Дон Кихот

Глава XXXIX,

в которой выясняется, кто такие были неизвестный рыцарь и его оруженосец

После долгой беседы с Дон Кихотом неизвестный рыцарь сделал ему наконец такое признание:

– Сеньор рыцарь, да будет вам известно, что по воле судьбы, или, точнее, по собственному моему выбору, я влюбился в несравненную Касильдею Вандальскую. Я называю ее несравненной, ибо никто не может сравниться с нею ни высотой роста, ни благородством происхождения, ни красотою. И вот моя жестокая и гордая Касильдея, подобно мачехе Геркулеса, велела мне совершить множество опасных подвигов. Когда я выходил победителем из одного испытания, она обещала мне, что следующее будет последним и тогда она наградит меня за верность. Но цепь моих подвигов все удлиняется, и я уже не в силах их сосчитать и не знаю, когда же кончится мой искус[87]. Однажды она велела вызвать на поединок знаменитую севильскую великаншу Хиральду [88]. В другой раз – поднять и взвесить гигантских каменных быков Гисандо [89], – дело более подходящее для грузчиков, чем для рыцаря. Затем она приказала мне броситься в пропасть на горе Кабра [90] и потом рассказать ей, что скрывается в этой мрачной бездне. Я совершил все эти подвиги: я победил Хиральду, поднял быков Гисандо, бросился в пропасть Кабра. И что же? Всего этого ей показалось мало. Недавно она велела мне объехать все провинции Испании и заставить всех встретившихся на моем пути странствующих рыцарей признать, что красотой своей она превзошла всех женщин и что я – самый отважный и влюбленный рыцарь в мире. Исполняя ее волю, я объездил почти всю Испанию и победил множество рыцарей, осмелившихся мне противоречить. Но особенно горжусь я тем, что победил на поединке прославленного рыцаря Дон Кихота Ламанчского и заставил его признать, что моя Касильдея прекраснее его Дульсинеи. По-моему, одна эта победа равняется победам над всеми рыцарями на свете, ибо Дон Кихот, о котором я вам рассказываю, всех их победил, а следовательно, раз я победил его, то его слава, честь и величие принадлежат мне:

Дон Кихот с изумлением слушал неизвестного рыцаря, тысячу раз порываясь перебить его и крикнуть, что он лжет. Однако он сдержал себя: ему хотелось, чтобы собеседник сам сознался в своей лжи. Поэтому он спокойно ответил:

– Весьма возможно, ваша милость сеньор рыцарь, что вы победили почти всех странствующих рыцарей Испании и, если угодно, всего света. С этим я не стану спорить. Но я сомневаюсь в том, что вы победили Дон Кихота Ламанчского. Быть может, вы победили кого-нибудь другого, похожего на него, хотя, впрочем, едва ли найдется человек, на него похожий.

– Как другого! – воскликнул рыцарь Леса. – Клянусь Небом, я бился на поединке именно с Дон Кихотом, победил его и заставил просить у меня пощады. Хотите, я опишу его вам. Это человек высокого роста, тощий и долговязый, с худощавым лицом и орлиным носом; волосы у него с проседью, усы черные, падающие вниз. Сражается он под именем Рыцаря Печального Образа, а оруженосцем при нем состоит крестьянин по имени Санчо Панса; он сжимает бока и правит поводьями знаменитого коня по имени Росинант, и, наконец, его дама сердца – некая Дульсинея Тобосская, в свое время называвшаяся Альдонсой Лоренсо. А если вы все еще не верите моим словам, то вот мой меч – он заставит вас поверить, если б вы даже были воплощением неверия.

– Успокойтесь, сеньор рыцарь, и выслушайте меня, – сказал Дон Кихот. – Прежде всего узнайте, что Дон Кихот, о котором вы рассказываете, мой самый близкий друг. Мы так с ним дружны, что можно сказать, он и я – один человек. Вы описали этого рыцаря настолько точно, что я должен поверить, что вы победили именно его. Однако мои глаза и руки убеждают меня в противном. Остается только предположить, что кто-нибудь из врагов-волшебников принял образ этого доблестного рыцаря, чтобы позволить вам одержать над ним победу и тем лишить его всемирной славы. Недаром же всего несколько дней тому назад они исказили образ прекрасной Дульсинеи Тобосской, превратив ее в грубую и неуклюжую крестьянку. Весьма вероятно, что кто-нибудь из них принял образ Дон Кихота, чтобы дать вам случай одержать над ним победу. А если мои слова не убеждают вас, так вот перед вами сам Дон Кихот. Он докажет вам это с оружием в руках, в пешем или конном бою, – как вы пожелаете.

С этими словами он вскочил на ноги и схватился за меч. Собеседник его тоже поднялся и ответил спокойным голосом:

– Хороший плательщик, сеньор Дон Кихот, никогда не боится залога. Одержавший победу над вашим двойником, кто бы он там ни был, вправе питать надежду одолеть и вас самого. Но сейчас ночь, а рыцарям не подобает сражаться в потемках, подобно ворам и разбойникам. А потому дождемся дня, пусть солнце будет свидетелем наших подвигов. Но я ставлю непременным условием нашего поединка, чтобы побежденный признал волю победителя и повиновался бы всем его приказаниям, если только в них не будет заключаться ничего унизительного для рыцаря.

– Я принимаю ваше условие, – сказал Дон Кихот.

Затем оба отправились к своим оруженосцам, которые крепко спали около бурдючка с вином. Рыцари разбудили их и велели приготовить коней, ибо на рассвете между ними должна произойти неслыханная, кровавая, опаснейшая битва. При этой вести Санчо очень встревожился: оруженосец неизвестного рыцаря столько наговорил ему о доблести своего господина, что он не на шутку опасался за жизнь Дон Кихота. Тем не менее оба оруженосца, не проронив ни слова, пошли за лошадьми, которые успели тем временем свести знакомство и паслись вместе.

По дороге оруженосец Рыцаря Леса сказал Санчо:

– Должен вам сообщить, братец, что у нас в Андалузии существует обычай, чтобы оруженосцы не стояли сложа руки, в то время как рыцари дерутся. Поэтому имейте в виду, что во время поединка наших господ мы также обязаны подраться.

– Этот обычай, сеньор оруженосец, – ответил Санчо, – может нравиться только забиякам, но никоим образом не касается оруженосцев странствующих рыцарей. По крайней мере, мой господин никогда не говорил мне о подобных обычаях, а он наизусть знает устав странствующего рыцарства. Но пускай даже все это правда; пускай действительно есть такое правило, чтобы оруженосцы дрались во время поединка своих господ, – все же я предпочту не исполнять его. Я согласен лучше заплатить пеню, налагаемую на миролюбивых оруженосцев. Я уверен, что она не превышает каких-нибудь двух фунтов воска, и я охотно отдам эти два фунта: это обойдется мне дешевле, чем корпия и бинты для ран. Мне уж и сейчас кажется, что череп у меня проломлен. А кроме того, у меня нет меча, да и отроду его не бывало.

– Ну, этой беде не трудно пособить, – ответил другой оруженосец, – я захватил с собой два полотняных мешка одинаковых размеров; вы возьмете один, а я другой, и мы будем сражаться равным оружием.

– Ну, на это я согласен. В таком бою раненых не будет. Мы только выколотим пыль друг из дружки, – ответил Санчо.

– Положим, не совсем так, – возразил тот. – Чтобы ветер не унес наших мешков, мы положим в них по полдюжине гладких камешков. Тогда мы сможем пошлепать друг дружку без всякой опасности для жизни, но все же так, чтобы подольше не забыть приятной встречи.

– Полюбуйтесь, пожалуйста, пропади прахом мой батюшка, – воскликнул Санчо, – каким пухом да ватой хочет он набить мешки, чтобы головы у нас остались целы, а из костей не получилось каши. Ну нет! Набейте ваши мешки шелковыми коконами – я и тогда не стану драться. Вот нашли дурака! Пускай себе дерутся наши господа, дай им Бог здоровья, а мы будем пить и есть в свое удовольствие. Время само позаботится пресечь нашу жизнь, так незачем нам торопиться закончить свои дни раньше положенного срока.

– А все-таки, – снова возразил другой оруженосец, – нам следует подраться хотя бы с полчасика.

– Ни за что! – ответил Санчо. – С чего мне драться с вами? Я не такой уж неблагодарный невежа, чтобы заводить ссору с человеком, с которым только что ел и пил. Тем более что вы ничем не обидели меня.

– Ну, за этим дело не станет, – сказал тот. – Когда господа наши вступят в бой, я подойду к вашей милости и залеплю вам три или четыре оплеухи. Тогда гнев у вас, наверное, пробудится, хотя бы вы были сонливы как сурок.

– На такую любезность, – ответил Санчо, – у меня найдется скорый ответ: я схвачу дубинку, и, прежде чем ваша милость успеет разбудить во мне гнев, я надаю вам таких затрещин, что ваш собственный гнев заснет и проснется разве только на том свете. Не такой я человек, чтобы позволить щекотать себе под носом. Пусть всякий держит ухо востро, а главное – пусть никогда не приводит своего ближнего в ярость. Ведь никто не знает, что у другого на душе. Бывает, что пойдешь стричь барана, а тебя самого остригут. Даже несчастный кот, когда его затравят да загонят в угол, дерется словно лев. А я ведь человек, так одному Богу известно, что я могу натворить, когда меня раздразнят. И потому я заранее заявляю вашей милости, сеньор оруженосец, что вы будете отвечать за все убытки и изъяны, которые произойдут от нашей драки.

– Ну ладно, – отвечал тот, – утро вечера мудренее.

Тем временем на ветвях деревьев уже начали щебетать тысячи пестрых птичек. Казалось, что они своими песенками приветствуют красавицу зарю, которая появилась на востоке, сияя красотой своего лица и отряхая с волос сверкающие капли. Ивы источали сладкую манну[91], источники смеялись, ручьи журчали, леса ликовали, а поля еще богаче зеленели, встречая зарю.

Однако это радостное утро не принесло отрады Санчо Пансе. Первое, что бросилось ему в глаза при свете наступающего дня, был огромный нос оруженосца неизвестного рыцаря.

Этот чудовищный нос был лиловатого цвета, с горбом посредине, и весь покрыт бородавками; он свешивался на два пальца ниже рта и придавал такое отвратительное выражение лицу оруженосца, что Санчо весь затрясся, словно ребенок, с которым приключился родимчик. Он тотчас же решил, что скорее согласится получить двести пощечин, чем прогневить чудовище, а тем более лезть с ним в драку.

Дон Кихот, в свою очередь, взглянул на противника, но тот уже опустил забрало так, что наш рыцарь не мог разглядеть его лица. Видно было только, что незнакомец – человек коренастый, не очень высокого роста. Поверх доспехов на нем была накинута епанча[92], сотканная, казалось, из нитей чистого золота и усеянная множеством маленьких сверкающих зеркалец в форме полулун, что придавало наряду чрезвычайно изящный и пышный вид. На его шлеме развевалось множество зеленых, желтых и белых перьев; его огромное копье стояло у дерева.

Дон Кихот рассмотрел все это внимательно и решил, что его противник должен обладать огромной силой. Однако это нисколько не устрашило его; напротив, он непринужденно и смело обратился к Рыцарю Леса и сказал:

– Если воинственный пыл, сеньор рыцарь, не умалил вашей любезности, то прошу вас – поднимите забрало и позвольте мне убедиться, что ваше лицо дышит такой же отвагой, как и весь ваш облик.

– Чем бы ни окончился наш бой, сеньор рыцарь, – ответил Рыцарь Леса, – вашей победой или поражением, у вас будет достаточно времени, чтобы рассмотреть меня. Но сейчас я не могу удовлетворить ваше желание: мне кажется, что я нанесу явную обиду прекрасной Касильдее Вандальской, если буду тратить время на то, чтобы поднимать забрало. Мое дело – немедленно заставить вас признать ее превосходство над всеми дамами.

– Во всяком случае, – возразил наш рыцарь, – вы обязаны мне сказать, действительно ли я, Дон Кихот Ламанчский, тот рыцарь, которого вы, по вашим словам, победили.

– На это я вам отвечу, – сказал Рыцарь Леса, – что вы похожи на побежденного мною рыцаря, как одно яйцо похоже на другое. Но так как вы утверждаете, что вас, рыцаря Дон Кихота Ламанчского, преследуют злые волшебники, то я не берусь утверждать, что вы и он одно и то же лицо.

– Этого мне довольно, чтобы убедиться в вашем заблуждении, – сказал Дон Кихот, – но оно рассеется, как только нам приведут наших коней; с помощью Божьей, моей дамы и моего меча мне понадобится меньше времени, чтобы увидеть ваше лицо, чем понадобилось бы вам, чтобы поднять забрало. Тогда вы убедитесь, что я не тот побежденный вами рыцарь, за которого вы меня принимаете.

На этом разговор и кончился. Они вскочили на коней, и Дон Кихот повернул Росинанта, чтобы как следует разогнать лошадь при нападении на противника; то же сделал и Рыцарь Леса. Но не успел Дон Кихот отъехать на двадцать шагов, как Рыцарь Леса закричал ему:

– Помните же, сеньор рыцарь, наш уговор: побежденный отдаст себя во власть победителя.

– Помню, – отвечал Дон Кихот, – но при этом победитель не может приказать и повелеть побежденному ничего такого, что противоречило бы правилам рыцарства.

– Разумеется, – сказал Рыцарь Леса.

В это время Дон Кихот случайно взглянул на необычайный нос оруженосца и был поражен его размерами и цветом не менее, чем Санчо. Он решил, что это какое-то чудовище из тех, что описываются в сказках, или новая порода человека, еще нигде не встречавшаяся. Санчо же, увидев, что Дон Кихот отъехал в сторону, не пожелал оставаться наедине с носачом, боясь, как бы тот не завязал с ним драки. Поэтому он вприпрыжку побежал за своим господином. Когда же Дон Кихоту пришло время повернуть Росинанта обратно и броситься на своего противника, Санчо воскликнул:

– Умоляю вас, ваша милость, прежде чем вы устремитесь навстречу врагу, помогите мне взобраться на этот дуб. Оттуда мне будет удобнее наблюдать за вашим поединком с этим рыцарем.

– Вернее сказать, Санчо, – ответил Дон Кихот, – ты хочешь взобраться повыше на подмостки, чтобы в полной безопасности смотреть на бой быков.

– Скажу вам правду, – ответил Санчо, – чудовищный нос этого оруженосца внушает мне такой ужас, что я не решаюсь оставаться с ним наедине.

– Да, нос у него такой, – сказал Дон Кихот, – что, не будь я Дон Кихотом, я бы тоже испугался. Ну что же, иди сюда, я помогу тебе взобраться на дерево.

Пока Дон Кихот подсаживал своего оруженосца на дуб, Рыцарь Леса отъехал на положенное расстояние. Думая, что Дон Кихот готов к битве, он повернул своего коня и поскакал навстречу противнику. Увидя, однако, что Дон Кихот подсаживает Санчо на дерево, он натянул поводья и остановился на полпути. Но Дон Кихоту показалось, что противник уже наскакивает на него. Поэтому он так яростно вонзил шпоры в тощие бока Росинанта, что конь в первый раз в жизни пустился вскачь. При виде мчавшегося на него Дон Кихота Рыцарь Леса начал изо всех сил шпорить свою лошадь, которая была ничем не лучше Росинанта.

Однако лошадь заупрямилась и не хотела двинуться с места, а пока он расправлялся с упрямым животным, Дон Кихот налетел на него с такой стремительностью, что бедный рыцарь не успел даже взять копье наперевес. Он получил могучий удар в грудь, перелетел через круп лошади и так грохнулся оземь, что не мог более пошевелить ни рукой, ни ногой, словно убитый насмерть.

Как только Санчо заметил, что противник Дон Кихота упал, он слез с дуба и опрометью бросился к своему господину. А Дон Кихот спрыгнул с Росинанта, подбежал к Рыцарю Леса и принялся отстегивать его шлем, чтобы узнать, не убит ли он, и вдруг увидел… Но как сказать, кого он увидел, не возбудив в читателе удивления, изумления и ужаса? Он увидел лицо, облик, внешность, наружность, образ и подобие самого бакалавра Самсона Карраско! Пораженный изумлением, он громко закричал:

– Беги сюда, Санчо, взгляни на него! Ты не поверишь своим глазам! Скорей, сынок, посмотри, что может сделать магия и как могущественны колдуны и волшебники!

Санчо подбежал, взглянул на лицо поверженного рыцаря и принялся креститься и поминать святых. Затем, испуганный и удивленный свыше всякой меры, он сказал Дон Кихоту:

– Мое мнение таково, сеньор мой, что вам бы следовало всадить ваш меч в рот этого оборотня, прикинувшегося бакалавром Самсоном Карраско. Как знать! Быть может, вы уничтожите одного из ваших врагов-волшебников.

– Ты прав, Санчо, – ответил Дон Кихот, – ибо чем меньше врагов, тем лучше.

И он обнажил меч, чтобы привести в исполнение совет Санчо, но как раз в эту минуту подбежал оруженосец Рыцаря Леса. Он совершенно преобразился; его страшный лиловый нос куда-то исчез. Оруженосец кричал:

– Остановитесь, ваша милость сеньор Дон Кихот! Что вы делаете? Ведь у ваших ног лежит ваш друг бакалавр Самсон Карраско, а я его оруженосец!

– А где же твой нос? – вне себя от изумления, закричал Санчо, перебивая его.

– Он у меня здесь, в кармане, – ответил тот и вытащил маскарадный нос из лакированного картона.

А Санчо, вглядевшись попристальней в оруженосца, изумленно воскликнул:

– Святая Мария, помилуй меня! Да ведь это мой сосед и кум Томе Сесьяль.

– А то кто же? – отвечал оруженосец, лишенный своего страшного носа. – Да, я Томе Сесьяль, друг мой и кум Санчо Панса. Потом я расскажу вам, как сюда попал. Но ради Бога, упросите сеньора вашего господина, чтобы он не убивал Рыцаря Леса. Клянусь вам всеми святыми, что это не кто иной, как дерзкий и безрассудный бакалавр Самсон Карраско, наш односельчанин.

Между тем Рыцарь Леса пришел в себя. Тогда Дон Кихот приставил к его горлу острие обнаженного меча и сказал:

– Вы умрете, рыцарь, если не признаете, что несравненная Дульсинея Тобосская превосходит своей красотой вашу Касильдею Вандальскую. Вы должны также обещать мне отправиться в город Тобосо и рассказать моей даме все, что случилось. Затем вы вернетесь ко мне – слава моих подвигов позволит вам найти меня – и поведаете мне о вашей встрече с владычицей моего сердца. Вы видите, что мои требования не нарушают обычаев странствующих рыцарей и не противоречат нашему уговору.

– Признаю, – отвечал поверженный рыцарь, – что грязный и рваный башмак сеньоры Дульсинеи Тобосской лучше, чем нечесаная, но опрятная голова Касильдеи, и обещаю отправиться к вашей даме, вернуться обратно и дать вам подробный отчет, которого вы от меня требуете.

– Кроме того, я требую, чтобы вы признали, – продолжал Дон Кихот, – что побежденный вами некогда рыцарь не был и не мог быть Дон Кихотом Ламанчским, несмотря на свое сходство с ним. А я со своей стороны признаю и верю, что хотя вы кажетесь бакалавром Самсоном Карраско, но все же вы не он, а кто-то другой. Это мои враги придали вам его вид, чтобы я отнесся к вам с меньшей суровостью, чем следовало.

– Все это я признаю, допускаю и принимаю, – ответил лежавший на земле рыцарь. – А теперь позвольте мне встать, если только я в силах это сделать. Я порядком расшибся и чувствую себя очень слабым.

Дон Кихот вместе с Томе Сесьялем помог ему подняться. Между тем Санчо стоял, не спуская глаз с своего кума, и осыпал его разными вопросами. Ответы оруженосца с полной убедительностью доказывали, что перед Санчо действительно был настоящий Томе Сесьяль. Но слова Дон Кихота о проделках злых волшебников, которые превратили Рыцаря Леса в бакалавра Карраско, настроили Санчо так подозрительно, что он никак не мог поверить своим собственным глазам. Окончательно разрешить свое недоумение он так и не успел. Едва поднявшись на ноги, Рыцарь Леса поспешил взгромоздиться на своего коня и вместе со своим оруженосцем тотчас покинул место поединка. А Дон Кихоту и Санчо не оставалось ничего другого, как продолжать свой путь в Сарагосу.

Наш рыцарь был весьма доволен исходом поединка. Он считал Рыцаря Леса блестящим воином и очень гордился победой над ним. Кроме того, полагаясь на рыцарское слово противника, он надеялся получить от него достоверные известия о своей даме и ее судьбе. Дон Кихот не сомневался, что такой доблестный рыцарь сдержит слово и вернется поведать ему о своем свидании с Дульсинеей.

Но одно думал Дон Кихот, а другое – Рыцарь Леса. Этот рыцарь забыл уже о своих обещаниях и мечтал только о том, как бы поскорее перевязать раны.

Чтобы понять описанное нами происшествие, пусть читатель вспомнит, как в свое время бакалавр Самсон Карраско, обманув ожидания экономки и племянницы, посоветовал Дон Кихоту продолжать жизнь странствующего рыцаря. Дело в том, что перед этим он долго совещался со священником и цирюльником о том, как заставить Дон Кихота тихо и смирно сидеть дома, а не гоняться за злополучными приключениями. На этом совещании единодушно пришли к заключению, что никакими уговорами Дон Кихота не переубедишь, поэтому пусть он едет куда хочет. Самсон же Карраско, переодетый странствующим рыцарем, отправится вслед за ним. Встретившись якобы случайно с Дон Кихотом, он вызовет его на поединок – повод для этого всегда найдется – и, конечно, победит. А перед боем рыцарь-бакалавр условится с противником, что побежденный отдает себя во власть победителя, и, победив Дон Кихота, прикажет ему вернуться в деревню и не отлучаться из нее в течение двух лет. Никто не сомневался, что побежденный Дон Кихот свято исполнит это приказание, дабы не нарушить законов рыцарства. Ну а за время своего вынужденного пребывания в деревне он, быть может, сам позабудет о своих сумасбродствах или друзьям удастся подыскать какое-нибудь лекарство от его безумия.

Бакалавр взял на себя роль рыцаря, а в качестве оруженосца предложил ему свои услуги Томе Сесьяль, кум и сосед Санчо Пансы, человек веселый и дурашливый. Самсон надел рыцарские доспехи, а Томе Сесьяль, чтобы Санчо не узнал его при встрече, приспособил себе приставной маскарадный нос. Затем поехали они по той же дороге, что и Дон Кихот, и настигли его в лесу. О том, чем кончилась вся эта затея, внимательный читатель уже знает. Не будь Дон Кихот убежден, что бакалавр не бакалавр, а превращенный рыцарь, бедный Карраско навсегда лишился бы возможности достичь степени лиценциата, ибо там, где он искал птиц, он не нашел даже гнезда.

Томе Сесьяль, видя, как печально завершилось их путешествие, сказал бакалавру:

– Право, сеньор Самсон Карраско, мы наказаны по заслугам; недаром говорится, что легко затеять какое-нибудь дело, да трудно из него выпутаться. Дон Кихот – сумасшедший, а мы с вами в здравом уме, – между тем он остался невредим и посмеивается, а ваша милость возвращается домой весь в синяках. Скажите-ка, кто более безумен: тот, кто сошел с ума не по своей вине, или тот, кто безумствует по доброй воле?

На это Самсон ответил:

– Разница между этими сумасшедшими состоит в том, что безумец поневоле всегда таким и останется, а добровольный безумец может прийти в разум, когда ему вздумается.