Графиня поневоле

© Аскольд Де Герсо, 2021

ISBN 978-5-4496-6852-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Уважаемый читатель!

Вы держите в руках первую книгу из серии «Графиня поневоле» о приключениях провинциальной барышни Лизаветы Бахметьевой. Кто из нас не мечтает о высоких чувствах, о дорогих сердцу подарках? Но мало кто задумывается, что для этого требуется иметь чистую и незапятнанную душу, отзывчивое сердце. И тогда, тогда всё само придёт, нужно лишь верить и усердно трудиться над самосовершенствованием. Благополучия Вам, читатель

Аскольд Де Герсо

Глава 1

Эта история так бы и осталась в полном забвении, если потомки Лизаветы Бахметьевой, случайным образом не наткнулись на обрывки дневниковых записей, изрядно потрёпанных и пожелтевших от времени и сырости, в старинном, обитом железными полосками, местами уже проржавевшими насквозь, сундуке, что отыскался на чердаке обветшавшего дома старинной постройки.

Да и тут, надо сказать спасибо вездесущим мальчишкам, что любят лазить в таких местах, в противном случае, так бы и пропали документы минувшей старины, как остались в одних воспоминаниях многие работы великих художников, что имели бы немалые ценности, из-за легкомысленного отношения современников, не сумевших ни понять, ни оценить их.

В данном повествовании, речь пойдёт о замужестве Лизаветы, отдельном фрагменте из её записок, что сохранились в более или менее относительно хорошем состоянии, нежели другие. Многие страницы дневника оказались в столь ветхом состоянии, что и разобрать нельзя написанное, а какие листы и вовсе изъедены чем-то. Но благодаря сохранившимся фрагментам удалось восстановить дневник и на этой основе написать роман.

И да, прошу прощения у дотошного читателя, что отдельные главы романа домыслены автором и могут иметь небольшие прегрешения. Также, как и речи приводятся в новой, более доступной современному читателю трактовке. Но ведь даже исторические хроники, и те не всегда достоверны, поскольку писались не всегда очевидцами происходивших событий, а излагались со слов, так называемых свидетелей. И кто может поручиться, что они излагали правдиво, а не приукрашивали?

Зима 1791 года от Рождества Христова, именно этот год упоминается в одном из фрагментов дневниковых записей, выдалась снежной и морозной, уже к середине ноября реки сковало льдом, на радость детворе. Взрослым же сей факт доставлял значительные неудобства, едва только прокладывали санный след, как снегопад заметал всё и, только вешки, что втыкали в снежное покрывало, указывало на некогда бывшую дорожку. Крестьяне в эту пору без острой надобности никуда не выезжали, кроме как в лес за дровами и по случаю больших празднеств к дальним родственникам. Но особо страдали купцы, коим приходилось за товаром выбираться али на ярмарку, да ямщики, что везли почту.

Лиза, девушка семнадцати лет от роду, дочь купца второй гильдии Вахруши Бахметьева, возвращалась с подругами с ежевечерних посиделок, скрашивающих скучный и однообразный уклад жизни обитателей небольшого уездного городка; не изобилующего светскими приёмами. Она шла с вложенными в соболью муфту ручками, чувствуя приятное тепло от мягкого и густого меха. Меховая же парка с надвинутым на голову капюшоном спасала от мороза и пронизывающего ветра.

Одна из подруг рассказывала историю о какой-то таинственной особе, связанную с черной магией. Позднее время располагало к тому, что девушки невольно испытывали страх. Насколько, там было правды, а что девушка вплела от себя не самое важное – девушки со всей серьезностью, напускной или вдумчивой внимали рассказу подруги. Та же, уподобляясь сороке неумолчно стрекотала: «он оглянись назад, а там нечисть, как есть. Руки костлявые, глаза светятся недобрым светом, и сама вся так и тянется к нему… Так и тянется и как будто, что её удерживает сзади. Он хватился ворота рубахи… Батюшки святы, крестика-то нательного нет. И что теперь прикажешь делать? Нечисть-то не отступает…»

Святочные гадания, что были совсем недавно, вдруг всплыли в памяти Лизаветы, тоже ведь с нечистой силой всякой связаны. Ряженые ходили по вечерам, колядовали и по старинным обычаям девицы, гадали. А как без этого-то? Валенок через ворота бросали и мечтали, чтобы упал в желаемую сторону, в воду воск тоже лили растопленный, а потом рассматривали: что же получится? А самое страшное гадание – это смотреть в зеркало с двумя свечами, что образуют бесконечный коридор, уходящий вглубь зеркала. Не каждая молодица выдерживала этого способа…

Если повезло увидеть, что-то в зеркале, то верили – непременно случится. И по этой причине Лизавета ещё ни единого раза не пробовала участвовать в таком гадании, хотя и желание было нестерпимо велико. На следующий год, она дала себе слово во что бы то ни стало посмотреть в этот бесконечный коридор ведущий в мир зазеркалья.

Оглянись они назад, возможно, и заметили бы несущуюся на них карету на санном ходу, впряженную в пару лошадей, надвигающуюся темной массой в их направлении. На заснеженной-то улице хорошо видны тёмные силуэты. На пронзительно чистом от облаков тёмно-фиолетовом небе лениво перемигивались звёзды рассыпанным алмазом, морозный воздух при каждом выдохе мерцал тысячами, сотнями тысяч серебристых искринок, окутывая облаком, когда рядом с ними поравнявшись, карета остановилась.

Всё вокруг располагало к благостному созерцанию природы, преподнесённой Творцом, Господом нашим, на радость человеку, когда кажется, разбегись немного, расправь руки и воспаришь над землёй, как птица, душа сливается с окружающей красотой. И мысли, растворившись в окружающем пространстве, не тревожат душу ни о чём: о будничном ли или об извечном. Деревья до самых кончиков веток посеребренные морозцем, стоят без единого движения. Шелохни ветки самым ласковым, едва ощутимым ветерком, и пойдёт по лесу хрустальный звон от дерева к дереву. Казалось, что всё вокруг погружено в глубокий зимний сон до самой весны.

Вечер принявший эстафету у светлого дня, погрузил всё в сон, улица, занесённая снегом, казалась пустынной. Но в некоторых домах, продолжая вечерять, ещё не погасили свет, исходящий у кого из лучин, в семьях, что победнее, а у кого из керосиновых ламп в богатых, состоятельных и в окнах можно было разглядеть смутные тени, на других же закрытые ставни говорили о том, что хозяева отошли в покой.

Никто даже опомниться не успел, потому как едва ли кому могла прийти в голову подобная мысль, когда из распахнувшейся двери кареты хищным коршуном, бросающимся за дичью, выпрыгнул человек в долгополом овчинном тулупе, как только он умудрялся не запутаться в полах, и, схватив Лизу в охапку, скрылся в глубине кареты, погружённой в полную непроглядную тьму и только, что они услышали напоследок, как тот же человек зычным голосом крикнул кучеру, восседающему впереди:

– Гони!

В морозном воздухе одинокий крик разнёсся далеко вокруг, и, казалось, сам воздух задрожал от этого крика. Следом раздались крики перепуганных девушек, никак не ожидавших подобного. Да и разве можно ожидать в маленьком провинциальном городке такого лиходейства, чудовищного вероломства от кого бы то ни было. Лошади, от резкого взнуздания издали громкий всхрап, выпуская клубы пара, и с места взяли разбег, отпечатывая следы подковами. В карете, где оказалась Лизавета, было слышно, как возничий понукивает лошадей, вздымая снежную бурю, и без того несущихся из всех сил по утоптанной дороге.

Лиза, едва переведшая дыхание, хотя сердце продолжало биться, как у загнанного зайца и страх сковал все члены в своих тисках мёртвой хваткой, украдкой посмотрела на своего похитителя. И в то же время незаметно продолжала шептать украдкой молитву: «Всемилостивейший Господе Иисусе Христе, снизойди до своей рабы Лизаветы, да не отдай на поругание и осквернение нечестивцам, и да не остави мене одну, рабу твоя, Господи…».

Слова молитвы перемешались в голове у Лизаветы от пережитого страха, но смысл молитвы она помнила досконально и твердила про себя. Пару раз она даже осенила себя крестным знамением и успела заметить, что на похитителя сие действо никак не подействовало, что разумеется, немного всё же успокоило Лизавету. Басурмане на дух не переносили крестные знамения и даже упоминания Господа.

Глаза Лизаветы, вначале ничего не различавшие в темноте, присмотрелись к ней и стали смутно, но всё же видеть. Из- под лохматой шапки, сшитой из шкуры волка, торчали пряди давно не видевших ножниц, волос, несколько осунувшееся лицо с хитрым прищуром глаз, но вот нижнюю часть лица скрывала густая чёрная борода, более привычная представителям народностей Кавказа, а в средней полосе же России, то приличествовало разбойникам с большой дороги. Обретя дар речи, Лиза всё ещё испуганным голосом спросила:

– Вы кто такие? По какому праву?

Но едва ли подобное могло возыметь силу, тем паче в данных обстоятельствах, когда никому и в голову не придёт, подумать, что в проезжающей карете силой удерживается заложница. Да и карета, запряжённая в тройку лошадей, и мчащаяся в ночи, у невольных свидетелей вызывала одно лишь чувство: как бы ненароком не задавили и старались отойти подальше.

В данное же время, в ночи, и прохожих-то не было, изредка тявкали собаки, не столько желая испугать, сколько просто подать голос, а после снова воцарялась тишина. Город погружался в сон, чтобы, проснувшись с утра начать новые суетные будни: дворники подметать улицы, убирать снег, торговцы предлагать свой товар, призывно зазывая покупателей, у каждого своя забота.

И словно демонстрируя доказательством этому, в ответ спутник едва заметно ухмыльнулся, но ничего не ответил. На этом месте нужно сделать небольшое отступление, дабы поведать об одном из героев истории, сыгравшем немаловажную роль в жизни девушки. Да и после ещё не раз он будет появляться в её жизни, выполняя ту или иную роль.

Глава 2

Ефрем Криворук, а это был не кто иной, а именно он, имея небольшой рост и худосочную фигуру, при этом обладал недюжинной силой, мог запросто на спор поднять годовалого бычка, что тот, не понимая сути происходящего, начинал, бешено вращать белками своих обезумевших глаз и мычать изо всех сил. А он, знай себе, улыбается и только лишь. Правда, подобными фокусами, Ефремушка радовал не столь часто.

И вот, при всякой насущной надобности провернуть какое да тёмное дельце, граф снаряжал не иначе, как Ефремушку, заведомо уверенный, что тот не оплошает. Да и по-другому и быть не могло, барин – от его подобрал на улице мальчонком лет пяти- шести и вырастил у себя во дворе.

Сегодня он, Ефремушка, едва ли не правая рука графа, а когда-то был уличной шпаной, невзирая на юный возраст, и шастал с компанией таких же оборванцев. Отца своего он не ведал, как не существовало в его словарном запасе слов: папа, батя, отец, он рос на улице. Маму также помнил смутно, её черты сохранились в памяти, словно в тумане, спроси кто: а какая она у тебя, мама, он с трудом смог бы припомнить несколько черт, которые впечатались в его памяти крепко.

Последний раз он её видел, когда она уходила на работу и только. Ни вечером, ни ночью, она не вернулась, как не вернулась и на следующий день. Что произошло, куда она исчезла, так и осталось загадкой. Сколько вот точно таким же образом пропадает людей никто, поди, достоверно и не знает. Как никто, кроме Царя Небесного и не ведёт счёт потерям. Кому интересны обыватели и обывательницы, проживающие в лачугах или подготовленных к сносу домах, откуда жильцы, подобрав кое-какой скарб, ушли в другое жильё. Работный люд всегда найдётся. Но вот описать подробно, тут уже, как, ни напрягай свои извилины, ничего не получится.

Оставшись один, он помыкался немного, пока однажды не оказался на улице, лишённый крова над головой. Со шпаной уличной связался по простой причине, так легче было выжить – не один, так другой добудет пропитание, да и отбиваться от других намного легче. Одному-то, никак не выжить в большом городе, где опасности подстерегают едва ли не на каждом шагу. Хотя, конечно, нельзя отрицать и того, что стычки случались и между собой и редко ходил без синяков и ссадин. Единственно, может быть Ивашка, да и тот лишь по той простой причине, что он был старше всех, но и тому в драках с другими, такими же оборванцами доставалось и тогда он отрывался на своих.

Ефремушке, по причине неброской внешности и небольшого роста, игравшего заметную роль при тёмных делишках, чем они и промышляли на базарах или торговых площадях, всегда доставалась роль воришки, кравшего товар, пока другие отвлекали хозяина; и таким вот образом, ему и досталось, погоняло Криворук, словно выжженным тавро, сопровождающее всю его жизнь. Надо сказать, что сей факт нисколько не стеснял его и не заставлял краснеть, последнее он едва ли испытывал, вынужденный обитать на улице.

Может статься, он и понимал, что его поступки не благовидные, но среда, в которой ему приходилось существовать не оставляла времени на размышления, да и какое может быть серьёзное размышление в четыре с половиной года. И логически рассуждая, можно прийти к выводу, что к совершеннолетию он стал бы закоренелым преступником, если не замёрзнет в зимнюю пору где-нибудь или не покалечат в уличной потасовке, не окажись на его жизненном пути графа Апраксина, что вытащил его из улицы.

В первое время его, если и тянуло обратно на улицу, где был предоставлен сам себе, но приближающиеся зимние дни, с холодными вечерами и пронизывающим ветром, тут же отбивали охоту к бродяжничеству. Оставаться на улице значило одно из двух: либо будешь всю зиму искать какое-либо временное прибежище, где относительно тепло, либо замёрзнуть до смерти. Но ни первое, ни второе особо не улыбалось Ефремушке.

Глава 3

Случилось же это на осенней ярмарке, куда стекался торговый люд со всех окрестных деревень и сёл, городов и поселений, каждый со своим товаром и целыми днями на площади стоял людской гвалт из криков, призывающих обратить внимание на товары, и, облапошенных покупателей или обокраденных крестьян и крестьянок. Какого чёрта принесло графа на площадь в тот день, Ефремушка, даже повзрослев, не выпытывал, как не понимал, вообще, зачем он сам там оказался, если с вечера собирались на рыбалку.

Наверняка, возможность что-то да украсть в толчее и толкотне, чем особенно славятся торговые ряды, где в другой раз бывает и не протиснуться, а уж кошель вытащить у зазевавшегося покупателя, даже заморачиваться нет надобности, достаточно понаблюдать за ним. И ещё хорошо, что они только подошли к площади, иначе его с небольшим ростом, может и задавили бы какие-нибудь особо резвые ездоки или народ, что шёл сплошным лесом. В такие дни всегда так: или пан, или пропал. Повезёт им, так дня три можно не думать о хлебе насущном, калачами будут отъедаться. Нет – никто и не вспомнит, кому интересна судьба оборванцев.

– Куда под ноги лезешь, пострел! – услышал он грузный голос прямо над своей головой, увлечённо наблюдающий за людьми и не заметивший карету, что едва не наехала на него. Прямо над головой Ефремушка увидел ноздри и крупные жёлтые зубы лошади. Господи, спаси!

– Что там за шум? – последовал следом вопрос из кареты.

– Да, тут пострел тут под колёса лезет, барин, – ответил кучер на вопрос.

В этот миг из кареты показалась голова в напудренном парике и с удивлением и заинтересованностью оглядела площадь. В этот момент граф и заприметил Ефремушку.

– Малец, подойди, – сказал он, обращаясь к нему.

– А что ты мне за это дашь? – нагло посмотрел Ефремушка на графа, никаким манером, не представлявшим, с кем разговаривает. Уже проживая при дворе графа, он научился красноречивому выражению своей мысли, о чём тогда и подозревавший.

– Чего бы ты сам желал? – в ответ спросил граф. Кучер на козлах с вытаращенными от удивления глазами наблюдал за этой сценой, ожидая, чем же это закончится. Слыханое ли дело, что шпана нагло разговаривает с барином и тот не гневается. Откуда было знать недавно нанятому кучеру о своеобразных причудах Апраксина, каковых у него в запасе было немало.

– В карете прокатиться, – сам не ожидая от себя подобной прыти, выпалил он. Ефремушка, зная повадки и привычки богачей, разумеется, рассчитывал, что сейчас человек в карете засмеётся и гаркнет ему во всю глотку: а ну, пошёл, отсюда, мелюзга. Да только ему не привыкать слышать подобные речи, за день не раз кто-нибудь да покрикивал из торговцев. Иной и подзатыльником дополнял свои крики. Но произошло совсем неожиданное, что скорее можно назвать свершившимся чудом, чего не просто не ожидаешь, даже представить сложно, вогнавшее в ступор даже кучера на козлах, граф, открыв дверцу кареты, произнёс:

– Милости прошу, – это выглядело странным, и не умещающимся ни в какие рамки, поступком со стороны графа, любившего эпатировать публику неординарными выходками.

Ефремушка растерялся. Он ожидал в ответ чего угодно и готов был ко всему, но только не такому ответу. «Что же такого задумал барин?» – пронеслось у него в голове с молниеносной быстротой, не оставлявшей времени на размышления.

– Так чего же ты испугался? – подначивая, спросил граф Апраксин. – Или ты не такой уж и смелый на деле?

Оставалось одно: решиться влезть в карету, но и пугало, а что если это ловушка? Ребятня, стоявшая чуть поодаль от него, также подглядывала за ним. Им также не терпелось увидеть, чем закончится всё. И он решился: если не сядет в карету, житья не дадут, засмеют. И плевать они хотели с какой целью заманивают друга.

Отбросив все сомнения, он подошёл ближе к двери кареты и граф протянул ему ухоженную руку, под кружевной манжетой и массивным перстнем на указательном пальце, в камне которого отражались солнечные лучи, переливаясь всеми цветами радуги.

В карете стоял терпкий аромат духов и благовоний, к которым примешивался запах дыма дорогих сигар, от которых у Ефремушки закружилась голова и он уже готов был выпрыгнуть обратно, но дверца захлопнулась и граф приказал кучеру:

– Поехали

Лошади повели ушами в ожидании крика кучера и уже после зацокали копытами по уложенной булыжником мостовой, отстукивая секунды до начала новой жизни Ефремушки. Уже в самом скором времени он позабудет, что значит воровать булку хлеба, чтобы не умереть с голоду где-нибудь под мостом или искать место для ночёвки. Но всё это произойдёт после, а пока он ехал рядом с графом, ничуть не понимая, что для него начинается новая жизнь полная самых невообразимых перипетий судьбы и только опыт, приобретённый на улочках и переулках, позволит ему избежать краеугольных камней при дворе, что подстерегали едва ли не на каждом шагу.

Глава 4

В тот момент, когда карета исчезла за углом, ребята приуныли, каким-то внутренним чутьём поняв, что Ефремушку они потеряли навсегда, о чём он сам ещё и не догадывался.

У детей, постигающих жизнь на улице и в подворотнях, интуиция более развита, поскольку они предоставлены сами себе и за любые шалости и ошибки ответственны сами, папка с мамкой не заступятся. Что, как следствие приводит к мысли принимать решения самому, ибо никто за тебя сие делать не будет, да и не кому. Ефремушка, находясь в карете уже более получаса, начал осознавать, что происходит нечто, выходящее за рамки условностей, и решил обратиться к дяде, а как иначе обращаться к человеку значительно старше себя, сидящему рядом, жалостливым голосом:

– Дяденька, я накатался. Выпустите меня, пожалуйста.

– Малец, а покушать не желаешь? – вопрос, заданный графом, попал в самую точку. Ефремушка и сам давно уже почувствовал, как у него сосёт под ложечкой от голода, от момента, когда они покушали булочку с маком, прошло достаточно времени и растущий организм, требовал еды, – да и когда ещё доведётся, сидя рядом с графом, прокатиться ветерком, а?

– Хочу, – сказал Ефремушка, не смея прямо в глаза смотреть взрослому человеку, проникшемуся к нему жалостью, не обратив внимания на последние слова. Да и едва ли поверил бы он им. Станет какой-нибудь граф, катать его в карете… Животик же и вправду напоминал о себе тянущей болью, и говорить: не хочу, значит обмануть самого себя.

– Ну, тогда спешить тебе ни к чему, правильно? Прошка, – окликнул он кучера, – заверни к закусочной.

– Слушаю-с, барин, – отозвался кучер, до сих пор ещё не оправившийся от удивления.

Ефремушка, почувствовал, как карета свернула, но не видя через занавески, прикрывающие оконца, ничего не понимал. Происходило же многое, что в корне бесповоротно изменяло его дальнейшую жизнь.

Когда переступили порог заведения, в нос Ефремушки ударил аромат вкуснейших блюд, вкус которых ударил в нос и защекотал желудок, как и в те дни, когда он проходил мимо харчёвен и закусочных, да и даже мимо жилых домов, где готовили обед или ужин. Кроме печёной в костре картошки или украденной, иной раз выловленной рыбки, разве что другое он знал в своей жизни. Барин, а он это понял уже несмотря на малолетний возраст, заказал первостатейный обед, да и подавали им не чета другим. Уже приступив к трапезе, граф, видя его аппетит, с каким он уплетал за обе щеки, не удержался от вопроса, настолько ему занятным показался малец:

– Отец с матерью, поди, осерчают, узнав, что ты потерялся?

– А у меня их нету, – не переставая жевать, с полным ртом ответил Ефремушка. Ему и в голову не пришло с какой целью расспрашивает его барин.

– Да как сие может быть? – заинтересовался граф. – И где же они?

– Кто их разберёт? Мамку я почти не помню, а тятю совсем не знаю, был он или его и не было…

– А ко мне в дворовые не желаешь? – смекнул граф, видя живость пацанёнка, способного на лету принимать решения и за словом в карман не лезущего.

– Я и сам ещё не знаю, чего хочу, – ответил Ефремушка, до которого дошёл смысл слов, к чему клонит граф. В этом была вся правда.

– Как тебя звать-то, малец? – спросил Апраксин.

– Ефремушкой кличут, – вполне серьёзным тоном ответил пацанёнок на вопрос, поставленный прямо и, не имеющий других ответов. Хотя, графа едва ли интересовало, как его на самом деле зовут.

– Ефремушка, так Ефремушка. Так как насчёт предложения у меня обитать. Кров, пищу обеспечу, а требуется немногое: изредка меня и гостей развлекать. Сойдёт?

Предложение, перед которым трудно было бы устоять взрослому человеку, поставило пацана в тупик. Доселе он сам себе был предоставлен, хотя иной раз и приходилось выполнять поручения старшего, а тут заманчивое предложение… Ефремушка, конечно же, понял к чему клонит барин, да и доводилось ему видеть дворовых, но и дармовая еда привлекала.

– А шибко гонять не будешь? – с взрослой осведомлённостью посмотрел он на барина, который так и не притронулся ни к одному блюду. Ему было интересно наблюдать за этим смышлёным мальчишкой, как он, будучи даже голодным, не набросился на еду. Да и с виду пригожий, граф с ожиданием смотрел на него.

– Ну, это как себя проявишь, – лукаво ухмыльнулся граф, довольный, что заинтересовал Ефремушку. Своих детей у графа Апраксина не было, а потешить душу дитём хотелось, и чем-то засел ему в душу Ефремушка. Может быть тем, что граф сам ещё был молод, и душа требовала широты русской, а проявить, чтобы душа радовалась, никак не получалось.

– Дяденька, при условии, что при первом требовании, меня отпустить, я согласен, – наконец вымолвил Ефремушка.

– Какие о том могут быть разговоры. Слово скажешь и свободен, на все четыре стороны, – ответил граф, как если бы перед ним сидел взрослый человек, заранее уверенный, что ещё не нашёлся охочий променять жизнь при дворе, пусть даже в качестве прислуги, на вольные хлеба и ночлег под открытым небом.

– И всё же подумать хотя бы я могу? – набивая себе цену, в ответ задал вопрос Ефремушка.

В тот вечер, впервые Ефремушка ночевал без всякого страха быть разбуженным другой когортой малолетней шпаны, также промышляющей на улице, или же быть избитым. Всё это вкупе вселяло надежду на благоприятную жизнь. Апраксин мог бы его спровадить в дом призрения за беспризорными, что появились в столице, но что-то да удержало от этого шага. Он и сам пока не мог объяснить побудительной причины. И день за днём, потекла жизнь в графском дворе, пусть даже среди челяди, но граф его как-то незаметно для Ефремушки, приблизил к себе.

Глава 5

Жизнь при дворе – если не считать придирки ровесников, детворы прислуги, которых Ефремушка ничуть не побаивался, сказывалась жизнь на улице – была ровно сказка. Тем паче, граф, не выражая в открытую, симпатизировал к нему. Сам, имевший хорошее и крепкое здоровье, граф решил им тоже заняться, благо времени было вдосталь.