Новый Робинзон

XXXI

Хотя я и не упоминал каждый раз об участии, какое принимал Бруно во всех событиях моей жизни, тем не менее мой верный товарищ играл и теперь, как и прежде, во всем, что со мною случалось, немаловажную роль. Он постоянно был со мной, но следует заметить, что он быстро старился, и здешние туземцы отнюдь не проявляли такого страстного желания обладать им, как туземцы с берегов залива Карпентарии. Заговорив о собаках, я упомяну кстати об одном любопытном суеверии туземцев, а именно: туземные женщины нередко выкармливают грудью щенят, будучи уверены в том, что воспитанная на молоке женщины собачонка, когда вырастает, бывает одарена почти человеческими способностями и разумом и потому является бесценной в деле охоты на кенгуру или на какую бы то ни было другую дичь.

Я натыкался на всякого рода любопытные случайности во время моих бродяжнических прогулок; так, например, не раз меня вводили в обман различные миражи. Я как сейчас помню мое горькое разочарование, когда мы раз тихонько шли по низменной ровной песчаной местности, и вдруг мне представилось, что там вдали расширяется предо мною беспредельная гладь океана. Со свойственной мне пылкостью я ринулся вперед в твердой уверенности, что мы наконец достигли прибрежья океана. Ямба напрасно уверяла меня, что это не более как мираж, обман зрения, но я ничего не хотел слышать и, вероятно, пробежал не одну милю, прежде чем обескураженный, усталый и разбитый и телом и душой наконец решился вернуться к своей терпеливой женушке. Это воспоминание приводит мне на мысль другую подобную же ошибку, еще более странную, как мне кажется. Мы проходили тогда с Ямбой по стране бесконечных холмов и вереска, являющихся главной бедой и проклятием всех путешественников и исследователей Австралии. Я увидел на некотором расстоянии впереди себя нечто такое, что я принял за громадное стадо овец и баранов, мирно пасшихся в ложбинке, поросшей зеленой муравой, где, несомненно, должна была быть и вода. Я, как безумный, помчался вперед, крикнув только Ямбе: «Овцы, овцы! А где овцы, там и люди! Цивилизованные люди!» И вот, наконец, когда я добежал до мнимого стада овец, так что они уже могли заметить мое приближение, то представьте себе мой ужас и разочарование, как вдруг, точно по команде, сотни голов на высоких шеях поднялись над стадом, и я с первого же взгляда узнал, что вижу перед собой стадо эму, которое теперь во всю прыть улепетывало от меня. Очевидно, эти громадные птицы спокойно паслись, опустив головы, и потому весьма естественно, что я принял их за стадо овец.

Всем, конечно, известно, что продолжительные засухи – вещь весьма обычная в центральной Австралии и что именно они и являются главной причиной бродяжнической, кочевой жизни аборигенов, в особенности же в отдаленных пустынях центральной Австралии. Самая ужаснейшая засуха, какую мне случилось испытать и пережить в бытность мою в этой стране, продолжалась целых три года. Даже лагуна, на берегу которой я выстроил свой дом в горах и которую я считал неиссякаемой, и та вдруг пересохла до того, что повергла всех нас в полнейшее отчаяние. Представьте только себе, что в продолжение более чем трех лет не выпало ни единой капли дождя, а нестерпимо знойное солнце палило и сжигало землю по целым дням своими точно раскаленными лучами. И за все это время землю поила только обычная роса, спускавшаяся каждую ночь. Но эта роса поила только землю и способствовала тем самым произрастанию, но отнюдь не пополняла естественные и искусственные водохранилища, столь необходимые для поддержания жизни людей и животных. Последствия этой засухи были поистине ужасны: кенгуру и змеи, эму и какаду, ящерицы и крысы дохли не десятками, а сотнями; повсюду валялись эти несчастные животные, издохшие или издыхающие, а те, которые еще каким-то чудом уцелели, те даже перестали бояться своего естественного врага – человека и как будто искали у него помощи и спасения.

По мере того как я видел, что моя лагуна с каждым днем пересыхает все более и более, я понял, что если только не приму каких-либо радикальных мер к предотвращению грозящей нам страшной беды, то я и народ мой, то есть те чернокожие туземцы, вождем которых я считался, неизбежно должны будем погибнуть. Весьма понятно также, что эти бедные люди взирали на меня с надеждой, что я сделаю что-либо для спасения их от ужасной смерти, грозившей им в близком будущем. Почти ежедневно до меня доходили неутешительные вести о том, что наиболее известные водохранилища, водоемы и так называемые туземные колодцы пересыхали до дна во всей окрестной стране, и я увидел себя принужденным пригласить все эти соседние племена и предложить им пользоваться наравне с нами моей лагуной, грозившей тоже, не сегодня-завтра, окончательно пересохнуть. Видя эту грозящую всем нам в недалеком будущем опасность, я решил вырыть колодезь. Выбрав более или менее подходящее место у подножия крутой обрывистой горы, я вместе с моей верной Ямбой принялся за работу. Рассчитывая на удачу, я устроил грубое подобие брашпиля, а рабочими орудиями у меня служили самодельная деревянная лопата и каменная кирка. Ямба, оставаясь наверху, работала воротом, то опуская, то подымая кверху ведра с землей, которую она располагала с проворством опытного землекопа. При страшной нестерпимой жаре и скудости в воде, да еще при том условии, что ни один из туземцев ни за какие блага в мире не согласился бы проработать и одного часа, наш труд был крайне тяжелым и утомительным, и работа продвигалась медленно, но мы с Ямбой так усердно работали день за днем, что в конце первой же недели после того, как я стал копать, был прорыт узкий и тесный колодезь глубиною свыше 14 футов – и к великой моей радости я стал замечать несомненные признаки того, что немного ниже должна быть вода. В течение следующей за сим недели я вдруг совершенно неожиданно наткнулся на родник. В этот момент я почувствовал, что вознагражден за все свои труды. Даже и тогда, когда наша прекрасная лагуна совершенно пересохла и на виду оставалось одно сухое, песчаное дно ее, наш маленький колодезь не переставал снабжать всех нас водой в количестве более чем достаточном для удовлетворения всех наших нужд и потребностей. Мало того, я вздумал даже снабжать водой несчастных птиц и животных, чтобы дать им возможность поддержать свое существование, утоляя нестерпимую жажду, томившую все живущее.

В нескольких шагах от колодца я построил большой деревянный желоб, который у меня постоянно был наполнен водой и который ежедневно посещался самыми необычайными стаями разноперых птиц, начиная с эму и кончая подобием наших милых воробушков. Громадные змеи, от 10 до 15 футов длиной, часто отгоняли от желоба злополучных кенгуру, и порой вокруг этого желоба жаждущая толпа животных была так велика, что некоторым из несчастных приходилось ожидать по несколько часов очереди утолить свою мучительную жажду, а многие умирали, даже не дождавшись очереди. Я помню, что это обстоятельство и тогда уже поразило меня как нечто ужасное, тем более что я почти постоянно находился в такое время у желоба и отгонял тех птиц, гадов и животных, которые успели напиться, заставляя их уступать место ожидавшим, и всякий раз, когда замечал, что в дальних рядах кто-нибудь окончательно изнемогал от жажды, спешил подставлять мех с водой для поддержания угасавшей жизни. Обыкновенно эти посетители моего желоба меня совершенно не замечали, но точно инстинктивно сознавали, что я их общий благодетель. Конечно, мне приходилось плотно накрывать отверстие моего колодца, иначе вся поверхность воды была бы завалена скелетами различных животных и птиц.

Однако меня, быть может, спросят, почему я так заботился о всех четвероногих, крылатых и пресмыкающихся, снабжая их водой в то время, когда вода являлась таким ценным продуктом; но на это весьма легко ответить: если бы я допустил подохнуть всем этим животным, то я и все мои чернокожие, оставшись без пищи, принуждены были бы умереть от голода, – а это было бы, пожалуй, даже хуже смерти от жажды. Самыми неблагодарными созданиями оказались, на мой взгляд, змеи. Нередко они с умыслом залегали в самый желоб, сворачивались в нем клубом и не подпускали к нему ни птиц, ни других животных. Я всегда знал, когда что-либо подобное случалось, так как около желоба подымалось страшное волнение и крики, издаваемые возмущенными и негодующими пернатыми. Тогда я спешил к месту происшествия и изгонял непрошеных гостей самодельной деревянной вилой. Однако я никогда не убивал зачинщиков всей этой сумятицы, так как и без того уже они околевали во множестве. Не только животные, птицы и пресмыкающиеся умирали от жажды, но даже и самые кусты, деревья и травы засыхали, что являлось новой немалой бедой, а именно: причиной страшных степных и лесных пожаров. Заговорив о лесных пожарах, я должен сказать, что нам часто приходилось видеть, как огонь свирепствовал в наших горах, иногда по целым неделям, опустошая пространства в несколько десятков миль. Что же касается нас и нашего селения, то мы ограждали себя, оцепив свое жилище и всю нашу местность точно кольцом совершенно оголенного и нами самими выжженного пространства. Это, конечно, спасло нас от пожаров, но зато мы порой положительно задыхались от нестерпимой жары, приносимой палящим дыханием знойного ветра, что, в связи с нещадно пекущим солнцем, сжигавшим землю и раскалявшим воздух, – и скудостью воды, сделало жизнь здесь совершенно невыносимой.

Быть может, эти климатические условия немало влияли на бедного Бруно, о котором я теперь хочу сказать несколько слов. К этому времени он стал заметно слабеть, казался каким-то унылым; впрочем, с самой смерти Гибсона он уже был не тот, что прежде, хотя я по-прежнему продолжал пользоваться его удивительной смышленостью для того, чтобы удивлять ею чернокожих.

Одной из моих обычных привычек было запрятать в присутствии Бруно так, чтобы он видел, какой-нибудь предмет, вроде моего томагавка, где-нибудь вблизи дома, и затем отправиться куда-нибудь в лес или в горы в сопровождении моих чернокожих. Пройдя несколько миль от дома, я вдруг делал вид, что забыл дома тот или другой предмет, и приказывал Бруно отправиться за ним и принести мне его, сопровождая свое приказание различным таинственным нашептыванием. Умное доброе животное всегда понимало, что от него требовали, и через час-другой возвращалось ко мне и клало к моим ногам в присутствии всех туземцев требуемый предмет, после чего с видом наивысшего равнодушия принимало лестные о себе отзывы и похвалы моих чернокожих спутников. Бруно был действительно чрезвычайно умная собака; так, например, он никогда не забывал, что нужно делать всякий раз, когда мы встречали на своем пути новое племя туземцев, с которыми мы еще не успели познакомиться. Он каждый раз вопросительно поглядывал на меня в этих случаях и как только видел, что я начинаю проделывать свои акробатические штуки, тотчас без всякого понуждения с моей стороны проделывал весь свой репертуар кувырканий, прыжков, лая и катанья кубарем через голову, с удивительной энергией и одушевлением.

Его милое, ласковое обхождение и его привязанность ко мне сделали Бруно особенно дорогим для меня существом, так что я не мог без ужаса подумать о том, чтобы с ним что-нибудь случилось. Однажды, когда мы проходили голой бесплодной песчаной пустыней, Бруно и я жестоко страдали от сыпучего горячего песка, забиравшегося нам между пальцами, – и мой бедный пес протестовал единственным возможным для него способом, то есть протяжным, жалобным воем; судя по тому, как осторожно и боязливо он переставлял свои лапы, было ясно, что вскоре бедное животное будет уже совершенно не в состоянии идти за мною дальше. Чтобы этого не случилось, я сделал ему мокасины на все четыре лапы из шкуры кенгуру и затем надел их ему. С тех пор он постоянно носил их, когда нам приходилось проходить по такой же песчаной и открытой местности и со временем так привык к своей обуви, что, как только мы подходили к пескам, уже подбегал ко мне и протягивал ко мне свои лапы, изъявляя тем свое желание надеть обувь.

За последнее время старость начинала заметно угнетать его; он уже становился тяжел на ноги и теперь редко отправлялся со мной на охоту, а больше только спал или дремал целыми днями. Некогда он был бесподобный охотник на кенгуру и с особым увлечением предавался этой охоте. Он загонял самых громадных кенгуру под какое-нибудь большое дерево и, если только это громадное животное пыталось уйти от него, хватал его за хвост и принуждал снова оставаться в еще худшем состоянии, чем доселе, и держал его до тех пор, пока я не подоспевал и не убивал его добычу. Конечно, бедному Бруно не раз попадало за его смелость, его кусали и кенгуру, и змеи, и ядовитые, и безвредные, – но все это, по-видимому, проходило у него бесследно. Но Бруно уже и тогда, когда я впервые получил его, как будто примирился с мыслью, что он проживет недолго. За последнее время он стал весьма равнодушно относиться ко мне и к Ямбе, неохотно двигался с места, вяло ел; в таком положении он прожил более года. Однажды утром, войдя во вторую мою хижинку, которая по старой памяти называлась у нас хижиной Гибсона, хотя бедняга никогда в ней не жил, я к неописанному ужасу своему увидел моего Бруно, вытянувшимся и окоченевшим на подстилке из шкуры кенгуру, пожертвованной ему покойным Гибсоном. Несмотря на то, что я давно уже готовился к этому – я положительно поражен был горем при виде бездыханного трупа моего верного товарища. Мне кажется, что сам я не сознавал, насколько он мне был дорог и близок до того момента, пока не утратил его навсегда. И вот, пока я стоял над ним и слезы градом катились по моим щекам, в памяти моей воскресали одни за другими все странные события моей жизни, в которых бедный Бруно неизменно всегда принимал самое деятельное участие. Он был со мной и на разбившемся судне, и на пустынном острове, и во всех моих странствованиях, и не раз выводил меня из беды. А его различные забавные причуды, привычки и ухватки доставляли мне всегда бесконечное удовольствие и развлечение. И вот его не стало! Хотя я давно ожидал этого неизбежного удара, тем не менее горе мое было очень глубоко. Ямба тоже ужасно горевала о нем и оплакивала его смерть, потому что и она так же сильно привязалась к Бруно, как и он к ней. Я закатал его в особого рода глину и затем обернул древесной корой, как это обыкновенно делают со своими покойниками туземцы, затем положил его на самородную полку или выступ в одной из наших горных пещер, где бы дикие собаки не могли добраться до него и где уже лежало тело, или вернее, мумия покойного Гибсона.

Чтобы забыться и не думать о своем горе, я собирал вокруг себя своих дикарей и в дружеской беседе с ними старался отвлечь свои мысли от воспоминаний о Бруно. И вот, во время таких бесед я иногда начинал заговаривать о людоедстве и говорил им, что Великий Дух, которого все они так боялись, дал мне письменный завет, в котором он строго воспрещает употреблять в пищу тела человеческих существ.

Этот завет, или письменное завещание, о котором я говорил им, была моя старая Библия. Понятно, что мои дикари не могли усвоить ее значения как книги, потому что у них не было никакой письменности, но мои слова и движения и высоко поднятая мною книга, которую я держал в руке, тем не менее производили на них сильное впечатление.

Вообще туземцы с величайшим интересом прислушивались к моим рассказам о жизни, обычаях и приемах цивилизованного мира, но опыт доказал уже мне, что необходимо соизмеряться при этом со способностями усваивания, понимания и мировоззрением туземцев. Так, например, я говорил им, что в больших городах (становищах, как я их называл) на моей родине никогда не бывает темно, даже и ночью, потому что у белых людей в их распоряжении имеются такие светила, которые они могут по желанию зажигать и гасить. Причем, конечно, самым подходящим сравнением являлись звезды небесные, но мои слушатели были до крайности удивлены, что такого рода светила могли находиться в зависимости от человеческой воли. Однажды я смастерил маленькую тележечку из тонких бревешек, чтобы возить в ней детей. Так как эти дикари впервые увидели применение колес при передвижении, то это казалось им совершенно непостижимым. С чисто детским восторгом и громкими возгласами радости и удивления, превосходящими всякое описание, и мужчины и женщины чуть не дрались за честь катить эту первобытным способом сделанную тележечку. Я изготовил ее из тонких бревешек на четырех сплошных деревянных колесах, сделанных из цельного ствола дерева в поперечном разрезе. Немалое удивление возбуждали также в туземцах размеры моего жилища, но удивление их не имело границ, когда я сказал им, что некоторые строения в больших «становищах» белых людей не уступают по величине своей холмам и притом несравненно многочисленнее и стоят теснее друг к другу.

XXXII

Я уже рассказывал о том необычном телеграфе, который существует у туземцев. В начале восьмидесятых годов до меня стали доходить новости, что на севере появились белые; и однажды в одно из своих продолжительных странствий я повстречал группу белых старателей. Я вспомнил об этой примечательной встрече потому, что их временное пристанище предстало предо мной совершенно неожиданно. Так всегда происходит в австралийском буше.

Я выяснил, что это была не единственная артель старателей: я несколько дней прожил среди нескольких становищ белых, после чего вернулся к своему дому в горах. Едва ли нужно говорить, что белые, увидев меня, были поражены этим фактом гораздо больше, чем я удивился, встретив их. Я мог бы пойти с ними и вернуться к цивилизации, но я не хотел оставлять свою жену-туземку и семью. Я встретил эти партии старателей в районе Кимберли; и хочу отметить, что я и прежде знал о существовании этого золотоносного района. Впоследствии я узнал, что географически плато Кимберли было ближайшей точкой, куда я мог дойти, чтобы добраться до цивилизации.

Затем я снова осел в своем горном жилище, и скоро зажил по-старому, и мой образ жизни практически не отличался от жизни аборигенов, кроме того факта, что я не всегда сопровождал их, когда те переходили на новое место жительства. Аборигены постоянно навещали меня и гостили три-четыре дня. Я поощрял эти визиты и неизменно подготавливал какое-нибудь развлечение для своих гостей – я даже предоставлял им жен, согласно туземному обычаю. Но вы спросите, где же я брал этих жен? Вопрос, конечно, интересный и требует довольно обстоятельного ответа. Туземцы не в восторге от появления младенцев женского пола, наоборот, зачастую они стараются избавиться от них, чтобы оградить себя от необходимости брать их с собой, когда отправляются странствовать.