- -
- 100%
- +
– Нам священник говорил в проповеди, – ответил Санчо, – что такой любовью следует любить Господа Бога: ради него самого, без надежды на награду и без страха наказания, но я бы предпочел любить его и служить ему за что-нибудь.
– Черт побери этого мужлана! – воскликнул Дон Кихот. – Иной раз он неплохо рассуждает, право же, не хуже любого грамотея.
– А я, ей-богу, и читать не умею, – ответил Санчо.
В эту минуту мастер Николас крикнул им, чтобы они остановились и подождали, так как священник с принцессой решили сделать привал у источника, протекавшего близ дороги. Санчо этому очень обрадовался. Он все время чувствовал себя как на иголках, опасаясь, как бы Дон Кихот не догадался, что его верный оруженосец просто-напросто его дурачит. Тем временем подоспели остальные спутники, и все общество расположилось отдохнуть и закусить.
Пока они закусывали, на дороге появился какой-то мальчик. Взглянув на наших путников, он вдруг остановился, помедлил минуту, затем бросился к Дон Кихоту, обнял его колени, притворился, что заплакал, и воскликнул:
– Ах, мой сеньор! Неужели ваша милость меня не узнаёт? Да ведь я тот самый мальчик, которого злой хозяин привязал к дубу и ваша милость освободила!
Дон Кихот его узнал и, взяв за руку, обратился к присутствующим со словами:
– Теперь вы можете убедиться, сеньоры, насколько необходимо, чтобы в мире существовали странствующие рыцари, которые борются за справедливость и мстят за обиды, творимые злыми и порочными людьми. Знайте же, сеньоры, что не так давно, проезжая по лесу, я услыхал громкие крики и стоны. Побуждаемый чувством долга, я поспешил на эти крики. Оказалось, что кричал мальчик, привязанный к дубу. Я очень рад, что этот мальчик сейчас перед вами, ибо он может подтвердить мои слова. Итак, он был привязан к дубу, а рядом с ним стоял крестьянин и до крови стегал его ремнем. Я спросил крестьянина, за что он так жестоко бьет беднягу, грубиян отвечал, что мальчик его слуга и он хочет немножко проучить его за леность и нерадивость. Тогда мальчик, рыдая, воскликнул: «Сеньор, он меня бьет за то, что я прошу его уплатить мне жалованье!» Хозяин рассыпался в объяснениях и оправданиях. Я выслушал его и убедился, что все эти оправдания гроша медного не стоят. Тогда я велел отвязать мальчика и взял клятву с крестьянина, что он отведет его к себе и заплатит ему все до последнего реала. Не правда ли, сынок Андрес? Ведь ты, конечно, помнишь, как сурово я обошелся с ним и как униженно он обещал немедленно исполнить мои приказания. Отвечай! Не бойся! Расскажи этим сеньорам все, что было, пусть они увидят, как нужны и полезны странствующие рыцари.
– Все, что ваша милость рассказала, – истинная правда, – ответил мальчик, – только конец дела был совсем иной, чем думает ваша милость.
– Как иной? – сказал Дон Кихот. – Неужели же хозяин тебе не заплатил?
– Не только не заплатил, а едва ваша милость выехали из лесу, как он опять привязал меня к дубу и отстегал так, что у меня вся кожа со спины слезла. При этом он так издевался над вашей милостью, что и мне самому впору было расхохотаться, не будь так больно. Потом он бросил меня в лесу еле живого от побоев; у меня едва хватило сил добраться до больницы, там я и провалялся до нынешнего дня, залечивая раны, нанесенные мне хозяином. А во всем виновата ваша милость. Если бы вы ехали своей дорогой да не путались в чужие дела, мой хозяин удовольствовался бы дюжиной-другой ударов, а потом отвязал бы меня и заплатил свой долг. А вы своим непрошеным вмешательством довели его до белого каления. Понятное дело, вам он не смел перечить. Но когда вы уехали, он всю свою злобу выместил на мне, да так, что я, должно быть, уж на всю жизнь останусь калекой.
– Сознаюсь, я поступил неправильно, – сказал Дон Кихот. – Мне нельзя было покидать тебя, прежде чем он не заплатил своего долга. Но ведь ты помнишь, Андрес, что я поклялся, если он тебе не заплатит, разыскать его, куда бы он ни спрятался, хотя бы в чрево кита.
– Это правда, – ответил Андрес, – да мне-то что проку в этом?
– Вот ты сейчас увидишь, будет тебе прок или нет! – воскликнул Дон Кихот.
С этими словами он поспешно встал и велел Санчо седлать Росинанта, который пасся неподалеку.
Тут Доротея спросила, что он намерен делать. Дон Кихот ответил, что отыщет крестьянина и заставит его уплатить Андресу все до последнего мараведиса. Тогда принцесса напомнила ему, что он обещал не пускаться ни в какие приключения, прежде чем не вернет ей королевство. Поэтому он обязан сдержать свой гнев и отказаться от поисков крестьянина.
– Да, это правда, – сказал Дон Кихот. – Придется Андресу потерпеть до моего возвращения, но я еще раз обещаю и клянусь, что не успокоюсь, пока не отомщу за него и не заставлю крестьянина заплатить ему свой долг.
– Не верю я вашим клятвам, – сказал Андрес, – да и не нужно мне вашей мести. Все это вздор! Я думаю сейчас только о том, как бы мне добраться до Севильи. Дайте немножко провизии на дорогу, если у вас найдется, и оставайтесь с миром. Дай Бог, чтобы в своих странствиях вы добыли себе столько же добра, сколько принесли мне.
Санчо вытащил из своего запаса ломоть хлеба и кусок сыра, отдал их мальчику и сказал:
– Возьми-ка это, сынок Андрес, и да хранит тебя Бог.
Андрес схватил хлеб и сыр и, видя, что больше ему не на что рассчитывать, понурил голову и решил отправиться восвояси. На прощанье он сказал Дон Кихоту:
– Ради Бога, сеньор странствующий рыцарь, если вам еще когда-нибудь случится со мной встретиться, не заступайтесь за меня, хотя бы меня резали на куски. Ибо от заступничества вашей милости мне только еще хуже придется. Будьте вы прокляты вместе со всеми странствующими рыцарями, когда-либо жившими на свете! – И Андрес бросился со всех ног бежать, так как боялся, чтобы его не догнали и не наказали за дерзость.
Дон Кихот был очень смущен рассказом Андреса, и его спутники с величайшими усилиями сдерживали душивший их смех.
Глава XXIV,
в которой рассказывается о том, как Дон Кихот сражался с мехами красного вина
Подкрепив свои силы, наши путники оседлали мулов и без всяких приключений, заслуживающих внимания, доехали до постоялого двора, воспоминание о котором было так неприятно Санчо Пансе. Однако ему все же пришлось войти туда. Хозяин, хозяйка, дочь и Мариторнес, увидев Дон Кихота и Санчо, кинулись к ним навстречу с радостными возгласами. Наш рыцарь важно и с достоинством поздоровался с ними и попросил приготовить ему постель получше, чем в прошлый раз. Хозяйка ответила, что, если он обещает заплатить получше, чем в прошлый раз, он получит княжескую постель. Дон Кихот кивнул головой в знак согласия, и ему приготовили приличную постель в том же чулане, где он уже ночевал однажды. Наш рыцарь был так утомлен и расстроен, что тотчас же улегся и заснул крепким сном.
Священник заказал обед, и хозяин, в надежде на хорошее вознаграждение, подал им все, что было у него лучшего. Все уселись за стол, только Дон Кихот продолжал спать; его решили не будить, так как для бедного рыцаря сон был полезнее еды. Во время обеда, в присутствии хозяина, хозяйки, их дочки, Мариторнес и постояльцев, зашел разговор о необычайном помешательстве Дон Кихота и о том, как его разыскали. Все рассказывали друг другу о чудачествах и приключениях Дон Кихота. Священник заметил, что всему виной рыцарские романы, от чтения которых у Дон Кихота зашел ум за разум. Хозяин на это возразил:
– Честное слово, не понимаю, как это могло случиться, ибо, на мой взгляд, нет в мире лучшего чтения. У меня есть два-три таких романа, и, право, я им обязан многими радостями. Да и не только я, но и многие другие. Во время жатвы у нас по праздникам собираются жнецы; среди них всегда найдется грамотей; он берется за книгу, а мы, человек тридцать, садимся вокруг и слушаем развесив уши. О самом себе скажу только: когда в книге речь дойдет до яростных ударов, какие раздают направо и налево рыцари, мне до страсти хочется вмешаться в эту схватку и я готов слушать день и ночь.
– Да и я тоже бываю очень довольна, – прибавила хозяйка. – Во время этих чтений во всем доме наступает покой и тишина. Вы так увлекаетесь этими романами, что даже забываете со мной ругаться.
– Истинная правда, – сказала Мариторнес. – Я тоже люблю послушать эти истории, особенно же про прекрасных сеньорит – как они нежничают под каким-нибудь апельсинным деревом со своими верными рыцарями.
– Ну а вы, сеньорита, что скажете? – спросил священник, обращаясь к хозяйской дочке.
– По правде сказать, сеньор, сама не знаю, – ответила она. – Я тоже охотно слушаю чтение романов, хотя мало что понимаю в них. Только мне больше всего нравятся не битвы, которыми восхищается отец, а печальные речи рыцарей, тоскующих по своим дамам. Право, я иногда даже плачу от жалости.
– Если бы эти рыцари плакали из-за вас, – сказала Доротея, – вы бы их сейчас же утешили, не правда ли, сеньорита?
– Уж не знаю, что бы я сделала, – отвечала девушка. – Знаю только одно, что некоторые из этих дам так жестоки, что рыцари называют их львицами, тигрицами и другими отвратительными именами. Господи Иисусе! Что же это за бессердечные, бессовестные женщины, если им трудно посмотреть на честного человека, а он из-за этого умирает или делается сумасшедшим! Не понимаю, к чему все это жеманство.
– Молчи, девочка, – прервала ее хозяйка. – Девице не годится ни знать, ни рассуждать о таких делах.
– Сеньор меня спросил, – ответила она, – не могла же я не ответить.
– Ну довольно, – сказал священник, – лучше принесите мне, сеньор хозяин, все ваши книжки. Мне хочется на них взглянуть.
– С удовольствием, – отвечал хозяин.
Он тотчас встал, пошел в свою комнату, принес старый сундучок, запертый на ключ, открыл его и вынул три огромные книги и несколько рукописей, очень четко написанных. Первая книга была «Дон Сиронхилио Фракийский», вторая – «Фелисмарте Гирканский», а третья – «История Великого капитана Гонсало Эрнандеса Кордовского» вместе с жизнеописанием Диего Гарсия де Паредеса. Прочитав два первых заглавия, священник повернулся к цирюльнику и сказал:
– Нам недостает только экономки нашего друга и его племянницы.
– Обойдемся и без них, – отвечал цирюльник, – я тоже сумею снести их на скотный двор или бросить в печку, которая, кстати, горит отлично.
– Что? – сказал хозяин. – Ваша милость собирается сжечь мои книги?
– Только эти две: дона Сиронхилио и Фелисмарте.
– Что же, неужто они еретические или флегматические? – спросил хозяин.
– Вы хотели сказать, дружок, схизматические[51], а не флегматические, – поправил его цирюльник.
– Ну да, – сказал хозяин, – только если вы уж непременно хотите что-нибудь сжечь, то возьмите лучше «Историю Великого капитана Диего Гарсия»; что же касается остальных, то я скорей позволю сжечь самого себя, чем одну из них.
– Брат мой, – возразил священник, – обе эти книги лживы, полны нелепостей и бредней, а «История Великого капитана» – чистая правда; в ней рассказывается о деяниях Гонсало Эрнандеса Кордовского, который за свои великие и многочисленные подвиги заслужил во всем мире прозвание Великого капитана. А Диего Гарсия де Паредес, родом из города Трухильо в Эстрамадуре, был замечательным воином. Он обладал такой силой, что одним пальцем останавливал мельничное колесо; однажды он один отстоял мост от целой армии. Он совершил так много подвигов, что, опиши его жизнь какой-нибудь искусный историк, слава его затмила бы славу Гектора, Ахилла и Роланда. Но к сожалению, он сам описал свою жизнь и был слишком скромен в изложении своих деяний.
– Рассказывайте моей бабушке! – сказал хозяин. – Подумайте, что его удивляет: остановил мельничное колесо! Ей-богу, ваша милость, вам бы не худо было почитать Фелисмарте Гирканского. Этот одним взмахом меча рассек пополам пять великанов, словно они были сделаны из бобов, вроде тех монашков, которых делают наши ребятишки. А в другой раз он столкнулся с громаднейшим войском, в котором было свыше миллиона шестисот тысяч солдат, вооруженных с головы до ног, и обратил его в бегство, как стадо овец. А что вы скажете о славном доне Сиронхилио Фракийском? Однажды плыл он по реке, и вдруг из воды вынырнул огромный огненный змей; увидев чудовище, дон Сиронхилио бросился на него, вскочил на его чешуйчатую спину и стиснул руками его горло с такой силой, что задыхающийся змей тотчас же снова опустился на дно реки, увлекая за собой рыцаря, который крепко держал его. Там рыцарь очутился в великолепном дворце, а змей превратился в древнего старца и рассказал ему о таких вещах, что, право, стоило послушать. Нет, и не говорите, сеньор! Прочтите-ка эти истории, и вы с ума сойдете от восторга. А за вашего Великого капитана и Диего Гарсию я не дам и двух фиг.
Услышав это, Доротея тихо сказала мастеру Николасу:
– Нашему хозяину немного недостает, чтобы стать вторым Дон Кихотом.
– Мне тоже так думается, – ответил цирюльник. – По-видимому, он твердо верит, что все описанное в этих книгах – чистая правда, и разубедить его в этом не могли бы даже босые кармелиты[52].
– Но послушайте, братец мой, – продолжал священник, обращаясь к хозяину, – ведь ни Фелисмарте Гирканского, ни дона Сиронхилио Фракийского, ни других рыцарей, о которых рассказывается в романах, никогда не было на свете; все это чистейший вымысел праздных писак, сочинивших свои книги ради пустого развлечения.
– Полно вам, ваша милость, мне зубы заговаривать! Я и сам до пяти считать умею и знаю, где мне сапог жмет. Неужто вы хотите убедить меня, что все в этих прекрасных книжках – ложь и вздор! Да ведь напечатаны-то они с разрешения членов Королевского Совета[53], а это не такие господа, чтобы позволить печатать лживые сказки о волшебствах и сражениях. Ведь это значит попусту сбивать с толку верных подданных короля!
– Я уже вам сказал, друг мой, – возразил священник, – что все эти романы пишутся для развлечения праздной публики. Ведь разрешает же правительство игру в шахматы или в мяч. Почему же ему не разрешить и печатание рыцарских романов? Кому же придет в голову, что есть такие невежды, которые могут принять эти сказочные истории за правду? Итак, сеньор, вот вам ваши книги, решайте сами, что в них правда и что ложь, и да пойдут они вам на пользу. Дай только Бог, чтобы вы не захромали на ту же ногу, что и ваш постоялец Дон Кихот.
– Ну нет, – ответил хозяин, – я еще с ума не спятил, чтобы сделаться странствующим рыцарем. Я прекрасно понимаю, что теперь порядки уже совсем не те, как во времена странствования этих славных рыцарей.
Санчо, хранивший против своего обыкновения глубокое молчание, внимательно прислушивался к разговору между хозяином и священником. Услышав, что рыцарские романы – чистейший вздор и что никаких рыцарей больше нет, Санчо Панса сильно призадумался о том, чем может окончиться путешествие его господина в страну Микомикон. Растерянный и смущенный, направился он в чуланчик, где спал наш идальго, но через несколько минут выбежал оттуда в сильнейшем смятении.
– Сюда, сеньоры, скорей на помощь! – вопил он. – Мой господин вступил в жесточайший бой, страшнее которого мои глаза еще не видывали. Клянусь Богом, он нанес такой удар великану, врагу сеньоры принцессы Микомикон, что отсек ему голову начисто, словно репку!
– Что вы такое говорите, братец? – воскликнул священник. – В своем ли вы уме, Санчо? Как это могло случиться, черт возьми, когда великан находится за две тысячи миль отсюда?
В эту минуту из каморки до них донеслись отчаянные возгласы Дон Кихота:
– Берегись, вор, разбойник, трус, ты в моих руках, теперь уж ничто не спасет тебя!
Возгласы эти заглушались страшным шумом, словно кто-то наносил яростные удары в стены. Все прислушались, стараясь понять, что происходило в чуланчике.
Тут Санчо снова закричал:
– Что же вы стоите? Бегите на помощь моему господину. Впрочем, он и один справится с врагом. Великан уже убит и дает теперь отчет Богу в своей нечестивой жизни. Я видел, как лилась кровь и как слетела с его плеч голова величиной с добрый мех с вином.
– Убейте меня, – вскричал тут хозяин гостиницы, – если этот Дон Кихот или дон Дьявол не вспорол один из мехов с красным вином, висевших у его изголовья! Вино вытекло, а дурень вообразил, будто это кровь.
С этими словами он кинулся на место битвы; все бывшие в комнате последовали за ним в чулан, и тут их глазам представилось удивительное зрелище. Наш идальго в короткой рубашке стоял посреди чулана; его длинные и тощие ноги, покрытые волосами, были порядком грязны; его голову украшал красный засаленный ночной колпак, принадлежавший хозяину; на левой руке было намотано одеяло, ненавистное Санчо (по хорошо известной ему причине), а в правой он держал обнаженный меч, которым наносил удары во все стороны. При этом он так кричал, словно и вправду сражался с великаном. Но всего удивительнее было то, что он проделывал все это с закрытыми глазами. Воображение его было занято мыслями о предстоявшем бое, и ему приснилось, будто он уже добрался до королевства Микомикон и сражается со своим врагом. В полусне он принял мехи за великана и так изрубил их, что вся комната была залита вином. Увидев, что погибло его добро, хозяин пришел в ярость; стиснув кулаки, набросился он на Дон Кихота и, наверное, избил бы его до полусмерти, если бы священник и цирюльник не вступились за бедного рыцаря. Но и побои не разбудили нашего идальго. Цирюльнику пришлось принести из колодца большой котел холодной воды и окатить его с головы до ног. Только тогда он наконец проснулся. Тем временем Санчо тщетно шарил во всех углах, стараясь найти голову великана. Убедившись, что поиски его напрасны, он сказал:
– Я наперед знал, что в этом доме непременно наткнешься на какое-нибудь колдовство. В прошлый раз вот на этом месте я получил столько пинков и тумаков, что даже вспомнить страшно. А кто мне их надавал – один черт знает. Теперь вот пропала эта голова, а между тем я собственными глазами видел, как мой господин отрубил ее и как кровь хлынула фонтаном.
– Какая там кровь, какой фонтан? Накажи тебя Бог и все его святые, – закричал хозяин, – разве ты не видишь, мошенник, что все эти фонтаны крови хлещут и бьют из проткнутых мехов! Берегись, дурак, как бы тебе не захлебнуться в красном вине. Чтоб твоего господина на том свете черти так истыкали, как он истыкал мои мехи!
– Ничего не понимаю, – отвечал Санчо, – знаю только, что, если я не отыщу этой головы, мое злополучное графство растает, как соль в воде.
Упорство, с каким Санчо повторял весь этот вздор, окончательно вывело из себя хозяина, и без того взбешенного убытками, которые наделал ему Дон Кихот. Он клялся и божился, что на этот раз им не удастся, как раньше, уехать не заплатив. Теперь им не помогут никакие привилегии рыцарства: он заставит их рассчитаться даже за починку продырявленных мехов. Между тем священник, желая успокоить Дон Кихота, взял его за руку, а тот, думая, что это принцесса Микомикон, опустился перед священником на колени и сказал:
– Отныне, ваше величество высокородная и знатная сеньора, вы можете жить спокойно, не боясь козней этого подлого существа. А я отныне могу считать себя свободным от взятого на себя обязательства, ибо с помощью великого Бога и милости той, ради которой я живу и дышу, исполнил я свое обещание.
– Ну, разве я вам не говорил? – вскричал при этом Санчо. – Не пьян же я был, в самом деле. Полюбуйтесь, как мой господин расправился с великаном. Ну, теперь все в порядке и графство у меня в кармане.
Как было не засмеяться, слушая бредни обоих чудаков, господина и слуги? Все расхохотались. Одному хозяину было не до смеху; он то и дело на все лады поминал сатану. Наконец священнику с цирюльником удалось уложить Дон Кихота в постель. Видно было, что рыцарь изнурен до крайности, ибо он сейчас же погрузился в сон. Тогда наши друзья принялись утешать Санчо Пансу, который все еще не мог найти голову великана. Но труднее всего было успокоить хозяина, оплакивавшего гибель своего вина. Хозяйка между тем непрестанно причитала:
– В недобрый час, в проклятую минуту вошел к нам в дом этот странствующий рыцарь, чтоб мои глаза его не видели! Дорого же он нам обошелся! Прошлый раз он уехал, не заплатив ни за ужин, ни за постель для себя и своего оруженосца, ни за солому, ни за овес для лошади и осла. Он заявил тогда, что рыцари, ищущие приключений, – пошли, Боже, всем этим рыцарям такое приключение, чтобы они навек угомонились, – не обязаны платить, будто, мол, в правилах бродячего рыцарства так и сказано. А потом другой сеньор, его приятель, выпросил у меня лучшее мое платье да так истрепал его в своих проклятых похождениях, что просто сердце кровью обливается. И вот теперь – вдобавок ко всему – этот дурацкий рыцарь изрешетил мехи и выпустил вино, – чтобы ему так кровь из жил выпустили! Но пусть он не воображает, что и на этот раз ему все сойдет с рук. Клянусь костями моего отца и жизнью моей матери, я буду не я, если он не заплатит за все до последнего мараведиса.
И много других слов наговорила разгневанная хозяйка; ей вторила ее добрая служанка Мариторнес. Дочка же молчала и только от времени до времени усмехалась. Наконец священник успокоил их, пообещав хорошо заплатить и за мехи, и за вино, и за все прочее.
Между тем Санчо, отчаявшись найти голову великана, стал внимательнее прислушиваться к причитаниям хозяйки и речам священника. Тут наконец он убедился, что никакого свирепоглазого великана вовсе не было, а господин его сражался с хозяйскими мехами. Это его очень огорчило. Но хуже всего было то, что никто из присутствующих – ни хозяин с хозяйкой, ни священник – не обращались с Доротеей как с принцессой. Все обходились с ней запросто, называли ее Доротеей и сеньоритой, шутили, смеялись. Да и сама она держалась очень просто: шепталась и пересмеивалась с хозяйской дочерью, заговаривала с гостями, болтала и любезничала – словом, совсем не походила на знатную принцессу, наследницу огромного королевства. Санчо был совсем сбит с толку. Страшное подозрение зародилось в его уме. «А что, как все это обман? – думал он. – Не морочат ли нам с господином головы, чтобы позабавиться на наш счет? Удивительно только, что такой степенный человек, как священник, замешан в этой шутке».
Глава XXV,
в которой передается любопытная речь Дон Кихота о военном деле и науках
Мучимый всеми этими сомнениями, Санчо не вытерпел и решительными шагами направился в комнату Дон Кихота, который как раз в эту минуту проснулся.
– Ну, теперь, ваша милость сеньор Печальный Образ, – сказал Санчо, – вы можете спать, сколько вам заблагорассудится. Вам нечего уже заботиться о том, чтобы сразить великана и возвратить принцессе ее королевство. С этим делом все кончено.
– И я так думаю, – ответил Дон Кихот, – ибо у меня с великаном был жестокий и страшный бой. В конце концов мне удалось нанести ему решительный удар: я снес ему голову с плеч, и кровь полилась рекою, словно вода.
– Скажите лучше: словно красное вино, – ответил Санчо, – ибо осмелюсь доложить вашей милости, если вам это неизвестно, что убитый вами великан всего-навсего огромный мех, кровь – шесть арроб[54] красного вина, а отрубленная голова… будь она проклята, эта голова, я искал ее повсюду, чтобы представить в доказательство вашей победы принцессе Микомиконской, но нигде не нашел…
– Что за вздор мелешь ты, безумец! – гневно вскричал Дон Кихот, поднимаясь с постели. – Ты, видно, совсем потерял рассудок.
– Встаньте-ка лучше, ваша милость, да посмотрите, каких вы дел наделали и сколько нам придется заплатить за вашу битву с великаном. Хозяин с хозяйкой готовят нам изрядный счетец за продырявленный мех и пролитое вино. Да вы не то еще увидите, сеньор! Доложу вам, что принцесса Микомиконская превратилась в обыкновенную даму по имени Доротея. Вот какие удивительные вещи произошли, пока вы спали.
– Ничто не способно удивить меня, – ответил Дон Кихот, – ибо еще в прошлый раз, когда мы здесь остановились, я тебе сказал, – ты, наверное, помнишь, – что в этом доме совершаются волшебные превращения. Неудивительно, что и теперь случилось нечто в этом роде.
– Я бы охотно поверил, – возразил Санчо, – если бы и одеяло, на котором меня подкидывали, было заколдованным. Да нет, оно-то было настоящим, самым обыкновенным одеялом. К тому же я помню, что тот самый хозяин, который и сейчас здесь распоряжается, держал его с одного краю и подбрасывал меня изо всех сил, да еще с шуточками и прибауточками. Хоть человек я неученый и грешный, но полагаю, что раз все это так, то, значит, никакого тут волшебства не было, а была просто здоровая трепка.
– Ну, Бог даст, все устроится, – сказал Дон Кихот, – теперь подай мне одеться: я хочу пойти посмотреть на все эти происшествия и превращения, о которых ты рассказываешь.
В то время как Дон Кихот с помощью своего оруженосца одевался в своей каморке, священник и цирюльник вместе с Доротеей обсуждали вопрос, как им быть дальше.