу, которая должна продолжить грот-мачту, подняли наверх, но ещё не установили на место. Работы прервались на ночь. Жозефу это на руку: он спрыгивает с пушки, залезает по вантам на несколько метров вверх и там связывает шкот от грота с другим канатом потоньше, который уходит в систему блоков. Затем он спускается и вяжет на конце петлю.
Жозеф просовывает в петлю обе ноги.
Затягивает скользящий узел на лодыжках.
– Вот так, – улыбается он. – Вот так!
Он снова смотрит наверх, чтобы убедиться, что не ошибся в тонкой механике своего плана. Его взгляд долго блуждает в вышине. Он раз за разом повторяет расчёты. Потому что этот мальчишка тринадцати с половиной лет не сошёл с ума, как можно подумать, глядя на его последние действия и в особенности на то, что случится в ближайший миг.
Не развязывая ног, он придвигается ближе к грот-мачте. Проверяет, хорошо ли застёгнут правый карман, где лежат часы и бархатный мешочек капитана. Вдыхает поглубже, как ныряльщик перед прыжком со скалы.
Затем выхватывает нож, выбирает один из натянутых вдоль мачты канатов и перерезает его разом.
Вверху с грохотом срывается огромная деревянная махина: это падает стеньга, увлекая за собой десять метров троса. Над Жозефом скрипят блоки. Вдруг чёрная пеньковая змея у его ног со свистом распрямляется.
Мгновение спустя Жозеф уже вздёрнут за щиколотки. Он едва не разбивается о шлюпку и взмывает над палубой вниз головой.
Он прижимает руки к груди и готовится к удару, подскочив на пятнадцать метров, как по щелчку хлыста. Перекувыркнувшись в воздухе, он без единого крика летит вниз, вновь натягивая трос.
И второй раз.
И, гораздо слабее, третий.
Всё снова стихает. Стеньга попросту пролетела вниз сколько-то метров и зависла в воздухе. Но, падая, через систему блоков вздёрнула вверх Жозефа.
Кот Геракл перевернулся в ромовой луже: ему что-то послышалось. Дурной сон? Или мышь? Но он уже засыпает снова.
Жозеф тихо качается вниз головой среди вант, в чёрном небе.
Всё превосходно.
В церкви Санта-Мария де Белем трижды бьёт колокол. Вдруг Жозефу приходит мысль, что, если всё пойдёт как задумано, он ещё долго не услышит церковного звона. Это, возможно, единственное, о чём он жалеет. Колокола и горячий хлеб. И ещё шум ветра в листве. И лесная прохлада летом, на опушке. И журчание дождя в водосточных трубах. Вот и всё, чего ему будет теперь не хватать… Может, ещё того, как поднимается от солнца пар над мокрой черепицей. Цокота подков по ночной мостовой… Может, он будет скучать об этом. Но об остальном – ничуть.