Милый друг

VI

Церковь была обтянута черным, и у дверей ее большой щит с короной возвещал прохожим о том, что хоронят дворянина. Обряд только что кончился, и присутствующие медленно расходились, проходя мимо гроба. Племянник графа де Водрека пожимал всем руки и отвечал на поклоны.

Жорж Дю Руа с женой вышли из церкви и направились домой. Оба молчали, погруженные в свои мысли.

Наконец Жорж произнес, как бы говоря сам с собой:

– Однако это странно!

Мадлена спросила:

– Что странно, мой друг?

– Что Водрек нам ничего не оставил.

Она внезапно покраснела; казалось, легкая розовая вуаль покрыла ее бледную кожу, поднявшись от шеи к лицу. Она сказала:

– Почему он должен был нам что-нибудь оставить? У него не было для этого никаких оснований.

Немного помолчав, она прибавила:

– Может быть, у какого-нибудь нотариуса хранится завещание. Пока еще мы ничего не знаем.

Он подумал, потом тихо сказал:

– Да, это возможно; ведь, в конце концов, он был наш лучший друг, как твой, так и мой. Он обедал у нас два раза в неделю, приходил в любой час. У нас он чувствовал себя как дома, совсем как дома. Он любил тебя как отец; у него не было семьи, не было детей, братьев, сестер – никого, кроме этого племянника, да и с тем он не был близок. Да, по всей вероятности, существует завещание. Я не говорю о крупной сумме, достаточно хоть какого-нибудь пустяка, который доказал бы, что он подумал о нас, что он любил нас, ценил нашу привязанность. Какой-нибудь знак дружбы мы, во всяком случае, заслужили.

Она ответила с задумчивым и равнодушным видом:

– Возможно, конечно, что есть завещание.

Когда они вернулись домой, слуга подал Мадлене письмо. Она прочла его и передала мужу.

«Контора нотариуса Ламанера,

улица Вож, 17

Милостивая государыня!

Имею честь просить Вас пожаловать ко мне в контору между двумя и четырьмя часами во вторник, среду или четверг по касающемуся Вас делу.

Примите и проч.

Теперь покраснел Жорж.

– Должно быть, это то самое. Странно, что он приглашает тебя, а не меня, законного главу семейства.

Сначала она ничего не ответила, потом, после короткого раздумья, сказала:

– Хочешь, пойдем туда сейчас же?

– Хорошо, пойдем.

Позавтракав, они отправились к нотариусу.

Когда они вошли в контору Ламанера, старший клерк встал с подчеркнутой почтительностью и проводил их к своему патрону.

Нотариус был маленьким, совершенно круглым человечком. Голова его напоминала шар, привинченный к другому шару, который покоился на двух ногах, таких маленьких и таких коротких, что они тоже немного походили на шары.

Он поклонился, указал на кресла и сказал, обращаясь к Мадлене:

– Милостивая государыня, я вас пригласил, чтобы ознакомить вас с завещанием графа де Водрека, касающимся вас.

Жорж не мог удержаться, чтобы не прошептать:

– Я догадывался об этом.

Нотариус добавил:

– Я вам сообщу сейчас содержание этого документа, весьма, впрочем, краткого.

Он достал из лежавшей перед ним папки завещание и прочел его:

«Я, нижеподписавшийся Поль-Эмиль-Сиприен-Гонтран граф де Водрек, в здравом уме и твердой памяти сим выражаю свою последнюю волю.

Так как смерть может постигнуть нас каждую минуту, то, в предвидении ее прихода, я считаю благоразумным написать свое завещание, которое будет храниться у нотариуса Ламанера.

Не имея прямых наследников, я оставляю все свое имущество, состоящее из процентных бумаг на шестьсот тысяч франков и из недвижимости ценностью приблизительно в пятьсот тысяч франков, госпоже Кларе-Мадлене Дю Руа, не ставя ей никаких условий и не требуя никаких обязательств с ее стороны.

Прошу ее принять этот дар от умершего друга в знак преданности и глубокой, почтительной привязанности».

Нотариус сказал:

– Вот и все. Завещание это помечено августом этого года и написано взамен другого документа такого же содержания, составленного два года тому назад на имя Клары-Мадлены Форестье. У меня хранится и первое завещание, которое в случае протеста со стороны родственников может служить доказательством того, что воля графа де Водрека была неизменна.

Мадлена, очень бледная, сидела, не поднимая глаз. Жорж нервно крутил усы. После нескольких минут молчания нотариус добавил:

– Само собою разумеется, сударь, что ваша жена не может принять этот дар без вашего согласия.

Дю Руа встал и сухо ответил:

– Я должен это обдумать.

Нотариус с улыбкой поклонился и любезно сказал:

– Я понимаю, сударь, щепетильность, которая заставляет вас колебаться. Я должен прибавить, что племянник графа де Водрека, ознакомившись сегодня утром с последней волей своего дяди, выразил готовность ей подчиниться, если ему будут предоставлены сто тысяч франков. По моему мнению, завещание это неоспоримо, но процесс наделал бы много шуму, которого вам, может быть, удобнее было бы избежать. В обществе часто возникают неблагожелательные толки. Во всяком случае, попрошу вас дать мне ответ по всем пунктам до субботы, если возможно.

Жорж поклонился:

– Хорошо, сударь.

Потом он церемонно раскланялся, пропустил вперед жену, которая за все это время не произнесла ни одного слова, и вышел с таким суровым видом, что нотариус перестал улыбаться.

Как только они вернулись домой, Дю Руа резко захлопнул дверь, бросил шляпу на постель и крикнул:

– Ты была любовницей Водрека?

Мадлена, снимавшая вуаль, вздрогнула и обернулась к нему:

– Я? О!

– Да, ты. Никто не оставляет всего своего состояния женщине, если она не…

Она начала дрожать, и ей не удавалось вытянуть булавок, которыми была прикреплена прозрачная ткань.

После минутного размышления она пролепетала взволнованным голосом:

– Что с тобой?.. Что с тобой?.. Ты сходишь с ума… Ты… ты… Разве ты сам… только что… разве ты не… не надеялся… что он тебе что-нибудь оставит?

Жорж стоял около нее и следил за всеми проявлениями ее волнения, как следователь, который старается уловить малейшие промахи подсудимого. Он сказал, делая ударение на каждом слове:

– Да… Он мог оставить что-нибудь мне… мне, твоему мужу… мне, своему другу… Понимаешь… но, не тебе, своей подруге… не тебе, моей жене. В этом огромная, существенная разница с точки зрения приличий… и общественного мнения.

Мадлена тоже пристально смотрела на него, пытливым и странным взором смотрела ему в глаза, словно стараясь что-то прочесть в них, словно желая раскрыть в них ту таинственную сущность человека, в которую мы никогда не можем проникнуть, которая лишь иногда обнаруживает себя на одно короткое мгновение в минуты беспечности, небрежности или самозабвения, приоткрывающие дверь в неведомые глубины души. Медленно и раздельно она сказала:

– Однако мне кажется, что если бы… что могли бы найти, по меньшей мере, столь же странным, если бы он завещал все свое состояние… тебе.

Он резко спросил:

– Почему это?

Она ответила:

– Потому что… – Она запнулась, потом продолжала: – Потому что ты мой муж… потому что, в конце концов, ты познакомился с ним очень недавно, потому что я его старый друг – я, а не ты, – потому что первое его завещание, написанное еще при жизни Форестье, было оставлено в мою пользу.

Жорж начал большими шагами ходить по комнате. Он заявил:

– Ты не можешь принять этого наследства.

Она равнодушно ответила:

– Прекрасно; тогда незачем ждать субботы, мы можем сейчас же известить об этом Ламанера.

Он остановился перед ней. И снова они простояли несколько мгновений, пронизывая друг друга взглядом, стараясь проникнуть в самые сокровенные тайники души, добраться до самой сути оголенной мысли. При помощи этого горячего и немого допроса каждый из них пытался обнажить совесть другого; это была скрытая борьба двоих людей, которые, живя вместе, не знают, подозревают, подстерегают друг друга, друг за другом следят, хотя все же ни один из них не может проникнуть на илистое дно души другого.

И вдруг тихим голосом он бросил ей прямо в лицо:

– Ну признайся же, что ты была любовницей Водрека.

Она пожала плечами:

– Что за глупости!.. Водрек был очень привязан ко мне, очень, но не больше… никогда.

Он топнул ногой:

– Ты лжешь! Это невозможно.

Она ответила спокойно:

– А между тем это так.

Он снова начал ходить по комнате, потом опять остановился.

– Так объясни мне, почему он оставил все свое состояние именно тебе…

Она ответила безучастно и небрежно:

– Это очень просто. Как ты недавно сказал, у него не было друзей, кроме нас или, вернее, кроме меня; он ведь знал меня еще ребенком. Мать моя была компаньонкой у его родственников. Он постоянно бывал у нас; у него не было прямых наследников, и он подумал обо мне. Возможно, что он любил меня немного. Но какая женщина не была так любима? Быть может, эта тайная, скрытая любовь подсказала ему мое имя, когда он взялся за перо, чтобы высказать свою последнюю волю. Почему бы нет? Он каждый понедельник приносил мне цветы. Тебя это нисколько не удивляло. А ведь тебе он не приносил цветов, не правда ли? Теперь он отдает мне свое состояние по той же причине и еще потому, что ему некому его оставить. Напротив, было бы очень странно, если бы он оставил его тебе. С какой стати? Что ты ему?

Она говорила так естественно и непринужденно, что Жорж начал колебаться.

Он сказал:

– Все равно мы не можем принять этого наследства при данных условиях. Это произведет неприятное впечатление. У всех зародятся подозрения, начнутся сплетни, надо мной будут смеяться. Сослуживцы и без того уже очень склонны завидовать мне и нападать на меня. Я должен больше, чем кто-либо другой, заботиться о своей чести и дорожить своей репутацией. Я не могу допустить и позволить, чтобы моя жена приняла такого рода дар от человека, которого в обществе и так уже считали ее любовником. Форестье, быть может, согласился бы на это, но я – нет, ни за что.

Она кротко ответила:

– Хорошо, мой друг, откажемся: одним миллионом будет у нас меньше. Вот и все.

Он снова начал ходить по комнате, размышляя вслух, не обращаясь прямо к жене, но предназначая свои слова именно для нее:

– Да! Одним миллионом… Что же делать!.. Он не понимал, составляя свое завещание, какую бестактность, какое преступление против приличий он совершает. Он не видел, в какое ложное, в какое смешное положение он меня ставит. В жизни все зависит от оттенков. Стоило ему завещать половину мне – и все было бы улажено.

Он сел, положил ногу на ногу и стал крутить усы, как он обычно делал в минуты досады, беспокойства и затруднений.

Мадлена взяла вышивание, которым она изредка занималась, и, выбирая мотки, сказала:

– Мне остается только молчать. Решать должен ты.

Он долго не отвечал, потом сказал нерешительно:

– Общество никогда не поймет, почему Водрек сделал тебя своей единственной наследницей, не поймет также и того, как я мог это допустить. Принять, таким образом, это наследство – значит признать преступную связь с твоей стороны и позорную снисходительность с моей… Понимаешь, как будет истолкован факт принятия нами наследства? Следовало бы найти какую-нибудь уловку, какую-нибудь искусную выдумку, чтобы выйти из положения. Следовало бы, например, распространить слух о том, что он разделил свое состояние между нами, оставив половину мне, а половину тебе.

Она заметила:

– Я не представляю себе, как можно это сделать, раз существует формальное завещание.

Он ответил:

– О, это очень просто! Ты могла бы передать мне половину наследства путем дарственной записи. У нас нет детей, следовательно, это вполне возможно. Таким образом, мы положили бы конец всем сплетням.

Она возразила несколько нетерпеливо:

– Я не понимаю, как бы мы этим могли положить конец сплетням, раз существует документ, подписанный Водреком.

Он рассердился:

– Что же заставляет нас показывать завещание или вывешивать его на стену? Это просто глупо с твоей стороны. Мы скажем, что граф де Водрек оставил нам обоим свое состояние в равных долях… Вот и все… Ты не можешь ведь принять это наследство без моего разрешения. Я даю его тебе только при условии, если ты согласишься на раздел, который избавит меня от всеобщих насмешек.

Она снова посмотрела на него пронизывающим взглядом.

– Как хочешь. Я согласна.

Тогда он встал и снова начал ходить по комнате. Казалось, что он опять начал колебаться; теперь он избегал проницательного взгляда жены.

Он сказал:

– Нет… положительно нет… пожалуй, лучше совсем отказаться… это будет достойнее… приличнее… чище… Однако и так тоже не будет места никаким предположениям, абсолютно никаким. Самые щепетильные люди смогут лишь с уважением снять перед нами шляпу.

Он остановился перед Мадленой.

– Так вот, дорогая моя, если хочешь, я пойду один к Ламанеру, посоветуюсь с ним и объясню ему, в чем дело. Я поделюсь с ним своими сомнениями и скажу, что мы решились на этот раздел из приличия, чтобы избежать всяких толков. Совершенно очевидно, что с того момента, как я принимаю половину этого наследства, никто больше не вправе улыбаться по этому поводу. Это значит объявить во всеуслышание: «Моя жена принимает это наследство потому, что его принимаю и я, ее муж, законный судья того, что она может делать, не компрометируя себя». Иначе это вызвало бы скандал.

Мадлена прошептала только:

– Делай как хочешь.

Он продолжал пространно развивать свою мысль:

– Да, этот раздел делает все ясным как день. Мы получаем наследство от друга, который не хотел делать различия между нами, не хотел сказать этим завещанием: я отдаю предпочтение тому или другому из них после моей смерти, как я это делал при жизни. Конечно, он любил больше жену, но, оставляя свое состояние и тому и другому, он хотел подчеркнуть, что предпочтение это было чисто платоническим. И будь уверена, если бы он подумал об этом, он так бы и сделал. Это не пришло ему в голову, он не предвидел последствий. Как ты только это совершенно верно сказала, он каждую неделю приносил тебе цветы, именно тебе, он захотел оставить тебе свой последний знак памяти, не отдавая себе отчета…

Она перебила его с оттенком раздражения в голосе:

– Это решено. Я поняла, и все эти объяснения излишни. Иди сейчас же к нотариусу.

Покраснев, он пробормотал:

– Ты права. Я иду.

Он взял шляпу, потом, уходя, прибавил:

– Я постараюсь покончить с племянником на пятидесяти тысячах франков. Хорошо?

Она ответила высокомерно:

– Нет. Дай ему сто тысяч франков, как он просит. Возьми их из моей доли, если хочешь.

Пристыженный, он прошептал:

– Нет, мы разделим пополам. Если мы дадим по пятидесяти тысяч каждый, у нас еще останется ровно миллион. – Потом прибавил: – До скорого свидания, моя маленькая Мад.

И он отправился к нотариусу, которому сообщил комбинацию, придуманную, по его словам, женой.

На другой день они составили дарственную запись на пятьсот тысяч франков, которые Мадлена Дю Руа передавала своему мужу.

Когда они вышли из конторы, была прекрасная погода, и Жорж предложил жене пройтись по бульвару. Он был любезен, заботлив, внимателен, нежен. Он смеялся и был в превосходном настроении; она же шла задумчивая и немного суровая.

Был довольно холодный осенний день. Прохожие шли быстро, словно торопясь куда-то. Дю Руа подвел жену к магазину, в котором он так часто любовался соблазнявшим его хронометром.

– Я куплю тебе какую-нибудь вещицу, – сказал он.

Она ответила безучастно:

– Как хочешь.

Они вошли в магазин. Он спросил:

– Что ты хочешь иметь – ожерелье, браслет или серьги?

Вид золотых вещей и драгоценных камней рассеял ее напускную холодность, и она начала рассматривать витрины, полные драгоценностей, загоревшимися и любопытными глазами.

– Вот красивый браслет, – сказала она, внезапно охваченная желанием приобрести эту вещь.

Это была причудливой формы цепь, каждое кольцо которой было украшено каким-нибудь драгоценным камнем.

Жорж спросил:

– Сколько стоит этот браслет?

Ювелир ответил:

– Три тысячи франков.

– Уступите за две тысячи пятьсот – и я возьму его.

Подумав, тот сказал:

– Нет, это невозможно.

Дю Руа предложил:

– Вот что, я возьму еще этот хронометр за полторы тысячи франков, всего будет четыре тысячи. Я уплачу их наличными. Согласны? Если нет, я пойду в другой магазин.

После некоторого колебания ювелир согласился:

– Пусть будет по-вашему.

Журналист дал свой адрес и сказал:

– Прикажите вырезать на хронометре мои инициалы: Ж. Р. К., а сверху баронскую корону.

Мадлена, удивленная, улыбнулась. И, выходя из магазина, она взяла его под руку не без некоторой нежности. Она признавала, что, право, он ловкий и сильный человек. Теперь, когда у него есть деньги, ему нужен титул. Это вполне правильно.

Продавец поклонился им:

– Можете на меня положиться, господин барон, в четверг все будет готово.

Они проходили мимо театра «Водевиль». Там давали новую пьесу.

– Хочешь, пойдем сегодня вечером в театр, – сказал он. – Попытаемся достать ложу.

Они нашли ложу и взяли ее. Он предложил:

– Не пообедать ли нам в ресторане?

– Отлично, с удовольствием.

Он был счастлив, чувствовал себя неограниченным властелином и старался еще что-нибудь придумать.

– Не зайти ли нам за госпожой де Марель, чтобы пригласить ее провести с нами вечер? Мне говорили, что муж ее здесь. Я буду очень рад его повидать.

Они пошли к ней. Жорж боялся первой встречи со своей любовницей и был даже рад, что жена с ним: таким путем можно было избежать всяких объяснений.

Но Клотильда, по-видимому, все забыла и сама уговорила мужа принять приглашение.

За обедом было весело, и вечер они провели очаровательно.

Жорж и Мадлена поздно вернулись домой. Газ был потушен. Журналист освещал путь, зажигая время от времени восковые спички.

На площадке второго этажа он чиркнул спичкой, и при свете внезапно вспыхнувшего огня в зеркале отразились две фигуры, выступившие из мрака лестницы.

Они походили на призраки, явившиеся неизвестно откуда и готовые исчезнуть в темноте ночи.

Дю Руа высоко поднял руку со спичкой, чтобы ярче осветить отражавшиеся в зеркале фигуры, и с торжествующим смехом произнес:

– Вот идут миллионеры!

VII

Прошло два месяца со дня покорения Марокко. Франция, захватив Танжер, владела теперь всем африканским побережьем Средиземного моря до Триполи и гарантировала долг вновь присоединенной страны.

Говорили, что два министра заработали на этом до двадцати миллионов, и при этом почти открыто называлось имя Ларош-Матье.

Что касается Вальтера, то весь Париж знал, что он выгадал на этом деле вдвойне: заработал тридцать или сорок миллионов на займе и от восьми до десяти миллионов на медных и железных рудниках и на огромных участках земли, купленных за бесценок до завоевания и перепроданных колонизационным компаниям сразу же после французской оккупации.