Дон Кихот. Часть I
- -
- 100%
- +
Miguel de Cervantes Saavedra
EL INGENIOSO HIDALGO DON QUIJOTE DE LA MANCHA
Перевод стихотворений, вступление, примечания Виктора Николаевича Андреева.
Печатается без сокращений и обработок.
Художественное оформление Натальи Портяной.
Иллюстрации Гюстава Доре.
© Любимов Н. М., перевод на русский язык. Наследники, 2026
© Андреев В. Н., перевод стихотворений на русский язык, комментарии, вступление, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
* * *«Самое необычное произведение всех литератур мира»
(вместо предисловия)
В нашей стране творчеству Сервантеса посвящены многие сотни книг и литературоведческих статей. Но, конечно же, гораздо больше об авторе «Дон Кихота» написали – начиная с XVII столетия – его соотечественники. Для многих испанцев сервантесовский роман стал поистине второй Библией.
Пусть о Сервантесе и его героях расскажут сегодня испанские литераторы XX века.
Антонио Мачадо (1875–1939) – один из крупнейших поэтов Испании. Автор сборников «Одиночества» (1903), «Одиночества, галереи и другие стихотворения» (1907), «Поля Кастилии» (1912), «Новые песни» (1924), «Война» (1937). В начале 1936 года Мачадо выпустил прозаическую книгу «Хуан де Майрена. Изречения, шутки, замечания и воспоминания апокрифического профессора». В этой книге есть рассуждения и о «Дон Кихоте».
Наш Сервантес не убивал рыцарские романы, так как они были уже мертвы, а воскресил их, заполнив ими, словно миражами пустынь Ламанчи, клетки мозга безумца Дон Кихота. Из этих рыцарских романов, из этого, уже выродившегося, эпоса, Сервантес и создал современный роман. Из самого скромного намерения написать пародию возникло – какая ирония судьбы! – самое необычное произведение всех литератур мира[1].) И никто не может отнять у нас, у испанцев, этого величия, оно наше, истинно наше, не имеющее себе равных.
Необычен и чудесен мир, придуманный Сервантесом, мир с двоящимся временем и двоящимся пространством, с двоящимся рядом персонажей – реальных и иллюзорных, с двумя человеческими сознаниями, самодостаточными и тем не менее дополняющими друг друга, с двумя героями, что странствуют и ведут беседы. Против solus ipse[2], утверждения неизменной софистики человеческого разума, поднимают бунт не только Платон и Христос, но и сама сервантесовская книга, полная насмешек, вся ее духовная атмосфера, что и до сих пор является нашей. И становится понятным, почему не написан еще другой великий роман, появления которого все мы, однако, ждем.
Антонио Мачадо одним из первых в мире обратил внимание на диалогическую форму сервантесовского романа.
Диалог как жанр начинается бессмертными диалогами Платона, в которых запечатлены здравый смысл, рассуждения, доводы, каковые мы воспринимаем благодаря логическому мышлению, свойственному всем нам. В диалогах Христа – с учениками, с толпами народа, с женщинами – нет доводов рассудка, поскольку они уже найдены, но есть формулы, запечатлевшие духовное единство. Средние века не были благоприятными для развития диалога, но в эпоху Ренессанса, в Новое время, появляются два исполина, умевшие вести диалог: Шекспир в Англии и Сервантес в Испании.
Диалог у Шекспира, по сути своей драматический, обусловлен обычно сценическим действием; в нем, как и в диалогах Христа, нет доводов рассудка: безрассудства там предостаточно. С помощью логических рассуждений мы можем объяснить поступки героев, но сколь малую роль играет логика в нашей духовной жизни! Рассудочность иссушает, лишает действие блеска. Так думал Шекспир, ибо именно так думает Гамлет, именно так думает и Макбет, антипод Гамлета. Диалог как средство постижения истины (или, если вам будет угодно, как средство обретения объективного видения) либо как форма духовного общения у Шекспира отсутствует. Диалог у Шекспира – это диалог одиночек, диалог людей в конечном счете самодостаточных; они никоим образом не отыскивают общечеловеческого, разум их затерян на опасных тропах индивидуального сознания. Суть каждого лучше всего выражается не в диалоге, а в монологе. Герои великого Уильяма, по сути, ведут диалог сами с собой, поскольку они одиночки и сражаются сами с собой.
Если мы обратимся к Сервантесу, то есть к «Дон Кихоту», то увидим: диалог здесь совершенно иной. Почти несомненно: для Дон Кихота и Санчо – по крайней мере, так они воспринимают это сами, – нет дела более важного, чем вести беседы друг с другом. Для Дон Кихота нет ничего более достоверного, чем наивная, любопытствующая и ненасытная душа его оруженосца. И нет ничего более достоверного для Санчо, чем душа его господина. Но здесь не продираются сквозь чащобу человеческой психики в поисках разумных объяснений, не интересуются единой природой человеческого мышления. Надлежит правильно понять: разум их не бездействует, он словно холст, на котором – каждый своими нитками – вышивают рыцарь и его слуга. Не станем забывать: из двух собеседников один безумец, что вместе с тем ни в коей мере не мешает ему быть правым, не мешает убеждаться и – отдадим должное гению Сервантеса – убеждать в своем целостном понимании мира и жизни, а второй – жертва как своего здравомыслия, так и неверия в доводы разума. У Сервантеса нам явлен диалог двух монад[3], самодостаточных и тем не менее ищущих дополнения, в определенном смысле созидательных, столь же убежденных в своей незыблемости, сколь и склонных к изменениям. Диалог между Дон Кихотом и Санчо – этими возлюбившими друг друга, без какого-либо намека на гомосексуализм, мужчинами – достигает столь больших глубин человеческой души, что их можно представить себе только в свете новейшей метафизики.
Словно предчувствуя, что вскоре на долю его родины выпадут суровые испытания, Мачадо пишет:
– Что ты на это скажешь, Санчо? – спросил Дон Кихот. – Какое чародейство устоит против истинной отваги? Чародеи вольны обрекать меня на неудачи, но сломить мое упорство и мужество они не вольны[4].
Так – по завершении достославного приключения со львами – говорит Рыцарь Печального Образа в самой необычной главе «Дон Кихота». Нет сомнения: Дон Кихот, наш Дон Кихот, – полная противоположность прагматику, человеку, который из счастливо закончившегося приключения делает мерку для добродетели и истины. Конечно, народ, в котором есть нечто от Дон Кихота, не всегда является народом, как говорится, благоденствующим. Но я никогда не соглашусь с тем мнением, что он является низшим народом. Также не следует полагать, что он народ бесполезный, народ, существование которого мало что дает человеческой культуре в целом, что он не сможет исполнить той миссии, которая предназначена ему, что в оркестре всемирной истории он лишен своего, столь важного для него, инструмента. Ибо настанет день, когда нужно будет бросить вызов львам – без какого-либо оружия, пригодного для сражения с ними. И тогда будет нужен безумец, что не побоится войти в клетку со львами. Безумец, служащий нам примером.
Когда в Испании началась гражданская война (1936–1939), Антонио Мачадо создал стихотворение, в котором вновь вспоминает о «безумце, служащем нам примером».
И под цокот копыт:– Могут лишить удачи, —голос идальго звучит, —могут лишить удачи,отваги никто не лишит!Самый известный во всем мире испанский поэт – Федерико Гарсиа Лорка (1898–1936) – не написал об авторе «Дон Кихота» ни стихов, ни статей. Но он неоднократно говорил о своем великом соотечественнике в газетных интервью. Вот несколько примеров.
«Как грандиозен дуэнде Сервантеса!»
Здесь нужно вспомнить: «дуэнде» было для Лорки одним из важнейших слов. Для него оно значило: «творящий дух, искра божья».
Когда Лорка возглавил студенческий передвижной театр «Ла Баррака», то поставил несколько пьес Сервантеса. И с почти детским удивлением и радостью восклицал:
«Насколько современны мудрость, изящество и динамичность интермедий Сервантеса!»
И наконец – как поэт о поэте:
«Я погружен в стихи Сервантеса…»
Лорка был расстрелян франкистами.
Его друг, поэт Луис Сернуда (1902–1963), пережил испанскую войну. После поражения республиканцев он покинул родину, уехал в Мексику. Незадолго до смерти Сернуда написал стихотворение, в котором обращался из-за океана к своему знакомому, живущему в Испании, где у власти еще был Франсиско Франко:
Но эта далекая, ныне твоя земля,В согласье с преданьем, что дал нам великодушный Сервантес,Геройская в жизни, геройская в битвеЗа будущее свое…Так или иначе испанские поэты, люди не от мира сего, как и сам Дон Кихот, ощущали себя потомками сервантесовского героя. Хосе Морено Вилья (1887–1955) написал большое стихотворение, которое назвал «Внук Дон Кихота». Приведем концовку этого произведения: «внук» говорит «своему деду»:
Силы свои соразмерить хочу, чтобы смогвырасти и расцвести нашей души цветок.Но больше всего стихов о героях сервантесовского романа написал Мигель де Унамуно (1864–1936), поэт, прозаик, эссеист, философ. Тот, о ком Антонио Мачадо сказал: «Великий ибериец, благодаря которому современная Испания возвышена в мире».
В домашней библиотеке семьи Унамуно было старинное издание «Дон Кихота» с иллюстрациями. И Мигель в еще совсем нежном возрасте любил рассматривать эти иллюстрации, а заодно, разумеется, прочитывал текст. Повзрослев, Мигель де Унамуно стал страстным сервантистом. Стихи и статьи о героях Сервантеса он писал всю свою сознательную жизнь. В 1905 году, когда отмечали трехсотлетие выхода в свет первого тома «Дон Кихота», Унамуно издал одну из самых оригинальных сервантесоведческих книг «Житие Дон Кихота и Санчо» (на русском языке она – в переводе А. Косс и С. Николаевой – опубликована в 2002 году). Для Унамуно реальность романа стала самой доподлинной реальностью. «Сервантес открывает нам то, что мы могли бы обозначить как объективность существования, – а «существовать» – это «быть сущим», то есть «пребывать в реальности» Дон Кихота и Санчо».
Но вернемся к стихам Мигеля де Унамуно. Приведем одно из них – о детском восприятии «Дон Кихота» (создано в 1928 году):
И был тот человек донельзя худ,с копьем, в доспехах, Дон Кихотом звали,и толстый Санчо Панса – тут как тут, —таких пузатых я встречал едва ли.Худющий рыцарь на коне верхоми на осле толстяк с лицом веселым —всегда и всюду странствуют вдвоем, —худой и толстый, – по горам и долам.Пожалуй, в детстве не бывало дня,чтоб я не вглядывался в их фигуры;и забредала, в поисках меня,моя душа в старинные гравюры.Виктор АндреевХитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский
Посвящение
Герцогу Бехарскому, маркизу Хибралеонскому, графу Беналькасарскому и Баньяресскому, виконту Алькосерскому, сеньору Капильясскому, Курьельскому и Бургильосскому
Ввиду того что Вы, Ваша Светлость, принадлежа к числу вельмож, столь склонных поощрять изящные искусства, оказываете радушный и почетный прием всякого рода книгам, наипаче же таким, которые по своему благородству не унижаются до своекорыстного угождения черни, положил я выдать в свет «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского» под защитой достославного имени Вашей Светлости и ныне, с тою почтительностью, какую внушает мне Ваше величие, молю Вас принять его под милостивое свое покровительство, дабы, хотя и лишенный драгоценных украшений изящества и учености, обычно составляющих убранство произведений, выходящих из-под пера людей просвещенных, дерзнул он под сенью Вашей Светлости бесстрашно предстать на суд тех, кто, выходя за пределы собственного невежества, имеет обыкновение при разборе чужих трудов выносить не столько справедливый, сколько суровый приговор, – Вы же, Ваша Светлость, вперив очи мудрости своей в мои благие намерения, надеюсь, не отвергнете столь слабого изъявления нижайшей моей преданности.
Мигель де Сервантес СааведраПролог
Досужий читатель! Ты и без клятвы можешь поверить, как хотелось бы мне, чтобы эта книга, плод моего разумения, являла собою верх красоты, изящества и глубокомыслия. Но отменить закон природы, согласно которому всякое живое существо порождает себе подобное, не в моей власти. А когда так, то что же иное мог породить бесплодный мой и неразвитый ум, если не повесть о костлявом, тощем, взбалмошном сыне, полном самых неожиданных мыслей, доселе никому не приходивших в голову, – словом, о таком, какого только и можно было породить в темнице, местопребывании всякого рода помех, обиталище одних лишь унылых звуков? Тихий уголок, покой, приветные долины, безоблачные небеса, журчащие ручьи, умиротворенный дух – вот что способно оплодотворить самую бесплодную музу и благодаря чему ее потомство, едва появившись на свет, преисполняет его восторгом и удивлением. Случается иной раз, что у кого-нибудь родится безобразный и нескладный сын, однако же любовь спешит наложить повязку на глаза отца, и он не только не замечает его недостатков, но, напротив того, в самых этих недостатках находит нечто остроумное и привлекательное и в разговоре с друзьями выдает их за образец сметливости и грации. Я же только считаюсь отцом Дон Кихота – на самом деле я его отчим, и я не собираюсь идти проторенной дорогой и, как это делают иные, почти со слезами на глазах умолять тебя, дражайший читатель, простить моему детищу его недостатки или же посмотреть на них сквозь пальцы: ведь ты ему не родня и не друг, в твоем теле есть душа, воля у тебя столь же свободна, как у всякого многоопытного мужа, у себя дома ты так же властен распоряжаться, как король властен установить любой налог, и тебе должна быть известна поговорка: «Дай накроюсь моим плащом – тогда я расправлюсь и с королем». Все это избавляет тебя от необходимости льстить моему герою и освобождает от каких бы то ни было обязательств, – следственно, ты можешь говорить об этой истории все, что тебе вздумается, не боясь, что тебя осудят, если ты станешь хулить ее, или же наградят, если похвалишь.
Единственно, чего бы я желал, это чтобы она предстала пред тобой ничем не запятнанная и нагая, не украшенная ни прологом, ни бесчисленным множеством неизменных сонетов, эпиграмм и похвальных стихов, коими обыкновенно открывается у нас книга. Должен сознаться, что хотя я потратил на свою книгу немало труда, однако ж еще труднее было мне сочинить это самое предисловие, которое тебе предстоит прочесть. Много раз брался я за перо и много раз бросал, ибо не знал, о чем писать; но вот однажды, когда я, расстелив перед собой лист бумаги, заложив перо за ухо, облокотившись на письменный стол и подперев щеку ладонью, пребывал в нерешительности, ко мне зашел невзначай мой приятель, человек остроумный и здравомыслящий, и, видя, что я погружен в раздумье, осведомился о причине моей озабоченности, – я же, вовсе не намереваясь скрывать ее от моего друга, сказал, что обдумываю пролог к истории Дон Кихота, что у меня ничего не выходит и что из-за этого пролога у меня даже пропало желание выдать в свет книгу о подвигах столь благородного рыцаря.
– В самом деле, как же мне не бояться законодателя, издревле именуемого публикой, если после стольких лет, проведенных в тиши забвения, я, с тяжким грузом лет за плечами, ныне выношу на его суд сочинение сухое, как жердь, не блещущее выдумкой, не отличающееся ни красотами слога, ни игрою ума, не содержащее в себе никаких научных сведений и ничего назидательного, без выносок на полях и примечаний в конце, меж тем как другие авторы уснащают свои книги, хотя бы даже и светские, принадлежащие к повествовательному роду, изречениями Аристотеля, Платона и всего сонма философов, чем приводят в восторг читателей и благодаря чему эти самые авторы сходят за людей начитанных, образованных и красноречивых? Это еще что, – они вам и Священное Писание процитируют! Право, можно подумать, что читаешь кого-нибудь вроде святого Фомы или же другого учителя церкви. При этом они мастера по части соблюдения приличий: на одной странице изобразят вам беспутного повесу, а на другой преподнесут куцую проповедь в христианском духе, до того трогательную, что читать ее или слушать – одно наслаждение и удовольствие. Все это отсутствует в моей книге, ибо нечего мне выносить на поля и не к чему делать примечания; более того: не имея понятия, каким авторам я следовал в этой книге, я не могу предпослать ей по заведенному обычаю хотя бы список имен в алфавитном порядке – список, в котором непременно значились бы и Аристотель, и Ксенофонт, даже Зоил и Зевксид, несмотря на то что один из них был просто ругатель, а другой художник. Не найдете вы в начале моей книги и сонетов – по крайней мере сонетов, принадлежащих перу герцогов, маркизов, графов, епископов, дам или же самых знаменитых поэтов. Впрочем, обратись я к двум-трем из моих чиновных друзей, они написали бы для меня сонеты, да еще такие, с которыми и рядом нельзя было бы поставить творения наиболее чтимых испанских поэтов.
Словом, друг и государь мой, – продолжал я, – пусть уж сеньор Дон Кихот останется погребенным в ламанчских архивах до тех пор, пока небо не пошлет ему кого-нибудь такого, кто украсит его всем, чего ему недостает. Ибо исправить свою книгу я не в состоянии, во-первых, потому, что я не довольно для этого образован и даровит, а во-вторых, потому, что врожденная лень и наклонность к безделью мешают мне устремиться на поиски авторов, которые, кстати сказать, не сообщат мне ничего такого, чего бы я не знал и без них. Вот откуда проистекают мое недоумение и моя растерянность, – все, что я вам рассказал, служит достаточным к тому основанием.
Выслушав меня, приятель мой хлопнул себя по лбу и, разразившись хохотом, сказал:
– Ей-богу, дружище, только сейчас уразумел я, как я в вас ошибался: ведь за время нашего длительного знакомства все поступки ваши убеждали меня в том, что я имею дело с человеком рассудительным и благоразумным. Но теперь я вижу, что мое представление о вас так же далеко от истины, как небо от земли. В самом деле, как могло случиться, что столь незначительные и легко устранимые препятствия смутили и озадачили ваш зрелый ум, привыкший с честью выходить из более затруднительных положений? Ручаюсь, что дело тут не в неумении, а в избытке лени и в вялости мысли. Хотите, я вам докажу, что я прав? В таком случае слушайте меня внимательно, и вы увидите, как я в мгновение ока смету с вашего пути все преграды и восполню все пробелы, которые якобы смущают вас и повергают в такое уныние, что вы уже не решаетесь выпустить на свет божий повесть о славном вашем Дон Кихоте, светоче и зерцале всего странствующего рыцарства.
– Ну так объясните же, – выслушав его, вскричал я, – каким образом надеетесь вы извлечь меня из пучины страха и озарить хаос моего смятения?
На это он мне ответил так:
– Прежде всего у вас вышла заминка с сонетами, эпиграммами и похвальными стихами, которые вам хотелось бы поместить в начале книги и которые должны быть написаны особами важными и титулованными, – это уладить легко. Возьмите на себя труд и сочините их сами, а затем, окрестив, дайте им любые имена: пусть их усыновит – ну хоть пресвитер Иоанн Индийский или же император Трапезундский, о которых, сколько мне известно, сохранилось предание, что это были отменные стихотворцы. Если же дело обстоит иначе и если иные педанты и бакалавры станут шипеть и жалить вас исподтишка, то не принимайте этого близко к сердцу: ведь если даже вас и уличат во лжи, то руку, которою вы будете это писать, вам все-таки не отрубят.
Что касается ссылок на полях – ссылок на авторов и на те произведения, откуда вы позаимствуете для своей книги сентенции и изречения, то вам стоит лишь привести к месту такие сентенции и латинские поговорки, которые вы знаете наизусть, или, по крайней мере, такие, которые вам не составит труда отыскать, – так, например, заговорив о свободе и рабстве, вставьте:
Non bene pro toto libertas venditur auro[5],и тут же на полях отметьте, что это написал, положим, Гораций или кто-нибудь еще. Зайдет ли речь о всесильной смерти, спешите опереться на другую цитату:
Pallida mors aequo pulsat pede pauperum tabernasRegumque turres[6].Зайдет ли речь о том, что Господь заповедал хранить в сердце любовь и дружеское расположение к недругам нашим, – нимало не медля сошлитесь на Священное Писание, что доступно всякому мало-мальски сведущему человеку, и произнесите слова, сказанные не кем-либо, а самим Господом Богом: Ego autem dico vobis: diligite inimicos vestros[7]. Если о дурных помыслах – снова обратитесь к Евангелию: De corde exeunt cogitationes malae[8].
Если о непостоянстве друзей – к вашим услугам Катон со своим двустишием:
Donec eris felix, multos numerabis amicos,Tempora si fuerint nubila, solus eris[9].И так, благодаря латинщине и прочему тому подобному, вы прослывете по меньшей мере грамматиком, а в наше время звание это приносит немалую известность и немалый доход.
Что касается примечаний в конце книги, то вы смело можете сделать так: если в вашей повести упоминается какой-нибудь великан, назовите его Голиафом, – вам это ничего не будет стоить, а между тем у вас уже готово обширное примечание в таком роде: Великан Голиаф – филистимлянин, коего пастух Давид в Теревиндской долине поразил камнем из пращи, как о том повествуется в Книге Царств, в главе такой-то.
Затем, если вы хотите сойти за человека, отлично разбирающегося в светских науках, а равно и за космографа, постарайтесь упомянуть в своей книге реку Тахо, – вот вам еще одно великолепное примечание, а именно: Река Тахо названа так по имени одного из королей всех Испаний; берет начало там-то и, омывая стены славного города Лиссабона, впадает в Море-Океан; существует предположение, что на дне ее имеется золотой песок, и так далее. Зайдет ли речь о ворах – я расскажу вам историю Кака, которую я знаю назубок; о падших ли женщинах – к вашим услугам епископ Мондоньедский: он предоставит в ваше распоряжение Ламию, Лаису и Флору, ссылка же на него придаст вам немалый вес; о женщинах жестоких – Овидий преподнесет вам свою Медею; о волшебницах ли и колдуньях – у Гомера имеется для вас Калипсо, а у Вергилия – Цирцея; о храбрых ли полководцах – Юлий Цезарь в своих Записках предоставит в ваше распоряжение собственную свою персону, а Плутарх наградит вас тьмой Александров. Если речь зайдет о любви – зная два-три слова по-тоскански, вы без труда сговоритесь со Львом Иудеем, а уж от него с пустыми руками вы не уйдете. Если же вам не захочется скитаться по чужим странам, то у себя дома вы найдете трактат Фонсеки «О Божественной любви», который и вас, и даже более искушенных в этой области читателей удовлетворит вполне. Итак, вам остается лишь упомянуть все эти имена и сослаться на те произведения, которые я вам назвал, примечания же и выноски поручите мне: клянусь, что поля вашей повести будут испещрены выносками, а примечания в конце книги займут несколько листов.
Теперь перейдем к списку авторов, который во всех других книгах имеется и которого недостает вашей. Это беда поправимая: постарайтесь только отыскать книгу, к коей был бы приложен наиболее полный список, составленный, как вы говорите, в алфавитном порядке, и вот этот алфавитный указатель вставьте-ка в свою книгу. И если даже и выйдет наружу обман, ибо вряд ли вы в самом деле что-нибудь у этих авторов позаимствуете, то не придавайте этому значения: кто знает, может быть, и найдутся такие простаки, которые поверят, что вы и точно прибегали к этим авторам в своей простой и бесхитростной книге. Следственно, в крайнем случае этот длиннейший список будет вам хоть тем полезен, что совершенно для вас неожиданно придаст книге вашей известную внушительность. К тому же вряд ли кто станет проверять, следовали вы кому-либо из этих авторов или не следовали, ибо никому от этого ни тепло, ни холодно. Тем более что, сколько я понимаю, книга ваша не нуждается ни в одном из тех украшений, которых, как вам кажется, ей недостает, ибо вся она есть сплошное обличение рыцарских романов, а о них и не помышлял Аристотель, ничего не говорил Василий Великий и не имел ни малейшего представления Цицерон. Побасенки ее ничего общего не имеют ни с поисками непреложной истины, ни с наблюдениями астрологов; ей незачем прибегать ни к геометрическим измерениям, ни к способу опровержения доказательств, коим пользуется риторика; она ничего решительно не проповедует и не смешивает божеского с человеческим, какового смешения надлежит остерегаться всякому разумному христианину. Ваше дело подражать природе, ибо чем искуснее автор ей подражает, тем ближе к совершенству его писания. И коль скоро единственная цель вашего сочинения – свергнуть власть рыцарских романов и свести на нет широкое распространение, какое получили они в высшем обществе и у простонародья, то и незачем вам выпрашивать у философов изречений, у Священного Писания – поучений, у поэтов – сказок, у риторов – речей, у святых – чудес; лучше позаботьтесь о том, чтобы все слова ваши были понятны, пристойны и правильно расположены, чтобы каждое предложение и каждый ваш период, затейливый и полнозвучный, с наивозможною и доступною вам простотою и живостью передавали то, что вы хотите сказать; выражайтесь яснее, не запутывая и не затемняя смысла. Позаботьтесь также о том, чтобы, читая вашу повесть, меланхолик рассмеялся, весельчак стал еще веселее, простак не соскучился, разумный пришел в восторг от вашей выдумки, степенный не осудил ее, мудрый не мог не воздать ей хвалу. Одним словом, неустанно стремитесь к тому, чтобы разрушить шаткое сооружение рыцарских романов, ибо хотя у многих они вызывают отвращение, но сколькие еще превозносят их! И если вы своего добьетесь, то знайте, что вами сделано немало.