Король шутов

XXVI. Долина любви (Le val d'Amour)

Видели ли вы когда-нибудь картину Гольбейна, на которой грубо изображено нагое тело, лежащее на камне, сухое, неподвижное, с редкими прямыми волосами, со втянутым животом и зеленоватой кожей – картина ужасающая по своей правде. Но то, что предстало внезапно перед пирующими и что называлось Карлом VI, было еще ужаснее. Этот труп стоял, и ходил, и рычал.

Наконец, несчастный безумец немного успокоился, луч разума проник в его голову.

– Сколько света! – вздохнул он, изнемогая от истощения. – Какой обильный стол! Отчего же вы не позвали меня, когда я умираю от голода.

И схватив со стола нетронутую курицу, он убежал в угол и стал есть ее как зверь.

– Герцог Орлеанский! – сказал Иоанн Бесстрашный, – вот дело рук ваших! О, когда-нибудь вам придется дать за это страшный отчет!

– Если кому следует отдавать отчет за печальное положение короля, то разве одному Богу. Пусть он вернет ему здоровье, разум, которые сам же отнял, и тогда не будет надобности обращаться с ним как с существом близким к животному. Этого мало еще что он безумец, но он бешеный.

– Что это за изменник говорит такие речи? – вскричал Карл, вскочив как ужаленный. – Сумасшедший? Да, это от судьбы! Но бешеный?… Почему я бешеный? Потому что меня доводили до бешенства те муки, которые я терпел.

– Что я говорил? – повторил Бургундский, обращаясь к Орлеанскому.

Потом, повернувшись к Карлу VI, он сказал:

– Ваше величество, придите в себя и положитесь на верных слуг, в которых у вас не будет недостатка.

– Король!.. Кто говорит, что я король? Надо, чтобы все это знали и заявили об этом! В этом дворце еще есть честные люди. Да, я король. Пусть везде воздают мне должное почтение. Ах! Я помню: я был страшно болен. Я потерял рассудок, но теперь он вернулся ко мне, несмотря на то, что меня держали в тюрьме, взаперти. Теперь кончено!

– Вы слышите? – заметил герцог Бургундский Людовику Орлеанскому.

Но последний ответил прямо королю:

– Брат мой, – вскрикнул он с выражением искренности, – какая радость для всех, а в особенности для того, кто к вам так близок! Я сейчас же отправлюсь возблагодарить св. Дионисия.

– Мы тоже пойдем! – воскликнули три герцога.

– Лишь бы только, – прибавил Беррийский, – этот проблеск разума опять не угас.

– Но прежде всего, – сказал Бургундский, – пусть снимут с короля это грязное, изорванное рубище, а потом уже мы постараемся сохранить разум. Метр Жеан Кокерель говорил мне об одной молодой девушке Одетте, которая превосходно ходит за больными. Ей бы можно было поручить короля, если бы к нему опять вернулась меланхолия.

– Это вы отлично придумали, – сказал Беррийский.

– Кроме того, есть еще интересная игра в карты, которую изобрел некто Пьер Гривжонер, она очень развлекает больных.

– Благодарю вас, Иоанн Бургундский, – сказал Карл, – видите, я вас узнал. Что же до вас касается, моего брата, как вы говорите, то я очень хорошо помню, как вы злоупотребляли моей болезнью!

– Вы напрасно обвиняете меня, брат мой. Я долгое время был в отсутствии по военным делам, и ваша достойная супруга…

– Достойная моя супруга? Ах, да, Изабелла, но где же она?

– Королева, – сказал герцог Беррийский, – еще не оправилась после родов.

– Как! Родила! Я об этом ничего не знал. Могу я узнать, кто был этому причиной и какой у меня ребенок родился?

– Сын.

– Где же отец его?

Герцог Бургундский закусил себе губы, чтобы не назвать Орлеанского.

– Я хочу видеть этого сына, – сказал король, – я узнаю.

– Государь, он умер!

– Ну, и хорошо сделал! Но, однако, пусть меня оденут. Господа, займемся делами государства.

Говоря это, Карл VI, о котором говорили, что он самый умный человек в королевстве в то время, когда не бывает самым глупым, принял королевскую осанку и направился к внутренним комнатам, в сопровождении герцогов Анжуйского и Бурбонского, а также дворян своей свиты.

В зале остались герцоги Беррийский, Орлеанский, Бургундский, Рауль д'Актонвиль и Жакоб, не считая Гонена и Ришара Карпалена, которые отправили всех жонглеров, а сами забились в самый темный угол эстрады, чтобы присутствовать при дальнейшей игре этой комедии или, иначе, этой исторической драмы.

– Увы! – вздыхал Беррийский, – я очень боюсь, что это ненадолго!

– Я, однако, очень бы желал, чтобы он принял на себя бремя власти, – сказал Орлеанский.

– Королю будет весьма трудно устроить финансы, – проворчал Бургундский.

– Вы все видите в черном свете, кузен… Послушайте, не хотите ли перебить ваше мрачное настроение, сыграв партию в кости?

– Я боюсь, что если я у вас выиграю, то меня обвинят в расхищении государственной казны.

– Гм… После битвы при Никополе турок Баязет прозвал вас быком. Вы не жалеете для меня ударов рогами.

При этом грубом оскорблении, Иоанн Бургундский опять кинулся было на Орлеанского, но Беррийский опять вмешался.

– Если мой племянник не желает играть в кости, – сказал он, – то пусть он полюбуется на миниатюры Жана из Брюгге к роману Рено де Монтобан. Вот он здесь, на столе.

И он увлек Орлеанского в соседнюю залу, устроенную для игры, но Орлеанский с Жакобом улизнул в боковую дверь и, спрятав в шкаф свои стихотворения, вышел подземным ходом, который шел в отель де Брегень, где и находилась долина любви. Он дошел до маленькой и кокетливо убранной комнаты, которую все еще занимала Мариета д'Ангиен. Прежде чем переступить святилище, где лежала на ложе из бархата, кружев и шелка единственная женщина, которую он когда-нибудь любил, принц приказал пажу смотреть за тем, чтобы никто не пробрался через дверь, которая вела в его собственные комнаты; он надел пажу на шею серебряную цепочку, на которой висел серебряный же свисток.

Жакоб уже несколько минут прохаживался по галерее, когда вдруг ему пришло в голову как всякому любопытному ребенку, одно желание. Идя за принцем, он заметил при мерцающем свете никогда не гасимого огонька, писанных красавиц, которые привлекли его юную душу. Мальчики того времени были такие же как и нынешние. Всякий раз когда, прохаживаясь взад и вперед, он подходил к Долине любви, он заходил все дальше, томимый желанием увидеть все. Наконец, он не выдержал, перешел заповедную черту. Он вошел, и все эти красавицы, более или менее прикрытые, стали пристально смотреть на него, точно говоря: «Здравствуй, мой маленький дружок, иди, я поцелую твои свежие розовые губки». И он подошел и стал целовать в губы те портреты, которые особенно влекли его к себе. Но какое-то особенное чувство тянуло его к портрету, с которого глядело невыразимой кротости личико, будто стыдившееся за свое присутствие в этом потайном музее. Точно что-то осветило мальчика, он пригляделся ближе и прочел на верхней части рамы имя Колины Демер.

– О, – вскричал он, – так это правда!

Волнение его было так сильно, что он не устоял: колени у него подогнулись и он без чувств упал на паркет.

Он очнулся на постели, около которой стояла женщина, все еще прекрасная. Мариета оказала ему помощь, как мама сыну.

Не пришло ли ей в голову, что это ее сын?

XXVII. Бастард

Орлеанский в коротких словах передал Мариете д'Ангиен о том, что сын ее в Париже, и о своей встрече с ним, которая могла окончиться для него печально. Он успокоил ее относительно этого неудавшегося покушения и обещал возвратить ей сына. Отсюда-то и произошла ее ошибка.

Между тем, пока Карл VI оканчивал свой туалет, чтобы во всем блеске идти со всем двором в залу заседаний Государственного Совета, Гонен в темном углу эстрады указывал Ришару на герцога Бургундского, неподвижного и безмолвного, и говорил ему на ухо:

– Ты видишь этого человека. Несколько часов тому назад это был самый счастливый, самый торжествующий из сеньоров мира христианского. Его лелеяли золотые сны при радостных восклицаниях народа, между тем как Орлеанский слышал на пути своем только ропот и даже оскорбления. И вот этот последний проронил с уст своих несколько слов, изменивших все. Его тоже восторженно приветствовали, и этот поворот только усилил ненависть, которую Бургундский питает к Орлеанскому, а известная баллада прибавила ко всему еще муки ревности. Хоть по этому-то больному месту и нужно ударить! Следуй моим инструкциям, ступай прямо к герцогу и найди предлог заговорить с ним о Долине любви.

– Почему же вы сами не сделаете этого? – спросил Ришар.

– Потому что я только шут и имею право только смешить. Ты ненавидишь того, как и он, слейте вашу обоюдную ненависть воедино.

Гонен так настоятельно требовал, что Ришар сошел с эстрады и, не обращая внимания на Рауля д'Актонвиля, не отходившего от герцога и не спускавшего с него глаз, он медленно подошел к герцогу, который теперь походил на каменного рыцаря, какие ставились на могилах и который теперь, сбросив с себя оцепенение, несколько раз повторил:

Потом, в необыкновенном возбуждении, Бургундский сжал кулаки и прошептал: – «Подлец!». В этот момент он увидел Ришара.

– Ваша светлость, – сказал юноша, сильно взволнованный.

– Кто ты такой?

– Человек, которого вы сегодня освободили от казни.

– Чего же тебе нужно?

– Помощи против высокого и могущественного сеньора.

– Против кого?

– Против герцога Орлеанского.

– Что может быть общего между им и тобой?

– Мать моя.

– Объяснись.

Ришар рассказал ему о бегстве отца, то есть того, кого он считал отцом, о похищении своей матери и задержании ее. Он, Ришар, сам ходил в отель де Брегень, чтобы требовать мать свою от самого герцога, и его вытолкали за дверь, сказав ему, что отель де Брегень не то, что отель д'Артуа, куда может войти всякий мужлан, а так как Ришар кричал, отбивался и поносил герцога всяческими словами, как он того заслуживал, то его связали и представили парижскому старшине.

– Стало быть ты не знаешь, где заперта твоя мать?

– Метр Гонен, знающий если не все, то почти все, утверждает, что она должна быть непременно около того места, что называется Долиной…

– Долина любви! И ты хотел бы туда пробраться?

– Да, герцог.

– Каким образом?

– Благоволите, ваша светлость, выразить желание, чтобы на празднике, который в честь вашу даст герцог Орлеанский, был и метр Гонен со своей труппой, а так как я теперь состою в труппе…

– Так, но это еще не все, что же ты сделаешь потом?

– Метр Гонен поможет. Во-первых, в отеле де Брегень обыкновенно отдается в распоряжение короля шутов и его труппы, для приготовлений к представлению, часть галереи, прилегающей к «Val d'Amor», кроме того, я уж не знаю каким образом, – но у метра Гонена есть ключ от потайного отделения отеля.

– Хорошо, мы вместе войдем в этот вертеп, в эту долину любви; ты пойдешь, куда укажет тебе долг сына… я же – хочу удовлетворить свое любопытство.

– Но, ваша светлость, я очень боюсь, что ваш уход может возбудить внимание, особенно, если вы встанете и пойдете не обычным путем…

– Не бойся ничего, – сказал Рауль д'Актонвиль. – Я заведу ссору между нашими людьми и людьми герцога Орлеанского и в суматохе можно будет сделать, что угодно.

– Ну, да будет так, – сказал Бургундский, вставая с места.

Герцог направился в игорную залу: там шел спор, дело доходило до драки.

В ту минуту как Ришар шел к Гонену, Рауль говорил своему господину:

– Я с этого мальчика не спущу с глаз. Дело ему найдено, наказание будет полное.

Иоанн Бесстрашный ничего не ответил и вошел в игорную залу, где шум как будто стал потише.

XXVIII. Карты

Время появления игры в кости неизвестно: она существовала с незапамятных времен, и до царствования Карла VI никакой другой игры во Франции не знали. Рассказывают, что брат Людовика Святого был отчаянный игрок. Дюгесклен проиграл в кости все свое имущество и умер бы с голода, если бы ему не помогал Карл VI.

Людовик Орлеанский любил игру так же страстно, как и женщин. До сумасшествия Карла VI, братья часто играли вместе и обыгрывали друг друга дочиста.

Когда для развлечения больного короля выдуманы были карты, то они заменили игру в кости. Карты вошли в моду и производили фурор. Отель де Нель, обращенный в игорный дом, часто бывал свидетелем кровопролитных стычек.

То же самое, как мы видели сейчас, чуть-чуть не произошло во дворце короля. Вмешательство дядей короля прекратило скандал.

Иоанн Бесстрашный только прошел через залу, простился с игроками и вышел.

В соседней комнате Карл VI, уже одетый в роскошное платье, вероятно под влиянием насыщения после мучительного голода, уснул в креслах, служивших ему троном.

Этот благодетельный сон продолжался до утра.

Пробудившись, Карл VI почувствовал себя свежим и бодрым. Рассудок вернулся к нему вполне. Он собирался заседать в Государственном Совете, между тем, как брат его думал только о том, как бы ему уехать в замок де Боте, чтобы принять из рук Гонена молодую девушку, которую герцог приказал ему привести. Но еще ранее, ему нужно было навестить королеву. Он отозвал Жакоба с дежурства в галерее и тот, конечно, не сказал ему о причине своего обморока, но сел на лошадь и поехал вслед за принцем, с истинно сыновней привязанностью.

Орлеанский уже не думал о брате, у которого в течение нескольких минут видел проблески разума, на которые, по его мнению, не стоило и обращать внимания.

XXIX. Король

Карл VI, одетый во все королевские регалии, вступил в зал Государственнаго Совета с величием, совершенно не согласовавшимся с его вчерашним ужасающим видом. Королева, едва оправившись после родов, поспешила одеться и пришла туда же. Она села рядом с супругом на стуле, который был ниже королевского. За ней стали две статс-дамы. Позади них разместились на табуретах другие придворные дамы.

За огромным овальным столом, после короля, разместились герцоги Беррийский, Анжуйский и Бурбонский, затем герцог Бургундский, оставалось одно пустое место – место герцога Орлеанского; группа сеньоров обеих партий дополняла собрание.

– Мир и спасение всем, – проговорил Карл VI, с легким наклоном головы, – садитесь и расскажите нам, в каком положении дела государства.