Дон Кихот

Затем они снова разошлись и принялись реветь, но все время ошибались, принимая друг друга за осла. Наконец они условились, что каждый из них будет реветь дважды сряду, чтобы было понятно, что ревут они, а не осел. Так обошли они весь лес, оглашая его своим ревом, а заблудившийся осел все не подавал признаков жизни. Да он, несчастный, и не мог отозваться им, ибо в самой чаще леса наши рехидоры нашли в конце концов его жалкие останки. Волки успели растерзать осла. Увидев это, хозяин осла сказал: «А я-то удивлялся, что он не отвечает. Не будь он мертв, он бы, наверное, заревел, услышав нас, – на то он и осел. Но все же я считаю, кум, что недаром потратил время на эти поиски. Я слышал, с каким изяществом вы ревете». – «В добрый час, кум, – ответил другой, – хорошо поет аббат, но и монашек от него не отстанет». Разочарованные и охрипшие, вернулись они в деревню и там рассказали своим друзьям, соседям и знакомым обо всем, что с ними случилось; каждый с восторгом расписывал, как изящно ревет по-ослиному его кум. Молва об этом происшествии разнеслась по всей округе, и все слышавшие о нем хохотали до упаду, а дьявол, который не дремлет и любит сеять вражду, пуская сплетни и раздувая ссоры, успел заварить порядочную кашу. Стоит теперь жителям соседних деревень увидеть кого-нибудь из нашего села, как они тотчас принимаются реветь по-ослиному. Постепенно эта шутка превратилась в настоящее бедствие; ослиный рев перекатывается из села в село, и все научились тотчас отличать наших односельчан от других окрестных жителей, словно негров среди белых. Уже много раз наша деревня выходила на бой против насмешников. Вот и теперь мои односельчане собираются в поход против соседней деревни, жители которой нас особенно преследуют. А чтобы не идти в бой с голыми руками, меня послали за пиками и алебардами. Вот все, что я могу вам рассказать. Если же это не кажется вам чудесным, то не прогневайтесь.

Так закончил свою повесть добрый крестьянин.

Дон Кихот и все присутствующие с интересом выслушали его рассказ. Вскоре все пожелали друг другу спокойной ночи и отправились на отдых. Ночь прошла спокойно. Крестьянин с оружием уехал до рассвета. А когда солнце встало, поднялись и студент с пажом и пошли прощаться с Дон Кихотом. Студент возвращался к себе в деревню, а паж должен был продолжать свой путь, и Дон Кихот дал ему на дорогу дюжину реалов. Своей щедростью он поразил хозяина гостиницы. Однако еще больше обрадовался он, когда Санчо по приказанию господина щедро расплатился с ним за ночлег и ужин. Покончив со всеми этими делами. Дон Кихот со своим оруженосцем пустились в дальнейший путь.

Выехав из гостиницы, Дон Кихот решил направиться вдоль берегов реки Эбро, а уж потом двинуться в Сарагосу, так как до начала турнира еще оставалось много времени. В течение двух дней они ехали вполне благополучно, без всяких особых приключений. На третий день, поднимаясь на какой-то холм, Дон Кихот услышал громкие звуки труб и барабанов и аркебузные выстрелы. Сначала ему показалось, что вдали проходит отряд солдат. Но когда он добрался до вершины холма, то увидел, что внизу собралась толпа людей, вооруженных короткими копьями, арбалетами, рогатинами, алебардами и пиками. Некоторые держали в руках аркебузы, у многих были круглые щиты. Спустившись вниз, он заметил знамена и разглядел изображенные на них эмблемы. Его особенно заинтересовало белое атласное знамя с изображением ревущего осла. Вокруг осла шла надпись:

Да, ослами не без целиДва алькальда заревели.

Тут Дон Кихот догадался, что это односельчане ревунов, собравшиеся на бой со своими обидчиками.

К немалому огорчению Санчо, который терпеть не мог вмешиваться в такие истории, Дон Кихот, подняв забрало, с благородным и отважным видом подъехал к знамени с изображением осла. Полагая, что это один из их сторонников, главные предводители войска столпились вокруг него. Они молча смотрели на Дон Кихота, с тем удивлением, с каким глядели на него все незнакомые. Дон Кихот, видя, что никто не решается заговорить с ним и все молчат, решил воспользоваться этим молчанием и, возвысив голос, начал так:

– Добрые сеньоры, я собираюсь сказать вам несколько слов и убедительно прошу вас не перебивать меня. Но если мои слова покажутся вам неприятными – подайте мне знак, и я немедленно наложу печать на свои уста и узду на свой язык.

Все в один голос обещали внимательно выслушать его. Тогда Дон Кихот продолжал:

– Сеньоры, я – странствующий рыцарь, мое ремесло – военное дело, а призвание – покровительствовать слабым и помогать несчастным. Несколько дней тому назад я узнал о постигших вас неприятностях и о вашем намерении с оружием в руках отомстить обидчикам. Я много и долго размышлял о вашем деле и пришел к заключению, что у вас нет никаких оснований считать себя оскорбленными, ибо никогда частное лицо не может оскорбить целую общину. В благоустроенном государстве разумные мужи обнажают мечи и рискуют собой, своей жизнью и имуществом только в четырех случаях: во‐первых, защищая нашу католическую веру: во‐вторых, защищая собственную жизнь, ибо так велит и Божеское и естественное право; в‐третьих, защищая честь, семью и имущество; в‐четвертых, защищая родину. Конечно, сюда можно присовокупить несколько других, не менее справедливых и разумных поводов к защите с оружием в руках. Но вооружаться из-за пустяков, из-за шуток и насмешек, которые вовсе не обидны, могут только люди, лишенные всякого здравого смысла. Тем более что искать несправедливого отмщения (а справедливой мести вообще не существует) – значит прямо идти против исповедуемой нами святой веры, которая велит нам делать добро врагам и любить ненавидящих нас. Многим кажется, что соблюдение этой заповеди слишком трудно, но это только потому, что они более заботятся о мирских делах, чем о Боге.

– Черт меня побери, – сказал тут про себя Санчо Панса, – мой господин сущий богослов. Во всяком случае, он похож на него не меньше, чем одно яйцо похоже на другое.

А Дон Кихот немножко передохнул и, видя, что все слушают его в полном молчании, собрался было продолжать свою речь. Но в это время Санчо, горевший желанием блеснуть своим умом, не выдержал и перебил своего хозяина.

– Господин мой Дон Кихот Ламанчский, – начал он, – называвшийся некогда Рыцарем Печального Образа, а ныне именующий себя Рыцарем Львов, – весьма рассудительный идальго, знающий латынь не хуже любого бакалавра. Кроме того, он опытный и смелый воин и знает как свои пять пальцев все законы и правила поединков. Поэтому для вас лучше всего последовать его совету. Не стоит в самом деле обижаться, если дураки дразнят вас ослиным ревом. Я припоминаю, что мальчишкой я очень часто ревел ослом, хотя никто меня об этом не просил. И ревел так ловко и искусно, что вслед за мной подымали рев все ослы в деревне. Но это нисколько не мешало мне оставаться сыном своих родителей, людей почтеннейших: напротив, моему умению завидовало немало щеголей из деревенской молодежи. Если же вы хотите убедиться в том, что я говорю правду, то подождите и послушайте. Научиться реветь по-ослиному все равно что научиться плавать: кто раз эту науку постиг, тот никогда ее больше не забудет.

И тотчас, приставив руку к носу, он заревел с такой силой, что по всем соседним долинам прокатилось эхо. Но эта выходка обошлась ему очень дорого. Какой-то крестьянин, вообразив, что Санчо заревел в насмешку, поднял свою дубину и нанес ему такой удар, что Санчо Панса замертво повалился на землю.

Дон Кихот бросился было на помощь своему оруженосцу, но целая толпа крестьян мигом разделила их. На нашего рыцаря посыпался град камней, и множество заряженных арбалетов и аркебуз с угрозой направилось на него. Видя, что ему не справиться с разъяренными крестьянами, Дон Кихот повернул Росинанта и во весь опор поскакал прочь. Он только о том и молил Бога, чтобы какая-нибудь шальная пуля не попала ему в спину. Однако толпа удовлетворилась его бегством: ни одного выстрела не раздалось ему вслед. Так же милостиво крестьяне обошлись с Санчо: как только он пришел в себя, его взвалили на осла и отпустили на все четыре стороны. Оруженосец был не в силах править серым, но тот сам поплелся по следам Росинанта. Между тем Дон Кихот, отъехав на порядочное расстояние и убедившись, что никто за ним не гонится, стал поджидать Санчо. Крестьяне же просидели в поле до ночи; увидев, что враги их уклонились от боя, они с торжеством вернулись к себе в деревню. Если бы им был ведом обычай древних греков, они, наверное, воздвигли бы памятник на этом месте.

А Санчо, с трудом держась на своем сером, еле-еле добрался до своего господина и тут свалился к ногам Росинанта. Он был жестоко избит и едва дышал. Дон Кихот спешился, чтобы осмотреть его раны, но, убедившись, что никаких серьезных увечий у него нет, гневно закричал:

– Не в добрый час вздумалось вам зареветь, Санчо! Разве вы забыли, что в доме повешенного не говорят о веревке? К вашей ослиной музыке удары дубинкой оказались самым подходящим аккомпанементом. Благодарите Бога, Санчо, что вы еще так дешево отделались.

– Я не в состоянии отвечать, – сказал Санчо, – ибо мне кажется, что я говорю не ртом, а спиной. Уедемте-ка поскорей. Реветь по-ослиному я уж больше не стану, но не стану также молчать о том, что странствующие рыцари удирают с поля битвы и оставляют во власти неприятеля своих добрых оруженосцев.

– Отступление не есть бегство, – возразил Дон Кихот, – ибо следует тебе знать, Санчо, что храбрость без благоразумия именуется безрассудством, а подвиги безрассудного следует приписывать скорее удаче, чем мужеству. Я готов сознаться в отступлении, но не в бегстве. Я только следовал примеру множества храбрецов, которые берегли себя для более важных дел.

Затем Санчо с помощью Дон Кихота взобрался на осла, сам Дон Кихот сел на Росинанта, и они шагом поехали к видневшейся неподалеку роще. Время от времени Санчо испускал глубочайшие охи и ахи и скорбные стоны. На вопрос Дон Кихота, почему он так горько стонет, Санчо заявил, что у него дьявольски болит позвоночник.

– Ну, – сказал Дон Кихот, – объяснить, почему он болит, нетрудно: тебя вздули порядочной дубинкой; будь она пошире, боль оказалась бы еще сильнее.

– Господи помилуй! – воскликнул Санчо. – Ваша милость разрешила великое сомнение. Подумать только – я и не подозревал, что у меня болят как раз те места, по которым прошлась дубинка. Поистине, сеньор хозяин, чужая голова не болит. Я с каждым днем все больше убеждаюсь, что мне нечего ждать пользы от скитаний с вашей милостью. Сегодня вы позволили избить меня дубинками, а завтра мне выпадет на долю снова кувыркаться на одеяле или иная детская игра в этом же роде. Сегодня мне пришлось подставить только спину, а завтра, чего доброго, и глазам придется плохо. Нет уж, ваша милость, я полагаю, что лучше мне вернуться восвояси, к жене и деткам, растить их и кормить чем Бог пошлет, а не бродить за вашей милостью по непроторенным дорогам и непротоптанным тропинкам, вечно страдая от голода и жажды. А уж о сне – лучше и не говорить! Не угодно ли вам соснуть, братец оруженосец? Отмерь себе семь пядей земли, а желаете побольше – вот вам еще семь. Пожалуйста, не стесняйтесь. Занимайте сколько вашей душе угодно и располагайтесь со всеми удобствами. Чтобы сгорел на костре и рассыпался пеплом тот, кто первый выдумал все это странствующее рыцарство, а особенно тот, кто первый согласился поступить в оруженосцы к таким болванам, какими, наверное, были все странствующие рыцари прошлых веков. О теперешних я не говорю, потому что я их уважаю, да и ваша милость принадлежит к их числу, а мне известно, что по части ума ваша милость самому дьяволу может дать два очка вперед.

– Я готов биться об заклад, Санчо, – сказал Дон Кихот, – что теперь, когда я не мешаю вам болтать, вы позабыли о всякой боли. Говорите, любезный, все, что вам взбредет в голову и подвернется на язык. Только бы у вас ничего не болело, а я с удовольствием стерплю все ваши дерзости. Но если вам хочется вернуться домой к жене и детям, то упаси Боже вас удерживать. У вас мои деньги; сосчитайте, сколько прошло дней со времени нашего третьего выезда из деревни и сколько вам приходится за службу, и заплатите себе сами.

– Когда я служил Томе Карраско, отцу бакалавра Самсона Карраско, которого ваша милость хорошо знает, – ответил Санчо, – я зарабатывал в месяц двадцать реалов, не считая харчей. Не знаю, сколько мне попросить с вашей милости; знаю только, что быть оруженосцем странствующего рыцаря гораздо труднее, чем батраком у крестьянина. На службе у крестьянина мы, правда, много работаем днем, но зато вечером едим похлебку и ложимся спать в постель, а с тех пор, как я служу вашей милости, я и в глаза не видел постели. Все время я спал на голой земле и под открытым небом, перенося, как говорится, бури и непогоды; питался хлебными корками да сухим сыром и пил воду из ручьев, которые попадались нам в этих дебрях.

– Признаю, – сказал Дон Кихот, – что все вами сказанное, Санчо, истинная правда. Сколько же, по вашему мнению, следует прибавить к тому, что вам платил Томе Карраско?

– По-моему, – ответил Санчо, – если ваша милость накинет по два реала в месяц, этого будет вполне достаточно. Но это только жалованье. А кроме того, ваша милость дала обещание пожаловать мне губернаторство на каком-нибудь острове. Так вот за это по справедливости следовало бы прибавить еще по шести реалов, а всего круглым счетом тридцать реалов в месяц.

– Отлично, – сказал Дон Кихот. – Мы выехали из деревни ровно двадцать пять дней назад. Так вот, сосчитайте, сколько я вам должен, Санчо, и уплатите себе сами.

– Ах, господи помилуй! – воскликнул Санчо. – Ваша милость в своих расчетах допускает большую ошибку. Ведь уплату за обещанный остров нужно считать начиная с того времени, когда ваша милость дала мне это обещание, и по сегодняшний день.

– А сколько же времени прошло с тех пор, как я вам это обещал? – спросил Дон Кихот.

– Если память мне не изменяет, – ответил Санчо, – лет двадцать или на два-три дня побольше.

Дон Кихот хлопнул себя по лбу, расхохотался и сказал:

– Да ведь все наши походы вместе продолжались не больше двух месяцев. А ты говоришь, Санчо, что я обещал тебе остров двадцать лет тому назад! Теперь я вижу, что ты хочешь взять себе все деньги, которые я отдал тебе на хранение. Если так – бери их немедленно, и дай Бог тебе удачи. Чтобы избавиться от такого скверного оруженосца, я с радостью готов остаться без гроша в кармане. Но ответь мне, оруженосец, нарушивший законы, предписанные твоему званию странствующим рыцарством, где ты видел или читал, чтобы оруженосец странствующего рыцаря, служа своему господину, внезапно заявил ему: «А какое жалованье вы мне назначите?» О разбойник, трус, чудовище! Если ты найдешь в каком-нибудь рыцарском романе хоть одного оруженосца, который сказал или подумал то, о чем ты только что говорил, то я позволю тебе вырезать мне эти слова на лбу да еще влепить мне несколько щелчков в придачу. Подтяни-ка поводья своего серого да возвращайся к себе домой. Со мной ты ни одного шага больше не сделаешь. Так вот благодарность за мой хлеб! Так вот кому я давал обещания! О человек, более похожий на животное! Как! В ту самую минуту, когда я, наперекор твоей жене, твердо решил пожаловать тебя в сеньоры, ты собираешься меня покинуть? Да, ты был прав, когда сказал однажды: осла медом не кормят. Ты был и есть осел и останешься ослом до конца жизни.

Пока Дон Кихот бранил Санчо, оруженосец не отрываясь смотрел на рыцаря. Наконец он почувствовал такие угрызения совести, что слезы выступили у него на глазах и он заговорил жалким и слабым голосом:

– Сеньор мой, я сознаюсь, что мне недостает только хвоста, а не то я был бы настоящим ослом. Если хотите, ваша милость, прицепите мне хвост – я буду считать, что он на своем месте, и стану работать на вашу милость, как осел, во все дни моей жизни. Простите меня, ваша милость, сжальтесь над моей глупостью. Примите во внимание, что знания у меня мало, и если говорю я много, то не по злобе, а по слабости; а кто грешит и исправляется, тот с Богом примиряется.

– Я бы удивился, Санчо, если бы ты обошелся без поговорки. Ну ладно, если ты обещаешь исправиться, я прощаю тебя: но смотри, вперед не заботься только о своей выгоде. Будь мужествен и терпелив, крепись и не теряй надежды на получение обещанной награды, хоть она и опаздывает.

Санчо ответил, что он будет послушен и постарается быть твердым в напастях. Таким образом, мир между рыцарем и оруженосцем был восстановлен, и они поехали дальше. Вскоре они добрались до тенистой рощи и расположились на отдых под вязами и буками. Санчо провел мучительную ночь: от ночного ветерка его синяки заныли еще крепче. А Дон Кихот предался своим обычным мечтаниям. Но все же под конец глаза их сомкнулись и оба заснули крепким сном.

Глава XLIV

о славном приключении с заколдованной лодкой

Через два дня Дон Кихот и Санчо достигли берегов реки Эбро[109]; наш рыцарь с наслаждением созерцал светлые струи и мирное течение ее обильных вод. Это отрадное зрелище пробудило в нем множество любовных мыслей; особенно ясно припомнилось ему все то, что он видел в пещере Монтесинос. Хотя обезьяна маэсе Педро сказала ему, что далеко не все в этих видениях правда, он по-прежнему верил, что все случилось на самом деле. Однако Санчо упрямо твердил, что все его рассказы – сплошная выдумка. Медленно подвигаясь вдоль реки, они заметили небольшую лодочку без руля и весел, привязанную у берега к стволу дерева. Поблизости не было ни одного человека, не видно было и жилища, где мог бы обитать владелец лодки. Дон Кихот огляделся по сторонам; не видя никого кругом, он соскочил с Росинанта, велел Санчо слезть с серого и крепко привязать обоих животных к стоявшему поблизости тополю.

Удивленный Санчо спросил рыцаря, что означает это приказание.

Дон Кихот ответил:

– Знай, Санчо, что эта лодка, причалившая к берегу, зовет меня поспешить на помощь к какому-нибудь рыцарю или другой знатной особе, испытывающей великие бедствия. Так всегда бывает в рыцарских романах: когда какому-нибудь рыцарю угрожает гибель и спасти его может только другой рыцарь, то волшебники посылают за ним чудесную ладью, и он мгновенно переносится туда, где нуждаются в его помощи. Так вот, Санчо, ты видишь эту лодку; она, наверное, послана за мною; все это такая же правда, как то, что сейчас день; итак, пока еще светло, привяжи серого и Росинанта к дереву, и да ведет нас рука Божья.

– Ну что же, – ответил Санчо, – раз ваша милость затевает новое сумасбродство, мне остается только повиноваться и склонить голову согласно пословице: исполняй приказ своего господина и садись с ним за стол. Но все же, для очистки совести, я хотел бы доложить вашей милости, что лодка эта вовсе не кажется мне заколдованной. Просто-напросто ее привязали здесь какие-нибудь рыбаки: ведь в этой реке много очень хорошей рыбы.

Тем не менее Санчо исполнил приказание Дон Кихота. Ему было чрезвычайно больно оставлять своего серого под защитой и покровительством волшебников.

– Ну, все готово, – сказал Санчо. – Что же нам сейчас делать?

– Что делать? – ответил Дон Кихот. – Перекреститься и отдать концы, то есть сесть в лодку и перерезать канат, который ее держит.

Тут он прыгнул в лодку, подождал, пока Санчо влез в нее, затем перерезал веревку, и лодка стала медленно удаляться от берега. Когда они выплыли на середину реки, Санчо задрожал от страха, ожидая неминуемой гибели. Но еще больше он огорчился, услышав рев своего осла и увидев, что Росинант рвется на привязи. Обернувшись к Дон Кихоту, он воскликнул:

– Бедняга серый! Он ревет, жалуясь, что его покинули. А ваш Росинант старается вырваться на свободу и броситься за нами вдогонку. О дорогие друзья, оставайтесь в мире! О, если бы сам Бог внушил нам, что покидать вас – чистое безумие! О, если бы мы поскорее вернулись к вам!

Тут он принялся так горько плакать, что Дон Кихот рассердился и гневно сказал:

– Чего ты боишься, трусливое создание? О чем плачешь, тряпичное сердце? Кто преследует, кто за тобой гонится, крысиная душа? Чего тебе не хватает, в чем ты нуждаешься, покоясь на лоне изобилия? Разве ты идешь босиком по скалистым горам, а не сидишь спокойно, словно какой-нибудь владетельный князь, в прекрасной лодке, которая плавно скользит по чудесной реке? Волны скоро вынесут нас в широкое море. Впрочем, мы, кажется, уже в море, ведь мы проплыли, наверное, не менее восьмисот миль. Как жаль, что у меня нет с собой астролябии[110], я мог бы тебе точно сказать, какое громадное расстояние мы проплыли. Мы, наверное, уже пересекли линию равноденствия, то есть ту линию, которая разделяет и перерезывает землю на равном расстоянии от противостоящих полюсов.

– А когда мы достигнем линии благоденствия, о которой говорит ваша милость, – спросил Санчо, – сколько миль мы тогда проедем?

– Много, – ответил Дон Кихот, – ибо, согласно вычислениям Птолемея[111], который был величайшим из всех космографов, поверхность воды и земли нашей планеты равняется тремстам шестидесяти градусам, а мы с тобой, достигнув вышеупомянутой линии, проедем ровно половину этого расстояния.

– Нечего сказать, – воскликнул Санчо, – на почтенного свидетеля вы ссылаетесь, ваша милость: какого-то «косматого графа» или что-то в этом роде!

Дон Кихот рассмеялся, услышав, как Санчо переврал имя космографа Птолемея, и сказал:

– Послушай, Санчо, когда наши испанцы плывут из Кадикса в Восточную Индию, они легко узнают, что пересекли линию равноденствия: у путешественников подыхают все вши, так что их на всем корабле ни за какие деньги не сыщешь. Поэтому, Санчо, поищи-ка у себя: если ты ничего не найдешь – значит, мы наверное уже миновали эту линию.

– Никогда я этому не поверю, но все же исполню приказание вашей милости, – ответил Санчо. – Впрочем, я не понимаю, к чему все эти опыты. Ведь я собственными глазами вижу, что мы отъехали от берега всего-навсего на несколько саженей. Вот стоят Росинант и серый. Прикиньте-ка на глаз, и вы убедитесь, что мы движемся черепашьим шагом.

– Ты, Санчо, проделай лучше опыт, о котором я говорил, а об остальном не беспокойся: все равно ты не знаешь, что такое колурии, параллели, зодиаки, полюсы, эклиптики[112]. Иначе ты бы давно понял, сколько параллелей мы пересекли, сколько знаков зодиака видели, сколько созвездий оставили за собой. Поэтому не спорь, поищи-ка лучше на себе. Я твердо уверен, ты чист, как лист белой бумаги.

Санчо стал шарить, медленно проводя рукой по ноге. Наконец он поднял голову и, посмотрев на своего господина, сказал:

– Или опыт ваш никуда не годится, или мы еще много миль не доехали до того места, о котором говорит ваша милость.

– Как? – спросил Дон Кихот. – Ты все-таки поймал?

– И даже не одну, – ответил Санчо.

Тут он стряхнул что-то с пальцев и сполоснул руку в воде. Между тем лодка медленно скользила по середине реки, и влекла ее совсем не таинственная сила и не волшебник-невидимка, а просто-напросто ровное и тихое течение.

В это время вдали показалась плотина и несколько больших мельниц. Как только Дон Кихот их заметил, он тотчас же вскричал:

– Смотри, друг мой, вот перед нами открывается город, замок или крепость, в котором томится угнетенный рыцарь или похищенная королева либо принцесса, на помощь которым я сюда послан!

– О каком, черт возьми, городе, крепости или замке говорите вы, ваша милость мой сеньор? – сказал Санчо. – Да как же вы не видите, что это только водяные мельницы, на которых мелют зерно?

– Молчи, Санчо, – ответил Дон Кихот, – они кажутся мельницами, но они не мельницы; ведь я уже тебе говорил, что сила волшебства искажает внешний вид вещей. Я не хочу сказать, что одни вещи действительно превращаются в другие, нам только кажется, что они стали другими. Вспомни, например, превращение Дульсинеи, сего единственного прибежища для всех моих упований.

Между тем течение подхватило лодку и понесло ее с неожиданной скоростью. Мельники, работавшие на мельницах, видя, что лодка попала в водоворот и может разбиться, выскочили на плотину и схватились за багры, чтобы вовремя задержать наших путешественников. Все они с ног до головы были вымазаны мукой и издали были похожи на привидения. Они громко кричали:

– Эй вы, куда вас черт несет? Что, вам жизнь надоела? С чего вам вздумалось погибнуть под колесами?

– Ну не говорил ли я тебе, Санчо! – воскликнул Дон Кихот. – Вот наконец приключения, где мне понадобится вся моя сила и отвага. Посмотри, сколько чудовищ преграждают нам дорогу, сколько уродов корчат нам гримасы! Но я вам сейчас покажу, негодяи!

И, поднявшись в лодке во весь рост, он принялся грозно кричать мельникам:

– Злобный и злокозненный сброд, возвратите свободу тому, кто томится в вашей темнице. Мужчина ли это или женщина, знатный сеньор или же простой смертный – мне все равно; я требую немедленного освобождения страдальца или страдалицы. Я – Дон Кихот Ламанчский, иначе называемый Рыцарь Львов, и мне самим Небом предназначено довести это приключение до счастливого конца.