Маврушины сказки: истории, вдохновленные жизнью

©Мавридика де Монбазон.

© ООО «Издательство АСТ»

Деточка

Виктор приехал из рейса позже обычного. Жена Тамара заждалась благоверного и уже начала думать, не случилось ли чего в дороге. Колька, сынок, весь изнылся: где папка да где папка.

Наконец-то две большие желтые фары осветили двор Ивановых, приехал.

– Папка? Папка! Ура, папка приехал. – Колька соскочил с печки и, прыгая на одной ноге, пытался попасть в валенок, натягивая на ходу пальтишко.

– Куда, куда собрался, сумасшедший. Холод такой, да и ночь на дворе, иди на печку, сейчас отец зайдет.

Колька обиделся, надул губы и собрался зареветь.

– А ну не реви, кому говорю, – заругалась мать, – сказала, сейчас отец зайдет.

Виктор все не заходил.

– Да что он там, – запереживала Тамара, – пьяный, что ли. А ну, Колька, сиди дома, я сейчас сама пойду посмотрю.

– Мамка, я боюсь, – заныл Колька.

– Какого черта ты испужался? Боится он, сиди, кому сказала.

Пока накидывала Тамара фуфайку на плечи да переругивалась с Колькой, дверь в избу отворилась, и в комнату незамедлительно вползли клубы пара: в этих-то клубах и ввалился вовнутрь Виктор, да не один.

У порога стояла молоденькая девчонка, лет восемнадцати, не больше, закутанная в шаль: куцее коричневое пальтишко с черным цигейковым воротом, огромные серые глаза на пол лица, на лбу светлые завитки волос.

– Проходи, проходи, Евдокия. Тома, помоги гостье раздеться.

Тамара, ничего не понимая, помогла девчонке снять пальто.

Девчонка оказалась глубоко беременная. Переваливаясь тяжело, словно жирная осенняя утка перед забоем, Евдокия прошла к столу, села, сложив на коленях тонкие, словно куриные лапки, озябшие руки.

Колька боязливо выглядывал с печки.

– А где это у меня сын, а? Николай, ты чего там, а ну иди… Чего папка привез, – Виктор стащил с печи упирающегося Кольку и высоко поднял его, к самому потолку, – а ты, мать, пока еды нам приготовь, ну что мы, голодом сидеть будем.

Уже поздно вечером, когда Кольку сморил сон, слышал он, как что-то бубнил отец, выкрикивала приглушенно мать, с чем-то не соглашаясь, и тихонько всхлипывала гостья.

Утром вся деревня знала, что Виктор Остапов привез свою младшую беременную сестру.

– Мужик бросил, матери с отцом у них давно нет, куда ее девать, куклу такую, – рассказывает в полутьме коровника Тамара своим товаркам.

– А что-то ты раньше не говорила, что у Виктора твово кто-то из сродников есть, вроде ты говорила, что сирота.

– А что, если нет родителей, то не сирота?

– Ну а сестра-то откель взялась?

– В детском доме воспитывалась, что еще тебе рассказать, Акулина? Может, как с мужем любимся?

– Да иди ты, Томка, как есть дурная!

Вскоре Евдокия, Колькина тетка, надумала рожать, увез ее папка в больницу в район, а вскорости появилась у Кольки сестра маленькая, Манечка.

А Евдокия не вернулась.

– Померла, – бросила коротко мать Кольке и дала затрещину, чтобы не путался под ногами.

Манечка была маленькая, красненькая, ну кукленочек прямо. Видел Колька, у Светки-соседки пупс Антошка, так он больше Мани будет. Ха, что там пупс, у Кольки теперь своя кукла есть, живая.

– Я не знаю, Виктор, что хочешь делай, мне она здесь не нужна.

– Да ты что? Ты что? Тома? Дите же живое, кровь…

– Ничего не знаю, я тебе свое слово сказала. Девай куда хочешь.

– Да что же ты за баба такая, приняла поначалу… Куды мне ее? В детский дом али в пролубь?

– А по мне, так без разницы.

– Не надо Манечку в детский дом, и в плолубь не надо, – закричал Колька, – мама, мамочка, оставь Манечку, я сам, я сам буду за ней ходить. Я помогать буду, оставь.

– Иди, помощник, без тебя тошно, – замахнулась мать. Но Колька, вцепившись в подол ее юбки, кричал благим матом и просил оставить маленькую сестричку.

Виктор молча сидел, опустив голову.

– А-а-а-а, да черт с вами, делайте что хотите.

Тома развернулась и вышла в сенки.

Коля подошел к Манечке, которая сладко спала в казенных пеленках и не знала, что решается ее судьба, присел рядом и начал тихонечко что-то шептать, называя то солнышком, то деточкой.

Спал Колька плохо, все ему казалось, что мать выкинет его деточку, так звал он Маню, в прорубь.

– Да спи ты, окаянный, ничего я не сделаю с твоей Маней, – шипит мамка на Кольку, а тот таращит глазенки, смотрит на мать подозрительно, боится, утопит мамка Манечку.

– Ой, бабы, умора, никуда от девчонки не отходит, деточкой зовет!

– Вот помощник у тебя, Тамара.

– Да не говорите. Я поначалу растерялась, а потом так привыкла к девчонке, уже сама никому не отдам. Кольке на следующий год в школу, так няньку думаю нанимать…

Так и жили.

Виктор работает на машине. Тома доит коров, а Колька с Маней растут.

Бежит Коля из школы, расставляет руки пошире, ловит ковыляющую на тоненьких ножках свою деточку, Манечку.

Ее и мальчишки с девчонками соседние, все деточкой звали.

Так и выросла девчонка.

Коля в армию сходил, уж как Маня убивалась, как ревела.

– Он ее, почитай, и вырастил, за отца и мать был, – судачат бабы, – Томка-то, она грубоватая, а Виктор вовсе нелюдим. Буркнет что, пройдет, ни поболтает, ничего, а дети совсем другие.

Дождалась деточка своего братца из армии. Походил месяц, покуражился, на работу шофером устроился, девку привел в дом, все смотрел, одобрит ли деточка?

Одобрила, понравилась невестка будущая.

Женился Виктор, вскорости и деточка подросла, да красавица такая стала.

В город поехала учиться, а все первым делом, как приедет, к братцу изначально зайдет, а потом уже домой.

Манечка знала, что она племянница отцу с матерью, от нее и не скрывали, чтобы потом горько не было, любили обоих одинаково. Не было у Мани тяжелых воспоминаний, ей даже кажется иногда, что мамка ее больше, чем Кольку любит: деточка да деточка.

Девчонка все же, что уж там.

Отучилась Маня, в деревню вернулась врачом.

Жених хороший нашелся, замуж вышла, деток нарожала.

Старики уже родители, пришло время Виктору уйти, Тома сдала сильно. Манечка к себе матушку забрала, хоть та и противилась.

Спит так однажды, слышит, вроде зовет кто? Точно, мама.

– Что ты, мамочка? Пить? Болит что?

– Сядь, сядь, деточка, – просит Тома.

– Да, да, конечно.

– Прости ты меня, Манечка.

– Да за что же, мамушка? Ты чего?

– За все прости, не хотела я тебя, в детский дом сдать хотела…

– Мамочка, да ты что, милая? Ну неужели ты думаешь, я не понимаю, это папе племянница, а тебе, по сути, чужого ребенка принесли. Я не держу на тебя зла, и прощения просить тебе не за что…

– Не племянница ты отцу была, дочь ты его…

– Ка-а-ак, мама…

– Да так, деточка.

Уж где он с этой Евдокией снюхался, с матерью твоей, не знаю. Да только видно долго крутил любовь-то, что ты появилась на свет, выгнал ее дед твой, сказал отцу-то нашему, чтобы забирал, мол, а не то заявление напишет.

Вот и привез тогда папка мать твою, во всем признался.

Всем сказали, что сестра его младшая. А она такая домовитая, все помогала, за Николаем смотрела, а потом увез ее рожать, и не вернулась она…

– Мамочка… и ты приняла любовницу мужа?

– Приняла, деточка, приняла. А куда ее? У нее же пузо на нос лезло, там же дите было, а мне как? Сына сиротить из-за того, что папашка его с соблазном не справился? А может, это так задумано было, я ведь доченьку хотела, ох как хотела, вот ты и появилась…

– Кем задумано?

– Богом…

– Мамочка, какая ты… всю жизнь за могилкой ухаживала…

– Деточка, это не ее… Это девушки одной, сиротки, зовут так же, как и мать твою. А твоя… она живая, видно, моложе меня лет на десять…

– Как?

– Бросила она тогда тебя, ушла и бросила.

– Мама…

– Ты прости меня, детка, не смогла я тайну эту с собой унести, нечестно по отношению к тебе. У тебя же где-то родственники есть, может, сестры-братья, тетки, дядьки.

– Есть, мамочка, конечно, есть. Коля мой самый лучший брат на свете, как же я мечтала в детстве, чтобы он не двоюродным, а родным братиком был. Ты есть, мамочка моя родная, теть Катя с дядь Витей есть, это мои тетя с дядей, сестра и брат твои, двоюродных и троюродных куча. У меня огромная семья, все это благодаря тебе, мамочка. Не ты меня родила, да ты мне жизнь дала, родная.

– Деточка моя… Деточка…

Немного еще пожила Тома, а как пришло и ее время, ушла спокойно и с улыбкой к Виктору.

Будучи сама в возрасте своей матери, рассказала Манечка, Мария Викторовна, историю своей жизни в кругу большой семьи.

Как одна все девчонки молодые и женщины взвились, расфыркались, как одна сказали, что не смогли бы так, как Тамара.

– Не примеряйте на себя чужие жизненные обстоятельства, смогла-не смогла, – сказала Мария Викторовна, – никто не знает, как может жизнь обернуться, не забывайте, еще и сколько лет назад это все произошло. Кто-то бы не смог, а мама смогла. На что у нее, у милой моей, характер крут был, а смогла…

За что ей низкий поклон…

Батя

– Осень какая стоит, золотая, – шепчет одна старушка другой.

– Да, – соглашается та, – в хорошее время ушел Илья Терентьевич, в хорошее.

Бабушка мелко крестится и смотрит в сторону кучки людей, что тихонько двигаются к автобусу, отдав дань памяти вместе с комком земли.

– Много народа-то, прости господи, пришло.

– Ну дык, Илью то, Терентьевича, все любили.

– Это да. Дети, смотрикася, дети, девчонка-то убивается как.

– Та это внучка, она всегда у деды с бабой была.

Дочь-то вон, седые уже с сыном…

– Петруша, – жена тронула меня за рукав, – как ты, милый?

– Я, я хорошо, Надюша, ты иди, иди в машину, я постою…

– Хорошо, попрощайся.

Я благодарно посмотрел на жену. Сын и дочь, бросив по горсти, тоже пошли к машине, позвав меня с собой, внучата, племянники…

Много народа тебя провожает, отец.

Я стоял и смотрел, как рабочие кидают землю, она падает с глухим стуком, бам… бам… бам…

– Он прожил долгую и хорошую жизнь…

Сестра.

Она подошла и встала рядом.

Мы стояли, сами уже два старика, но еще держались, молодились, как говорила моя бабушка.

Жизнь – очень интересная штука: в молодости мы не прислушиваемся к тому, что нам говорят взрослые, зато, когда их уже нет рядом, мы часто вспоминаем их слова и наказы нам, молодым, жесты, привычки, и в итоге сами становимся на них похожи.

Мы молча прощаемся с человеком, который всю жизнь был рядом, без которого много и не случилось бы вовсе.

– Деда, там неправильно указали дату рождения дедушки Ильи, – тянет меня Никита, любознательный внук от старшего сына.

– Почему? – выныриваю я из глубин памяти.

– Никита, – шепчет жена сына, Любочка, она подошла и укоризненно смотрит на мальчика, – я тебя просила, не приставай к дедушке.

Она пытается забрать мальчика, но тот уперся и показывает пальцем на крест, к которому прикручена фотография бати с годами жизни.

– Мама, мы с тобой в сентябре писали про деда Петю, нам задание давали в школе, я помню какого он года, а дедушка Илья – папа его, он никак не может быть старше на… – мальчик задумался, – на четырнадцать лет.

– На тринадцать, – поправил я внука, – можно я тебе потом расскажу? Ладно?

– Хорошо, – внук кивнул со всей серьезностью взрослого девятилетнего человека, – хорошо.

А я опять окунулся в воспоминания.

Отец ушел от нас, когда мама была беременная сестрой, мне было пять лет.

Я помню, как он уходил, отчетливо. Он забрал большую машину, с красной кабиной и синим кузовом.

– Игрушку-то ребенку оставь.

– Это я покупал, – сухо сказал отец, – мне и решать.

В той семье, куда он уходил, у него тоже был сын, четырехлетний Петр, это я потом, спустя годы узнал, когда отец вдруг решил подружить своих детей.

Да, моего брата по отцу тоже зовут Петр, а может, и звали, мы не общаемся, вот так захотела его любимая женщина, назвать мальчика именем уже имеющегося сына.

Я потом увидел эту машинку, она стояла на шифоньере, в той квартире, где жил отец, я сразу узнал ее – эту МОЮ машинку, потому что на дверце, гвоздиком, я нацарапал букву «П», что значит «Петина».

Мне было тринадцать лет, начался переходной возраст, вот тогда-то в моей, в нашей жизни, и появился батя, а поначалу просто Илья.

Я был против, как же я психовал, швырял вещи, убегал из дома, дерзил матери, ненавидел некогда такую любимую сестру за то, что она ластилась к Илье.

– Выгони его, выгони, – орал я маме в лицо, – зачем ты его приветила?

Мама шла у меня на поводу и говорила Илье, чтобы он больше не приходил. А он все равно шел.

Сестра плакала и просила маму не выгонять Илью, я орал и бесился. Я тогда не понимал, что моя мама еще молодая и что она так устала все тянуть одна, без мужского плеча, я не понимал, прости меня, мама…

Тогда-то и появился отец… Он начал караулить меня у школы на своем оранжевом жигуленке шестой модели с футбольными мячами на заднем сиденье и шторками по бокам.

Мама страдала, а я будто наслаждался этой болью, я уходил демонстративно к отцу, весело махал ему в окно, когда он приезжал за мной, сестру он так и не признал, считал, что мама нагуляла ее.

Я с упрямством барана шел и шел в эту квартиру, называл его папой, а его жену мамой Людой, мне стыдно за того себя, упертого малолетку.

Когда я увидел эту машинку, в душе у меня что-то перевернулось. Наверное, брат тоже что-то там нацарапал или сломал, поэтому ее забрали и поставили на шифоньер, подумал я тогда. У меня мама забрала, когда я нацарапал букву «П», что значит «Петя», то есть я.

Отец поймал мой взгляд и покраснел, он как-то смешался, засуетился. Только спустя время я узнал, почему он решил наладить со мной отношения. Его мать, наша с сестрой бабушка, видимо, из вредности, грозилась, что квартиру отпишет мне в наследство, а большой загородный дом завещает сестре…

Ничего этого не случилось, естественно, но, видимо, чтобы подстраховаться, отец и начал налаживать со мной отношения.

С братом я так и не подружился, он был толстый, вечно недовольный, постоянно что-то жевал и ныл.

Я же был жилистый, маленький, с лысой головой, которую к тому же украшал шрам. Это выстрелил карбид, и кусок банки от дихлофоса, в которой он лежал, воткнулся мне в голову, срезав клочок волос с кожей.

Мы с Пашкой, другом и соратником, прилепили подорожник и побежали шалить дальше.

Я был полной противоположностью моему брату: в свои тринадцать лет дрался как черт, курил втихушку от мамы и подглядывал с пацанами за моющимися в женский день в бане девчонками.

Про подглядывание это громко сказано, конечно, мысленно улыбаюсь я, вспоминая дважды неудачную попытку.

Первый раз, когда пришла моя очередь смотреть, я увидел огромный зад, весь в буграх и рытвинах, и меня чуть не стошнило.

А второй раз мы с Пашкой перепутали дни, и я увидел голый, тощий зад дяди Трофима, нашего соседа, которого я узнал по наколке. Когда он летом пьяный шефствовал по двору в одних семейниках, на голой его пояснице очень хорошо просматривалась часть наколки, голова девушки, вместо волос у которой были змеи, так что зад дяди Трофима я узнал сразу. И больше желания не возникало, но!

Я попробовал, а Петя нет, Петя ныл, сидел и ныл, то у него болела голова, то нога, спина, его рыхлое тело растекалось по дивану или креслу…

При этом он удивительно был похож на меня, но… на надутого, накаченного словно шарик воздухом, меня, а рыхлый и вялый он был, потому что начал уже сдуваться.

Я тоскливо сидел и ел невкусное сухое печенье, когда дома мама состряпала обалденный сметанник, мой любимый.

Но я сидел и давился слабеньким чаем, почти прозрачным, и этим засохшим печеньем.

Брат с ненавистью смотрел на меня и ждал, когда я уйду, чтобы поесть нормальных, свежих, мягких булок, ароматом которых пропахла вся квартира. Да что там квартира, этаж, подъезд, запах вырывался на улицу, и люди поворачивали нос и невольно шли в направлении его источника…

Но меня угощали сухими овсяными печеньями и мутным чаем.

А я, как дурак, шел и шел туда, снова и снова, травил душу этой чертовой машинкой и сидел весь напряженный, как струна, сдерживая огромное желание дать этому Петьке в жирное рыхлое пузо под самый дых так, чтобы рука вошла по локоть в жир.

Мне хотелось месить и месить это жирное тело, это они забрали нашего с сестрой папу, распалял я себя, при этом никакой любви к своему отцу я не чувствовал, все сгорело.

Я не знаю, сколько бы еще мучил так себя, маму, сестру, Илью…

Однажды я шел домой по чужому району.

Они вышли трое, здоровые, сытые, поигрывали мышцами, лет по семнадцать.

– Эй, слышь, малой… малой, а ну стой. Слушай, бабушка заболела, пожалей старушку, дай денежку на лекарство…

– Да пошел ты…

– Дерзишь, да? – меланхолично спросил самый здоровый и патлатый и блеснул золотой фиксой в уголке рта.

Они наступали… Убежать мне не удастся, одного хотя бы ушатаю, прежде чем меня выключат, подумал я и закрыл глаза, сжав кулаки, пошел тараном вперед…

– А ну стоять, Фикса, ты, что ли?

– Гражданин начальничек, а че я, че я сразу? Мальчик шел, упал, мы поднять решили, до больнички довести…

Я хотел, чтобы они меня отметелили, избили, извазюкали, я хотел провалиться, ведь… это был Илья, да… Илья был милиционером. Что я сказал бы ребятам во дворе? Да меня и так порывались ментенком назвать.

Я стоял и молчал.

– Молодой человек, что эти жлобы хотели от вас?

Я молчал. Вот сейчас, сейчас он назовет меня по имени, вот сейчас… весь город узнает о моем позоре, у-у-у, ненавижу.

– Я к вам обращаюсь. Имя?

– П… П …Петр.

– Что хотели от вас эти граждане?

– Закурить спросили. – Ничего лучше я не придумал.

– Ну, дал ты им закурить, Петя?

– Я не курю, – ответил уже зло я, посмотрев ему в глаза.

– Ясно, а ну геть отсюда, бегом. А вы куда? С вами разговор не окончен.

Вечером он опять пришел к нам. Мама вышла поговорить, потом зашла, растерянно улыбаясь и пряча глаза.

– Зачем он к нам ходит? Что ему надо?

– Дядя Илья! – сестра выбежала в открытую дверь и повисла на шее Ильи.

– Лилька, бегом домой! – рявкнул я, ну, я так думал – что рык мой был грозен, как у льва.

– Отстань, Петька, дядя Илья хороший, я хочу, чтобы он был моим папой… Нашим папой…

Я растерянно смотрел на маму.

– Петя, сынок… Я.… мы с Ильей…

– Да пошли вы…

Я бежал, размазывая слезы по лицу, бежал куда глядят глаза.

Он нашел меня, я сидел и плакал под лодкой, плакать сил не было, я уже просто икал.

Сел рядом и начал говорить, просто говорить…

– Я из детского дома же, Петь. Мать замуж постоянно выходила, один из ее мужиков сильно избил меня, мол, я не давал ему спать, об ванну, головой. Меня бабушка нашла, отцова, он рано умер, а моя мать…

А, да что там… мешал я ей…

Бабушка решила, что мне лучше в детдоме будет, ей меня не отдали, она уже старенькая была, но она ко мне ходила, каждый день, Петь, представляешь?

Выходные, праздники, каникулы я у бабушки был.

Папа мой милиционером был, Петь, его бандиты убили, они его уважали, боялись, а убили не свои, не местные, залетные.

Так не поверишь… Бандиты те, они его провожать в последний путь приходили, и никто не сказал, что западло, он справедливый был.

Если человек невиновен, то он так и говорил, невиновен, ну а уж если виноват… то пощады не жди.

У меня и мысли не было, куда после школы идти…

Конечно, по стопам отца.

Мать я нашел, она живет там с каким-то, вроде хорошо живет, брат с сестрой у меня, но они не знаются со мной, да и мать не сказать, что рада, я и не навязываюсь.

Бабушки нет давно, один я…

– А от нас тебе чего надо?

– Я маму твою люблю, – сказал просто.

– Она старше тебя…

– На шесть лет? Это разве возраст…

– Отстань от нее, отстань, слышишь, а не то… не то…

– Что? Что, Петя? Как папку моего? Да я не боюсь, устал я один, тебе не понять, ты сопляк, эгоист, мамкин сыночек…

– Я… я не эгоист, да пошел ты! – я начал опять плакать и кидать в Илью песком, я не мог справиться с яростью…

– Ладно, не плачь, я уйду. Тебя она любит больше, чем меня… Прощай, Петя, я хотел стать тебе не отцом, так другом, прости… я не смог…

И он ушел.

Я пошел домой, меня качало от слез, мама не спала, она бросилась ко мне.

Мы проплакали с ней полночи, говорили, говорили, потом я уснул.

Через неделю я сказал маме, что не против, чтобы она встречалась с Ильей.

– Он уехал, – тихо сказала мама.

– Куда уехал?

– Не знаю, сказал, что не может жить рядом. – И мама тихо заплакала, плечи ее дрожали, совсем как у ребенка.

– Мам, не плачь, слышишь, не плачь. Я найду… я верну его. – И я побежал, я бежал как сумасшедший…

Илья Терентьевич выходил из участка.

– Илья, Илья, не уезжай! – Я бросился к нему. – Не уезжай, хоть не отцом, но другом! Я.… мама плачет… и Лилька…

– Петь, что случилось, кто обидел?

– Никто, прости, не уезжай…

– Да меня и не отпускают…

Много было недопонимания сначала, я все же был тяжелым подростком.

Потом все наладилось.

Илья сделал маму счастливой, и нас с Лилькой тоже.

Я сходил в армию, после дембеля у меня не стояло вопроса, куда идти работать.

– Батя, – я тогда, выпив водки, чего-то расчувствовался, – батя, а возьмешь меня к себе?

– Возьму…сын. – И он крепко обнял меня.

Я всю жизнь с батей, плечом к плечу.

Он плясал на моей свадьбе, он забирал из роддома мою жену, когда я валялся на больничной койке, а маме с женой он сказал, что я в командировке, в Душанбе, и только Лиля знала, где я, потому что сидела и ревела около моей кровати.

Потом была моя очередь прикрывать батю, и опять Лилька сидела у кровати и рыдала.

У него не было родных по крови детей, зато были мы, наши дети и внуки.

Мама называла нас бандой, мы трое правда были дружны, я, батя и Лилька – мы сдружились на почве любви к маме.

Он прожил хорошую жизнь, мой батя.

Смог без мамы только год…

Светлая память вам, дорогие мои родители, и простите своего глупого Петьку за все.

Я люблю тебя, батя. Мы любим тебя.

Мы еще постояли с Лилькой и пошли к машинам.

– Осень какая золотая, – услышал я чей-то голос, очень похожий на батин, но, когда оглянулся, никого рядом, конечно, не оказалось, и только ветер пробежал по верхушкам деревьев.

Вспоминая будущее

– Да сколько можно? Ты меня достала!

– А ты? Ты не достал меня?

– Ненавижу тебя, уходи…

– Да и уйду…

Они кричат и ругаются, неистово, до хрипоты в голосе, до боли в голове.

Он не выдерживает первый, хватает куртку и выскакивает на улицу: возможно, ночной холод немного отрезвит.

На ночь выключают обогрев, и на улице становится достаточно прохладно. И вообще не рекомендуется в ночное время бродить по улицам.

Нет, нет, у них, в две тысячи пятьсот восемьдесят девятом году нет преступников.

Просто можно не выспаться, простыть…

Он идет, не замечая холода, который дует от реки.

Зачем, зачем он тогда ее встретил? Ведь предупреждал его друг, что эта девушка не простая, она из тех, которые не поддаются программированию.

Она из тех, кто подвержен эмоциям, но дело в том, что он и сам такой же…

Таким людям не советуют создавать пары.

Нет, им никто не запрещает, у них такого нет. Просто не рекомендуют.

Теперь понятно почему. Эмоции – они зашкаливают: ни он, ни она не умеют их контролировать, вернее, не так.

Они умеют контролировать свои эмоции, но не тогда, когда остаются вдвоем.

Поспорили из-за пустяка: решили посмотреть фильм, но она не хотела смотреть то, что он предлагал.

А он не хотел смотреть ту ерунду, что предлагала она.

Постепенно спор превратился в скандал, скандалище, ураган… Опять наговорили гадостей друг другу.

Нет, с этим надо что-то делать.

Он сел на скамейку; сразу же включился подогрев, бесшумно подъехал робот-полицейский, спросил приятным женским голосом, нет ли проблем.

– Все хорошо, не беспокойтесь.

– Могу быть чем-то полезна? Проводить вас в бар?

– Зачем?

– Люди с таким градусом на шкале эмоций обычно идут в бар, там пьют крепкие алкогольные напитки и выговариваются бармену.

– Нет, спасибо.

– Извините, тогда я вынуждена вызвать наряд, вас отвезут в тихое место, в медитативную кабину. Людей с таким спектром эмоций опасно оставлять в одиночестве, вы можете причинить себе боль и вред окружающим.