Вера и рыцарь ее сердца. Книга четвертая. Жизнь без десерта

Глава 1

К закату дня мороз крепчал и подгонял хозяйку добротного особняка быстрее кидать мокрое бельё из тазика на натянутые верёвки. Мокрое бельё тут же коробилось, и вода, стекающая с постиранных рубашек и штанов, моментально превращалась в причудливые сосульки. Ветер нехотя раскачивал бельевые верёвки, за высоким забором сгущались сумерки, и над таёжной деревней стояла трескучая тишина.

Зимний субботний вечер скоротечен, как ни старайся его задержать, быстро управляясь по хозяйству, он безропотно покоряется ночи.

Закончив стирку, Вера вышла из бани, потянулась, осмотрелась и вновь принялась за дела. Теперь она бегала по всему двору то с вёдрами воды, то с бадьёй распаренного зерна, то с охапкой дров на руках, при этом ловко огибала высокие сугробы. Хотя её одежда хранила городскую принадлежность – вельветовые штаны ярко-зелёного цвета, драповый берет, припорошенный соломенной крошкой, синяя импортная куртка, подвязанная по талии шпагатом, – но в сноровке управляться по хозяйству эта ладная женщина не уступала деревенским.

Напоследок Вера протащила корыто с коровьими лепёшками сначала по двору, потом через узкий проход между баней и туалетом, за которыми открывалось заснеженное картофельное поле, чтобы вывалить свежайший коровий навоз из корыта на мерцающий синевой снег, как удобрение под будущий урожай. Затем с пустым корытом и с песней «Ой, мороз, мороз, не морозь меня… не морозь меня, моего коня…» отправилась в сарай, где зимовали корова, бычок, свиньи, курицы и две овечки.

Двор, огороженный забором и деревянными пристройками, освещала тусклая лампочка над крышей крыльца. Протоптанные во дворе дорожки с высоты птичьего полёта, могли показаться звериными тропами, веером расходящимися от дома, сделанного из прокопчённого бруса, и каждая тропинка имела свой пункт назначения.

Самые протоптанные дорожки вели к стайке, бане и колодцу, а заснеженные и извилистые – к туалету и гаражу, зато от крыльца к высоким воротам можно было дойти по тротуару, состоящему из двух широких досок. Тротуар, гордость хозяйки, каждое утро очищался от снега метлой, он проходил в метре от стены дома, имел форму прямого угла, и по нему ходить даже в слякотную погоду было большим удовольствием.

От крыльца к деревянному навесу пролегла прямая, хорошо утрамбованная, дорожка, по бокам которой высились высокие сугробы. Под этим навесом стояла нескладно сложенная поленница, а перед поленницей – чурка с топором-кувалдой в кривом распиле.

С западной стороны дровяной навес подпирался стайкой, а с восточной – почерневшей от времени баней.

Баня и стайки были срублены из брёвен и имели такой старообрядческий вид, что вызывали у Веры необъяснимую тоску по царскому времени. Как в бане, так и в стайке имелись оконца. Если оконце в стайке, где выкармливались свиньи, выходило на картофельное поле, чтобы через него выкидывать свиной навоз на огород, то оконце в бане глядело на внутренний двор, чтобы парящемуся было видно крыльцо дома, и под банным окном высился большой сугроб, где пряталась собачья будка.

В метре от бани примостился дощатый туалет, который одним боком навалился на гараж, построенный Вериным папой для машины, но машины там не было, машина стояла в центре двора, заваленная снегом, – в ней кошка по весне выпестовала своё потомство. Туалет был сколочен из досок рабочими больницы, в нём Верин папа соорудил самодельный унитаз, украшением которого была цветная фабричная крышка. Хорошая вентиляция нужника достигалась дверными щёлочками, через которые проглядывался весь двор.

С восточной стороны двор был огорожен забором, который подпирала поленница, а с западной стороны – сараем для коровы и штакетником с калиткой, ведущей на огород. С улицы, если две глубокие колеи от широких колёс совхозной техники можно было назвать улицей, парадный фасад дома украшали тонкая берёзка в заснеженном палисаднике, два окна, которые по вечерам светились красными атласными шторами, и царские ворота, изнутри запирающиеся на деревянный засов.

Начиная от гаража, где хранилось зерно, до ворот протянулась вдоль забора кривобокая поленница, а перед ней посередине стоял колодезный домик, к нему можно было пройти от тротуара по узкой обледенелой тропке.

В новогодние морозы вода в колодце за ночь покрывалась ледяной коркой, чтобы её разбить, Вера бросала ведро, набитое камнями, – лёд трескался, а потом она быстро черпала воду, самоотверженно крутя ручку барабана, которая так и норовила выскользнуть из рук.

К стайке и сараю, где зимовали корова, телёнок и куры, вела тропинка от крыльца налево, между ними был проход на летний выгон, и это всё находилось под высокой крышей, где с осени сушилось сено. От сарая к дому был склочен ее высокий заборчик, отделяющий двор от огорода, он был завален снегом, а со стороны улицы огород хорошо просматривался через штакетник. Урожаем овощей гордиться Вера не могла, зато георгины у неё вырастали на славу, и редкие прохожие любовались цветами до начала заморозков.

Этот врачебный дом был выстроен на высоком берегу сибирской речушки, за которой начиналась тайга, где жили дикие звери и болотные духи. В этом добротном доме, в таежной сибирской деревне Андрюшино, уже три года жила Вера.

***

Вера любила субботу, особенно когда все дела по хозяйству завершались и для неё наступал субботний отдых – предвестник долгожданного покоя воскресного утра.

Как это замечательно – просыпаться в воскресенье от шёпота детворы и от желания готовить им завтрак! Зимой корову доить не надо, пока она в запуске, а вся домашняя скотина уже с субботнего вечера была вдоволь напоена и накормлена, поэтому не имела права тревожить покой хозяйки по выходным дням.

Как заслуженную награду воспринимала Вера свою очередь идти в баню.

Парилась в бане Вера всегда в своё удовольствие. За целую неделю это было то короткое время, когда у неё появлялась возможность припомнить свою принадлежность к женскому полу, которая уже представлялась ей прогоревшими углями, тлеют себе потихоньку, но жара не дают. Женщина давно отучилась себя жалеть, потому что для жалости к себе уже не было сил. Теперь её верными спутниками по жизни были усталость и одиночество.

Что толку жаловаться, когда нет рядом утешителя? Да и какие могут быть сентиментальные переживания в бане, когда мыться Вере приходилось самой последней из семьи и зачастую за полночь, в то время, как чистые и выпаренные ребятишки ждали её возвращения сидя за кухонным столом. По семейной традиции, после бани полагались или беляши, или манная каша.

Пока детвора ожидала прихода мамы из бани, Катя по праву старшей пугала малышей рассказами про банницу, которая в полночь выбиралась из-под скамейки в парной для охоты, чтобы затащить несчастного ребёнка под лежанку, где чернела вода, а зимой – лёд. Слушая старшую сестру, Таня с Витей и слова не могли сказать от страха и гордились своей мамой, которую боялась не только банница, но и вся деревенская детвора.

Хотя в тот морозный день в бане было не так жарко, как обычно, Вера довольствовалась и тем теплом, которые давали остывшие угли. Она нещадно била себя берёзовым веником, вбивая последний жар в тело, чтобы согреться на всю неделю вперёд.

Надо сказать, что в бане ей часто припоминался разговор с одной весёлой вдовой.

Болела вдова редко, но на приём к Вере ходила регулярно. Жаловалась эта славная татарочка не столько на свои болячки, сколько на вдовью участь.

«Ох, Вера Владимировна, однако досталось мне горя-то полные кошёлки. Детей-то я, однако, одна, без мужа, ро́стила, а где они теперяча? В город подались, однако, большими людьми стали. Я-то и не горюю, я баньку себе протоплю, жаркую-прежаркую, на верхнюю полку заберуся и хлястаю себя веником, однако, между бёдрами по одному срамному месту, чтобы не зудело и мужика не просило. Всяку таку дурь из себя выколачиваю, чтоб не донимала».

Этот совет одинокой вдовы и Вере пригодился. Она опять плеснула из ковшика воду в духовку, угли ворчливо зашипели, и горячий пар нехотя поднялся к прокопчённому потолку. Отхлестав себя с оттяжкой, женщина с жалостью посмотрела на самодельный веник, который уже потерял листву и превратился в метёлку из прутьев.

Когда все субботние традиции были соблюдены и сытые дети лежали по койкам, Вера опять вышла на крыльцо. Зная свою врождённую рассеянность, она выработала привычку уходить на ночной покой задом наперёд, чтобы перед сном самой убедиться, что во дворе всё в должном порядке.

Ну вот, как всегда, она забыла выключить свет в бане.

В длинной ночной сорочке, с наброшенной на плечи фуфайкой и в домашних тапочках на босу ногу Вера пробежалась в баню, вывернула лампочку под потолком и поспешила обратно, но у самого крыльца она вдруг остановилась и шагнула шага три назад, чтобы разглядеть лучше ночное небо, закрытое с четырёх сторон домом, высоким забором и дворовыми постройками. Пусть у неё тяжелели от инея ресницы, пусть мороз холодил пальцы ног, но разогретая баней кровь ещё гудела в её теле.

Женщина стояла посреди снежной тропы, между крыльцом и баней, в надежде, что мороз остудит постыдное желание быть любимой мужчиной, которого не было рядом. Но напрасно. Над ней в кромешной тьме тихо блистали звёзды, такие же одинокие, как и она.

– Интересно, какой я вижусь звёздам? Несчастной женщиной? Ломовой лошадью? Скорее всего состарившейся Золушкой, у которой не было доброй феи.

Мороз пробирался уже к сердцу, которое давно перестало мечтать о возвышенном. О какой романтике можно было говорить, если даже Деда Мороза она бы с радостью обогрела в своей постели.

Вера ещё раз пристальнее всмотрелась ввысь и, опустив взгляд, решительно отправилась обратно, в баню. На ощупь стащив со скамейки тёплое байковое одеяльце, она вновь вышла на мороз, расстелила его посередине снежной тропы между домом и баней, грузно опустилась на одеяло коленями и замерла. Через какое-то время в морозной тишине послышался её страстный шёпот.

– Бог на небесах… мне стыдно просить, но… дай мне, пожалуйста… встретить моего мужчину.

Произнести эту просьбу было трудно, но слова уже сорвались с уст, и никто не устыдил Веру за неприглядную откровенность. Видимо, все: ночь, звёзды и золотой месяц, показавшийся над тайгой, – равнодушны к таким падшим женщинам, как она. А бог? А бог тем более!

– Господь, ты прости меня за мою просьбу. Я ведь знаю, что ты меня слышишь. Знаю, что не всё хорошо, что я хочу ,.. но как мне вытерпеть ещё одну ночь в одиночестве?

Опять тишина, бесчувственная тьма и злое небо.

Вера немного помолчала, оглядываясь вокруг себя. Ни одна звёздочка с высоты не упала, ни одна ветка не хрустнула. Знамений не было, что она услышана. Вздохнув, женщина поднялась с колен и, дрожа от холода, быстро вошла в дом, где её ждали мягкая постель, тепло от печи и спящие дети. Уходя в дом, она не заметила, как ей вслед помрачнела и без того чёрная ночь.

***

Как было Вере в тот вечер знать, что за тысячи километров от её дома в тот час смотрел в темнеющие сумерки тот единственный мужчина, кому она предназначена судьбой. Сердце Ронни не ёкнуло от зова женщины, тоскующей по нему из далёкой Сибири, таким слухом оно не обладало. Впервые за долгие годы повзрослевший Де Гроте чувствовал себя свободным человеком, брачные оковы рухнули, хотя в такое досрочное освобождение было трудно поверить, поэтому он просто наслаждался жизнью, как голодный человек на пиру, и даже намёк на повторную женитьбу воспринимался им как проклятие.

Да, для этих двоих рассвет ещё не наступил.

***

Сытые дети уже видели десятые сны, Вера ещё немного покрутилась на кухне, задвинула задвижки в печи, чтобы тепло не уходило в тайгу, и, довольная собой, улеглась в кровать с книгой в руках. Эта книга, которую ей принесла соседка, учительница математики, что поселилась с семьёй за оврагом, называлась просто и страшно: «Диагностика кармы». Конечно, Вера знала о карме, но то, что было написано в этой книге, приводило её в ужас. Получалось, что человек родился на свет, что быть проклятым уже с младенчества, если не за свои грехи, то за грехи его прародителей. Как прикажете людям жить, если каждое необдуманное слово, мысль или желание – как пистолет к виску, и не только к своему… а в результате – вымирание рода. Как хорошо, что раньше она этого не знала, а то бы перешла в общество врождённых глухонемых и слепых!

Автор этой книги явно гордился тем, что озадачил читателей кармическими проблемами. Для своей книги он черпал информацию из недосягаемых для обычного человека сфер духовной жизни самой вселенной. Он помогал людям освободиться от порчи, а сам при этом то слеп, то болел, то травмировался в несчастных случаях.

После прочтения первой книги жизнь представилась Вере неизбежным хождением над огненной пропастью по острию кинжала, где один неверный шаг чреват смертью в мучениях.

Во второй книге читатель предупреждался, что скорая гибель человечества предрешена, ибо каждое греховное помышление или затаённая обида человека отравляет не только его карму, но и карму вселенной. Самое страшное заключалось в том, что сойти с этого острия безупречной жизни можно только посмертно.

Вот и сейчас, когда дети спали в детской комнате, накормленная скотина – в сараях, а фамильный пёс Пират – в будке под снегом, Вера решила серьёзно заняться очищением своей кармы, в ночь на воскресенье можно позволить себе и побездельничать.

Возле кровати на столе горела настольная лампа под розовым абажуром, а женщина нежилась под пуховым одеялом и готовилась вновь прожить обиды, которые накопились в её жизни, и их простить, чтобы избавиться от проклятий кармы. Такого опыта прощения прошлых обид у Веры ещё не было, а у автора книги был.

За окном трещал мороз, в печи шебуршились красные угли, а на кухне из рукомойника редкие капли падали в тазик, отбивая ночное время. Розовый свет настольной лампы освещал вход в прошлую жизнь.

Как это было? Кого ей надо простить? Сколько прошло с тех пор лет, когда она была замужем, жила в городской квартире и готовилась стать вдовою? Три года пролетели, словно скатилась по щеке слеза…

***

Шантюбе. Ночь. Вера сидела в кресле, рассматривала старые фотографии из семейного альбома в предчувствии несчастья и готовила себя к трауру по погибшему мужу. Рассматривая фотографии из семейной жизни, она разговаривала сама с собой.

– На этом фото Женя был изрядно пьян, а здесь он выглядит таким благородным, видимо, порода у него всё-таки княжеская, хотя и пьющая. Вот на этой фотографии Женя счастливый отец.

Дзинь-дзинь!

Резкий звонок в дверь нарушил предрассветную тишину. Испуга не было, только сердце зашлось от предчувствия горя. Пришла беда – отворяй ворота.

«Женя бы открыл своим ключом, значит, это у двери милиционеры!» – промелькнула мысль, но на пороге стояли не люди в милицейских погонах, а два израненных мужика, в разорванных одеждах, перепачканных кровью. В одном из них женщина с трудом узнала мужа, у него один глаз заплыл, губа была рассечена и под носом запеклась кровь. Женя поддерживал незнакомого окровавленного человека в полуобморочном состоянии. Вера без слов помогла мужу дотащить раненого до дивана и положить его на подушку.

– Что, сука, рот раззявила? Лечи давай моего друга, а не то… Что же ты, Верка, лыбишься? Давай делай, что тебе говорят! Чтоб мой друг к вечеру на ногах домой ушёл. Слушай, ты, супруга долбаная, брысь, мне в туалет надо.

В первый момент Вера не могла двигаться, реальность происходящего ускользала от понимания. Как так случилось, что в её доме умирает незнакомый мужчина, муж отмывает руки от крови, а она стоит как вкопанная. Перед её взором возникли прекрасная Татьяна и её супруг-душегуб.

Воспользовавшись тем, что муж ушёл, Вера низко наклонилась над умирающим гостем и тихо спросила:

– Что случилось?

– Поворот… перевернулись… кювет. Мне плохо…

– Вы хотите жить?

Мужчина застонал и чуть заметно кивнул головой.

– У вас тяжёлая травма головы. Возможен перелом основания черепа и налицо явные признаки кровоизлияния в мозг. Только в больнице вас могут спасти. У нас дома вы определённо умрёте, я не смогу оказать вам помощь. Не слушайте мужа, требуйте вызова скорой помощи.

Когда в комнату вернулся Женя, раненый мужчина попросил увезти его в больницу, пообещав не обращаться в суд. Вскоре незнакомца с травмой головы унесли на носилках из квартиры, а Женя повалился на диван и …уснул.

Вера стояла у балкона, глядела на спящего мужа и пыталась побороть отвращение к нему. Вот тогда в её душе родилось твёрдое решение, исполнение которого не нуждалось в каких-либо условиях.

Тут из детской спальной комнаты осторожно выглянула Римма. Она с недоумением посмотрела на дочь, а в сторону дивана даже взглянуть боялась. В тот момент она ещё не понимала, что произошло в доме этой ночью, но чувствовала сердцем, что в нём уже давно творилось неладное. Вера взяла её за руку, повела на кухню, усадила на стул и рассказала о том, как жила последние годы и как решила изменить свою семью.

– Ну зачем ты скрывала от нас с папой этот ужас, ты ведь наша дочь! К чему привело твоё молчание? Мы бы с папой нашли способ, как помочь тебе. Ты могла бы пожить у нас, а мы бы приняли меры…

Вера открыла дверцу холодильника и стала накрывать стол к завтраку. Она думала, как ответить маме так, чтобы не обидеть её. Невзначай увидела своё отражение в кипящем никелированном чайнике и осталась им недовольна.

Римма же, отпив глоток утреннего чая, опять настойчиво повторила вопрос:

– Разве то, что ты скрывала от нас свои несчастья, тебе помогло? Ведь с проблемой трудно справиться в одиночку, а вместе мы и горы своротим! Мы с папой любим тебя и внуков и в обиду не дадим. Зачем нужно было создавать этот камуфляж семейного благополучия?

– Затем, мама, что это я сама выбрала Женю мужем. Я любила его как могла, имела семью, родила детей, хотя всё случилось совсем иначе, чем я ожидала. Я дорожу своим правом ошибаться, потому и расплачиваться за свои ошибки должна сама. Понимаешь, мне не надо чужого счастья, скроенного по чужим меркам и снятого с чужого плеча. Зато теперь я поняла, что больше так жить я не стану.

Вера подлила себе чаю, сделала бутерброды для себя и мамы и решительно поменяла тему разговора. Зачем толочь воду в ступе, когда назад хода уже нет.

– Мама, я не откажусь от вашей помощи в моём трудоустройстве. Я вас очень прошу узнать, нет ли в пригородах Караганды места для педиатра с предоставлением жилья.

– А в Караганде тебе что, плохо будет?

– Я бы хотела жить в селе, чтобы иметь своё хозяйство. В городе трёх детей мне одной не прокормить. Что мне на Женю обижаться, он отец моих детей, но он сам не мой ребёнок, пусть отвечает сам за себя! Как мне на него обижаться, ведь он их отец?! Жалко детей, теперь им придётся расти без него. Моё решение уйти от мужа твердо и обжалованию не подлежит. Так и скажи это папе, чтобы он даже не пытался давить на жалость!

– А Женя об этом знает?

Две женщины разом прислушались к мужскому храпу, доносившемуся на кухню из зала.

– Ещё нет. Я ему скажу это сама, когда вы уедете домой, а пока мне нужно собираться на работу. Сегодня я подам заявление на увольнение. Мама, вы присмотрите за детьми, пока я не вернусь?

– Вера, ты что, меня хочешь оставить одну? Одну с этим пьяным мужиком?

Римме стало не по себе, она ещё никогда не оставалась с бандитом под одной крышей, но пришлось поверить дочери, что теперь Женя не проснётся до вечера, а вечером того же дня она уехала домой, где ждал её верный муж Володя.

Через неделю Римма нашла для дочери место педиатра в участковой больнице посёлка Мирный, а папа отправил в Шантюбе грузовик, хотя в душе ещё надеялся, что та всё-таки одумается.

Когда Вера, посмотрев в окно своей благоустроенной квартиры, увидела многотонный грузовик, то от страха перед переменами у неё подкосились колени, но принятое уже решение имело силу закона, по которому она разрывала брачные отношения с мужем, а тот ещё думал, что она блефует.

***

Больше всего на свете Женя был рад тому, что пассажир выжил и не написал заявление в милицию, поэтому он пропустил слова Веры о разводе мимо ушей, и только тогда, когда увидел запакованные детскими вещами чемоданы, потребовал объяснений.

– Женя, какие тебе нужны объяснения? Я не терплю, когда меня называют тварью и сукой.

– И почему ты об этом молчала?

– Потому что ты и сам должен был знать, что я не выношу грубость, и унижать себя больше не позволю!

– Хорошо, будет исполнено!

– Перестань паясничать, я не подзаборная женщина и не твоя половая тряпка. Я была твоей женой и долгие годы пыталась стать тебе опорой, но я устала, сломалась изнутри, и теперь я не твоя жена. Я ухожу, оставляю тебе квартиру, дачу и гараж, а детей беру с собой.

Он слышал эти слова и как будто не слышал.

– Вера, это что за новости такие? Это по какому такому праву? У меня и так голова раскалывается, а тут ещё ты со своими причудами.

– Выпей аспирина. Напомню, что днями за мной приедет машина, а если не приедет, то я всё равно уйду от тебя, уйду куда глаза глядят. Лучше помоги мне складывать вещи и запаковывать чемоданы. Я уже уволилась с работы.

– Слушай, не дури! С чего ты так расхорохорилась! Забыла, что молчание золото? Я муж тебе, мы находимся в браке! Разве я не приношу тебе деньги, разве не кручусь юлой вокруг твоей юбки?

– Извини, но теперь крутиться будешь под другой юбкой, а мой поезд уже отошёл. Зачем жить нам вместе, как надоевшие друг другу знакомые?

– Что, это мы-то знакомые? Это ты сама забыла дорогу на мой диван! Верка, ты же знаешь, как я тебя люблю! Иди ко мне.

– Сегодня приголубишь, а завтра выставишь за дверь. Это мы уже проходили, учёные.

Женя стоял у окна, приглаживая усы пшеничного цвета, и смотрел, как Вера укладывает в картонные ящики зимние вещи детей. За окном осень радовала пригожим деньком, ещё не веря приходу зимы, а мужчина никак не мог прийти в себя, он взял тайм-аут, как это делает проигравшая матч команда перед самым финишем.

Квартира быстро преобразилась в перевалочную базу, отваренные пельмени дымились на столе, когда пришли дети. В тот вечер семья ужинала вместе, дети радовались, что их мама больше не плакала, только папа угрюмо молчал. Уже перед сном Вера сама обратилась к Жене, сидящему на балконе.

– Единственное, о чём я жалею, что мой отъезд станет для тебя поводом напиться в очередной раз. Может быть, другая женщина и сможет отвадить тебя от водки, а я сдаюсь.

– Другой женщины не было и не будет. Ты подумала о детях?

– Конечно, я подумала о них, но я не могу больше быть для них ширмой, за которой ты ведёшь себя как отъявленный грубиян, пропивающий свой рассудок. Я всегда гордилась своим отцом и не хочу, чтобы кто-нибудь из детей тебя возненавидел. Пусть они запомнят тебя такого, какой ты был в этот вечер, и пусть во всём винят меня – так им будет легче перенести наш развод.

На следующий день Женя взял недельный отпуск. Он окружал Веру заботой и вниманием, помогал запаковывать чемоданы и каждый вечер объяснялся ей в любви, но через три дня… настал час прощания, когда к их дому подкатил грузовик с карагандинскими номерами.

Самым трудным моментом для обоих был вынос из дома первого чемодана, а потом работа пошла как по маслу, и Вера и оглянуться не успела, как грузовик с её пожитками уже мчался по казахской степи в неизвестное будущее, а Женя остался в её прошлом, один в квартире, где в зале стоял старый диван, в углу – телевизор, а на кухне имелась необходимая кухонная утварь на одну персону. Вера хотела уехать налегке, а мебель оставить мужу, но такого безрассудства не позволила ей мама. Машиной в гараже, квартирой на пятом этаже и дачей покупала Вера свою свободу, освобождая себя от супружеских клятв.

***

В доме было так тихо, что стук часов казался ударами по наковальне. Вера открыла глаза, словно хотела убедиться, что это время давно прошло. В своём решении стать одинокой матерью она никого не винила, поэтому прощать было ей тоже некого.

Лежать на спине мешала нудная боль в тазобедренном суставе. Немного покрутившись под одеялом, она прислушалась к треску дров в печи и вновь продолжила работу над кармой.

Что было потом?

***

В совхоз «Мирный» Вера приехала под осень.

Руководство совхоза предоставило ей жильё – двухэтажный дом с приусадебным участком, из которого никак не могла выехать в Германию семья уволившегося участкового педиатра. Поэтому Вере пришлось временно расквартироваться в детском отделении поселковой больницы, а детей она отправила под присмотр родителей в Караганду.