Новый Робинзон

XI

Когда мы подплыли ближе, то увидели большую толпу чернокожих, собравшихся на берегу, чтобы встретить нас; но намерения их были, очевидно, далеко не дружелюбны: все они самым угрожающим образом держали свои копья наготове, чтобы бросить их в нас, как только мы достаточно приблизимся. Поняв это намерение, я быстро встал на ноги и знаками начал объяснять им, что я желаю вступить с ними в переговоры и остановиться у них. Тогда они опустили свои копья, и мы вышли на берег; но, к величайшему моему разочарованию, ни я, ни Ямба не могли понять ни одного слова на их языке: он не имел ни малейшего сходства с языком, которым говорили в стране Ямбы. Первая наша встреча с чернокожими сопровождалась обычным у всех туземцев обрядом: сначала мы все присели на корточки, а затем стали медленно приближаться друг к другу, пока не подошли настолько, что каждый из нас мог потереться носом о плечо другого. После этого приветствия я объяснил им с помощью знаков, что желал бы пробыть у них несколько дней и вместе с тем показал им свою палочку-паспорт, которую всегда очень заботливо хранил при себе. Действие ее, к величайшему моему облегчению, оказалось таким же благоприятным, как и везде до сих пор. Чернокожие сразу переменили свое обращение и сделались гораздо дружелюбнее; я знаками объяснил им, что ищу белых людей, подобных мне, они ответили, что мне следует в таком случае ехать дальше к югу. Потом они повели нас с Ямбой в свой лагерь и снабдили запасом провизии, состоявшим главным образом из различных сортов раковин, рыбы и кореньев. Кенгуру и двуутробок, насколько я мог заметить, совсем не водилось на этом острове. Пробыв здесь дня два или три, я понял, что не могу получить от этих дикарей никаких полезных для меня сведений, и потому решил ехать дальше. Впрочем, как ни старались они уговорить меня направиться к югу, уверяя, что я непременно найду там белых, я твердо решился держаться прежнего пути, то есть к северу, зная наверно, что мыс Йорк находится там. И так как я рассчитывал теперь плыть морем, то чернокожие подарили мне лодку, очень, впрочем, ненадежную, выдолбленную из ствола дерева. Вследствие этого мы покинули свой плот, на котором проехали много сотен миль, и продолжали путь в лодке; но из-за ее ненадежности мы все время старались не терять берега из виду. Много прекрасных островов встречали мы по дороге: и больших и малых; на некоторых из них мы останавливались, чтобы отдохнуть и запастись провизией. Между прочим, на одном из них я нашел несколько рисунков туземной работы, сделанных на скале. На них были изображены фигуры людей, – животных, сколько я помню, не было. Впрочем, рисунки были сделаны очень грубо; мне приходилось видеть гораздо лучшие в области мыса Лондондерри.

Время от времени мы останавливались у материка и вступали в сношения с вождями различных племен. Поначалу все они, как правило, относились к нам враждебно. Раз, помнится, я встретил одного или двух чернокожих, знавших даже несколько английских слов; по всей вероятности, они когда-нибудь принимали участие в экспедиции для ловли жемчуга; но затем опять вернулись к родным местам, очевидно, за много лет до нашего посещения. Я спросил их, не знают ли они, где здесь можно встретить белых; они указали на восток, уверяя, что мыс Йорк лежит там и что белые живут очень далеко, на расстоянии многих месяцев пути от них. Но так как я был твердо уверен, что мыс Йорк находится на севере, то продолжал держаться прежнего направления.

Долго двигались мы без всяких особенных приключений; целый день гребли, держась постоянно в виду берега, а на ночь обыкновенно причаливали и выходили на сушу. Пища наша все это время состояла главным образом из раковин и яиц морских птиц. Жизнь наша была томительно однообразна и печальна, что, впрочем, в значительной степени зависело от моей тоски и беспокойства. День за днем мы плыли все вперед, заходили в каждую бухточку, осматривали каждый островок и ни разу нигде не встретили ни одного человеческого существа. Было очевидно, что мы находились еще за много сот миль от места, к которому стремились. К довершению всей тяжести нашего положения, бедная Ямба, всегда такая преданная, твердая, всем довольная, начала обнаруживать признаки болезни и кротко жаловаться на тягость этого путешествия. «Вы ищете, – говорила она, – страны, которая совсем не существует; ищете друзей, которых совсем не знаете». Но я все-таки не уступал и старался убедить ее, что все устроится со временем прекрасно, если только она согласится потерпеть еще несколько времени.

Однажды рано утром, вскоре после того, как мы покинули место ночлега и огибали небольшой мыс одного из островов, я вдруг увидел у самого берега мачты какого-то судна. Это было между материком и Куковым проливом. Сначала я как бы оцепенел от радости; затем быстро вскочил на ноги в состоянии крайнего возбуждения. «Слава богу! Славу богу! – закричал я Ямбе. – Мы спасены, наконец спасены! Спасены!» В ту же минуту я быстро повернул лодку и изо всех сил стал грести прямо к судну. Через несколько минут мы были уже подле него. Судно стояло почти на сухом месте, потому что это было время самого сильного отлива. Но на нем не было ни души. Это показалось мне очень странным. Тут же на берегу, недалеко от судна, стояла маленькая хижина; мы направились к ней, но и здесь также никого не было, хотя, впрочем, подле нее валялось множество костей сушеной и копченой рыбы. Пока мы с Ямбой осматривали внутренность хижины, вдруг неожиданно появилась целая толпа малайцев, и тут я узнал, что судно принадлежало им и что они приехали сюда для ловли рыбы.

Рыболовы были, казалось, крайне удивлены, увидя нас с Ямбой. Но когда они узнали, что я могу немного говорить на их языке, то пришли в восторг, тотчас же пригласили нас самым радушным образом к себе на судно, которое было тонн в пятнадцать или двадцать. Они объяснили мне, что приехали с голландских островов, лежащих к югу от Тимора, и вскоре сделали мне предложение, которое заставило мое сердце сильно забиться от радости. Они собирались уже в обратный путь и предложили мне, если я пожелаю, доставить меня в Копанг; Ямбу также они соглашались перевезти вместе со мною. Но, к величайшему моему горю и невыразимому отчаянию, Ямба заявила, что не хочет ехать с нами; она вся дрожала при этом точно от страха и уверяла, что как только мы перейдем на их судно, то они непременно меня убьют, а ее задержат.

Я знал другую причину ее страха, но все это нисколько не могло облегчить моего глубокого горя, когда я вынужденно отказался от предложения, которое было, быть может, единственной представившейся мне возможностью возвратиться в цивилизованный мир. Я с такой тоской мечтал об этом день и ночь в течение четырех или даже пяти лет; и вот, когда наконец это было в моей власти, приходилось отказаться от него, так как могу сказать по чистой совести, что если бы моя родина находилась всего на расстоянии нескольких миль от меня, то я твердо решил не сделать ни шагу по направлению к ней без этой преданной женщины, которая была моей спасительницей не один только раз, но буквально в каждую минуту моего существования.

Долго старался я убедить Ямбу изменить свое решение, но она твердо стояла на своем, и почти сраженный горьким разочарованием, в состоянии полнейшего отчаяния, я должен был отказаться от предложения малайцев. Все же мы провели вместе несколько недель; потом они проводили меня в лагерь чернокожих, которые жили подле небольших лагун не особенно далеко от стоянки малайцев. Перед отъездом они оставили нам много рыбы и морских раковин, из которых Ямба варила великолепный суп. Вождь чернокожих, к которым они проводили меня, прекрасно говорил по-английски. Одна из его жен могла даже прочитать весь «Отче наш», хотя, конечно, ничего не понимала из того, что говорила. «Капитан Джек Дэвис», как называл себя вождь, служил какое-то время на одном из английских кораблей. Он сообщил мне между прочим, что недалеко от бухты Раффли (так называлось место, где жили эти чернокожие) есть древнее европейское поселение, и предложил мне проводить меня туда, если я пожелаю посетить его. Сначала он показал место в бухте Раффли, на котором также было раньше поселение белых, форт Веллингтон, насколько мне помнится. Я нашел там несколько больших фруктовых деревьев, в том числе и манговые; все они были отягчены множеством спелых плодов; кроме того, здесь было много кустов малины, крыжовника, клубники. Нет нужды прибавлять, что вид всего этого делал меня в высшей степени счастливым, потому что я чувствовал, что нахожусь вблизи места, где жили белые люди. Я даже подумал, что, быть может, в конце концов выйдет и лучше, что Ямба отказалась ехать с малайцами, и с самыми светлыми надеждами отправился осматривать другое покинутое поселение европейцев, о котором говорил мне вождь. Это был, оказалось, порт Эссингтон; мы добрались до него довольно скоро, дня в два или три. Хотя я и знал, что поселение это было уже покинуто, но все-таки надеялся встретить здесь хоть кого-нибудь из бывших поселенцев, но тут меня постиг очередной жестокий удар.

Можете представить себе мое горькое разочарование и печаль, когда я увидел перед собой угрюмую, покрытую множеством болот и совершенно покинутую местность. Впрочем, местами, действительно, виднелись развалины домов, остатки садов и огородов. Чернокожие объяснили мне, что некогда это было самое главное место ссылки преступников в Австралии; но так как с окрестных болот поднимались очень вредные испарения, которые заражали воздух и вызывали сильную смертность, то пришлось давно уже покинуть его. На самом деле нам довольно часто попадались здесь могилы, в которых, очевидно, покоились ссыльные поселенцы.

Местность эта была в высшей степени богата всевозможного рода пищей: малина, бананы, манговые деревья росли в изобилии; кроме того, на болотах было множество гусей, уток, белых ибисов и разных других диких птиц. Они водились здесь в таком громадном количестве, что когда стаи их поднимались в воздух, то буквально заслоняли солнечный свет. Чернокожие ловили их довольно своеобразным способом. Кто-нибудь пробирался в воду через камыши и заходил до тех пор, пока вода не достигала шеи; тут он останавливался и покрывал себе голову чем-нибудь зеленым. Он стоял совершенно неподвижно, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Когда какая-нибудь птица – гусь, утка – приближалась к нему настолько, что ее можно было достать рукой, он просто брал ее за ноги и удерживал под водой до тех пор, пока она не задыхалась. И таким образом в самое непродолжительное время один человек мог наловить просто удивительное количество всяких птиц.

Пробыв около двух недель в Порт-Эссингтоне, мы возвратились опять в бухту Раффлея. Капитан Дэвис говорил, что иногда корабли заходят случайно к ним и что очень возможно, что скоро прибудет какое-нибудь судно из Порт-Дарвина. Ввиду этого мы с Ямбой решили поселиться на время между этими чернокожими и ждать. Притом же эти люди знали так много о европейцах, что я был уверен, что смогу с течением времени собрать здесь полезные для меня сведения.

Едва успел я пробыть здесь несколько дней, как сильно заболел злокачественной лихорадкой; по всей вероятности я заразился ею в Порт-Эссингтоне, где иногда целые часы проводил в воде, в болотах. Симптомы болезни были обычны: сначала очень быстрый, учащенный пульс и горячечный жар, а потом припадки такого страшного озноба, что никакие средства не могли остановить его. Бедная Ямба была страшно убита моей болезнью; она ухаживала за мной с самой самоотверженной преданностью. Но, несмотря на все ее старания, я постепенно все более и более ослабевал и, наконец, через несколько дней впал в сильный бред. Чернокожие также были очень добры ко мне и лечили меня своими туземными средствами – разными листьями и пилюлями. Но ничто не помогало: мне становилось все хуже, я не узнавал даже Ямбы. Наконец лихорадка начала понемногу уменьшаться, но я сделался так слаб и беспомощен, как маленький ребенок.

Когда я пришел в себя, то мне показалось, что в Ямбе стала заметна какая-то сильная перемена; я спросил ее, не случилось ли чего во время моей болезни. Тут она сообщила мне весть, которая будет преследовать меня до последнего дня моей жизни. К невыразимому моему ужасу, она совершенно хладнокровно рассказала, что у нее за это время родился ребенок, которого она убила и съела! Я сразу не мог даже понять, в чем дело, так ужасно и возмутительно было это. Когда наконец я спросил ее, почему же она это сделала, она отвечала очень просто: «Я боялась, что вы умрете, покинете меня; к тому же ведь вы понимаете, что мне невозможно было кормить двоих – и вас и ребенка».

Надо заметить, что австралийские женщины часто поедают своих детей; но причина, побуждающая их делать это, отчасти до некоторой степени смягчает ужас этого отвратительного обычая. Различные племена и группы чернокожих часто бывают вынуждены перекочевывать с места на место, то вследствие недостатка воды, то в силу других каких-нибудь причин; переходы бывают иногда очень длинны, утомительны. Если в подобное время женщине приходится возиться с несколькими малыми детьми, то ей оказывается не то что трудно, а совершенно невозможно переносить их с места на место и в то же время исполнять еще и все другие домашние обязанности, лежащие на них. Вот в таких случаях они обыкновенно убивают и съедают маленьких детей. Ими руководит при этом, главным образом, любовь и рассудительность, как ни странно может это показаться с первого взгляда. Действительно, им предстоит выбирать одно из двух: или совсем покинуть их, обрекая на гибель, или взять с собой, но оставлять без всякого призора и наблюдать их постепенное угасание от недостатка заботливости. Чтобы избежать и того и другого, матери предпочитают сразу убить их и съесть, как я уже говорил об этом. Впрочем, это делается обыкновенно только с очень маленькими детьми, которым всего несколько дней от роду, пока еще у матерей не успела развиться сильная привязанность к ним.

Есть чувства слишком священные для того, чтобы о них можно было говорить здесь. Но укажу на один факт, в котором ясно выразилась глубокая преданность Ямбы: когда я лежал в бреду, она кормила меня собственной грудью. На это и ссылалась она как на основную причину, заставившую ее совершить тот ужасный поступок, о котором я говорил. Я чувствовал себя поэтому не в праве укорять ее, и мы решили постараться никогда не вспоминать об этом.

Она видела, как ужасно подействовало на меня ее сообщение, но совершенно не в состоянии была стать на мою точку зрения. Впрочем, долго после этого случая Ямба носила на шее какой-то маленький сверточек, завернутый в кожу, и, по-видимому, очень дорожила этим сокровищем. После, когда я уже совершенно выздоровел, она сказала мне, что в нем были некоторые мелкие косточки ее ребенка, которые она хранила в память о нем.

XII

Я поправлялся очень медленно; долго еще после того как прошла резкая форма болезни, продолжались ужасные припадки озноба, страшно измучившие меня. Во время этих припадков, сам не понимаю почему, но всегда чувствовал какое-то непреодолимое желание выпить молока. Между тем чернокожие говорили мне, что в окрестностях водятся большие стада буйволов. Их развели здесь белые поселенцы, а после того как они покинули эти места, животные разбежались и совершенно одичали. Я и решил, как только до некоторой степени окрепну, попытаться поймать и приручить одну из буйволиц, чтобы иметь возможность пользоваться ее молоком.

Действительно, однажды мы с Ямбой отправились на охоту. Вскоре она нашла их следы около озера, лежавшего недалеко от моей хижины. Оба мы взобрались на большое дерево на берегу и оттуда поджидали будущую добычу. Ждать пришлось довольно долго; наконец мы увидели огромную буйволицу с теленком, которая медленно и спокойно шла прямо по направлению к нам. Все мое вооружение состояло из лука со стрелами и лассо, сделанного из кожи кенгуру; один конец аркана был прикреплен к длинной палке. Увидя животных, я осторожно спустился с дерева и притаился, выжидая, чтобы теленок подошел достаточно близко; как только он приблизился, я быстро накинул петлю ему на шею и таким образом поймал его прямо на глазах его матери, которая не понимала, в чем дело, и начала жалобно мычать.

Ямба между тем, видя, как удачно я справился, также спустилась с дерева и хотела подойти ко мне; как вдруг громадный буйвол, которого раньше никто из нас не заметил, со всех ног бросился прямо на нее. Ямба тотчас же поняла страшную опасность, угрожавшую ей, с быстротой молнии вернулась к дереву и вскарабкалась на него как раз в ту минуту, когда огромное животное было уже подле нее. Я закричал ей, чтобы она как-нибудь отвлекла внимание буйвола, пока я совсем справлюсь с теленком и его матерью. Затем я выпустил из рук палку, к которой был прикреплен аркан, и позволил теленку уйти, волоча его за собою. Но, как легко было предвидеть, палка скоро зацепилась за пни деревьев, так что теленок оказался более верным пленником, чем когда-либо. Тут повторилась старая история с китами: буйволица ходила, не переставая, вокруг теленка и выказывала крайнее беспокойство и горе; она ни на минуту не покидала его и все мычала, точно призывая его уйти отсюда. Тогда я направился к Ямбе, которая все время старалась отвлекать на себя внимание старого буйвола; разъяренное животное со страшным ревом взрывало ногами землю у основания дерева. Я уже наложил стрелу на лук и совсем готов был спустить ее, как вдруг бык услышал, к несчастью, шум моих шагов и бросился прямо на меня. Минута, признаюсь, была ужасная, но я не растерялся: я знал, что могу смело положиться на свое искусство в стрельбе из лука; еще во время своего пребывания в школе в Монтре я уже славился там как прекрасный стрелок, а после постоянно упражнялся. Поэтому я спокойно выжидал, пока животное приблизилось ко мне на расстояние нескольких шагов, и тогда выпустил стрелу. Она попала ему прямо в правый глаз. Бык в первую минуту как бы присел на ноги и страшно заревел от боли. Ямба между тем, беспокоясь обо мне, спустилась с дерева; но едва она ступила на землю, как разъяренное животное быстро обернулось и бросилось к ней с большей яростью, чем прежде. Но Ямба на этот раз просто спряталась за дерево, а я между тем выступил вперед, обратил его внимание на себя и тем заставил его двинуться опять на меня. И на этот раз я выждал, пока он почти подбежал ко мне, и пустил вторую стрелу в левый глаз, таким образом совсем ослепив его. Несчастное животное быстро остановилось и стало как-то нерешительно пятиться назад, страшно ревя от мучительной боли; тут я, совершенно позабыв о своей лихорадке, бросился на него с топором и нанес ему такой удар в голову, что бык пошатнулся. Двумя или тремя следующими ударами я опрокинул его на землю и затем убил. Как только буйвол умер, я решил испробовать действие обычного между туземцами способа лечения от лихорадки, потому что припадки озноба и теперь повторялись почти ежедневно, обыкновенно поздно вечером. Каких только трав не давала мне Ямба, ничто не помогало, я никак не мог согреться; на этот раз я решил испробовать действие животной теплоты.