Демократия в Америке
- -
- 100%
- +
Кроме того, они полагают, что суды бессильны для обуздания печати и слово человеческое столь гибко, что всегда ускользает от судебного анализа, вследствие чего подобные проступки уходят, так сказать, из-под руки, пытающейся их поймать. Они думают, что для серьезного действия на печать следовало бы найти такой суд, который не только был бы предан существующему порядку, но и мог бы стать выше общественного мнения, который бы судил, не допуская гласности, произносил бы свои приговоры, не мотивируя их, и наказывал бы еще более за намерение, чем за слова. Но тот, кто имел бы возможность создать и сохранить подобный суд, напрасно терял бы время на преследование свободы печати, поскольку он был бы господином самого общества и мог бы одновременно избавиться от писателей, как и от писаний. Стало быть, в вопросе о печати в самом деле нет середины между порабощением и разнузданностью. Чтобы получить неоценимые блага, которые обеспечивает свобода печати, надо уметь переносить производимое ею неизбежное зло. Желать получить одно, избежав другого, значит предаваться одному из тех обманов воображения, которыми обычно убаюкивают себя больные нации, когда утомленные борьбой и истощенные от усилий, они ищут средства соединить вместе на одной почве враждебные мнения и противоречивые принципы.
Слабость периодической печати в Америке обусловлена многими причинами, из которых главнейшие суть следующие.
Свобода писать, как и все другие, тем страшнее, чем она новее. Народ, никогда не слышавший, чтобы перед ним рассуждали о государственных делах, верит первому встречному оратору. У англо-американцев эта свобода так же стара, как и основание колоний; притом печать, столь способная зажигать человеческие страсти, не может, однако, сама создавать их. Между тем в Америке политическая жизнь деятельна, разнообразна, даже беспокойна, но она редко подвержена сильным страстям; такие страсти редко возникают в том случае, когда не затронуты материальные интересы, а последние находятся в Соединенных Штатах в цветущем положении. Чтобы судить о различии, существующем в этом отношении между нами и англо-американцами, мне будет достаточно бросить взгляд на газеты обоих народов. Во Франции торговые объявления занимают совсем немного места, даже новости немногочисленны; существенный отдел газеты тот, где находятся рассуждения о политике. В Америке вы видите, что три четверти огромной газеты, которую держите перед собой, наполнены объявлениями; остальная часть бывает чаще всего занята политическими новостями или просто анекдотами. Изредка только в каком-нибудь забытом уголке можно встретить одно из тех жгучих прений, которые у нас составляют ежедневную пищу читателей.
Результат действия всякой силы увеличивается по мере сосредоточения направления этого действия. Это общий закон природы, существование которого доказывается наблюдением и который, по инстинкту еще более верному, всегда был известен всем, даже самым мелким деспотам.
Во Франции пресса соединяет в себе два различных вида централизации.
Почти вся ее сила сосредоточена в одном месте и, так сказать, в одних руках, потому что органы ее немногочисленны.
Организованная таким образом посреди населения, склонного к скептицизму, власть прессы должна быть почти беспредельна. Это такой неприятель, с кем правительство может заключать более или менее продолжительные перемирия, но с которым долго жить лицом к лицу для него очень трудно.
Ни тот ни другой из упомянутых сейчас видов централизации не существует в Америке.
В Соединенных Штатах нет столицы: просвещение, как и власть, рассеяны по всем частям этой обширной страны, поэтому лучи человеческого разума, вместо того, чтобы исходить из одного общего центра, перекрещиваются там по всем направлениям. Американцы не поместили нигде в одном месте общего заведывания ни мыслью, ни делами.
Это обусловлено местными обстоятельствами, не зависящими от людей; но вот что происходит от законов.
В Соединенных Штатах не существует разрешительных свидетельств для типографий, ни штемпельного налога и регистрации для газет, наконец не известны и правила о залогах.
Из этого следует, что издание там газеты – предприятие простое и легкое; немногих подписчиков достаточно для того, чтобы журналист покрыл свои расходы, поэтому число периодических или полупериодических изданий в Соединенных Штатах велико. Наиболее образованные американцы приписывают слабость значения прессы этой необычайной разбросанности ее сил. В Соединенных Штатах признается за аксиому политической науки, что единственный способ нейтрализовать действие газет состоит в том, чтобы увеличить их количество. Я не могу представить, чтобы столь очевидная истина до сих пор не стала у нас более общеизвестной. Я понимаю, что те, кто хочет посредством печати делать революции, стараются, чтобы пресса имела лишь несколько могущественных органов. Но что официальные защитники установленного порядка и естественные охранители существующих законов рассчитывают ослабить действие печати посредством ее концентрации, этого я решительно не могу понять. Мне кажется, что европейские правительства действуют по отношению к печати таким же образом, как поступали когда-то рыцари со своими противниками: видя на собственном опыте, что централизация – сильное оружие, они хотят дать его в руки врага, без сомнения, для того, чтобы, защищаясь против него, заслужить больше славы.
В Соединенных Штатах нет почти ни одного маленького городка, где не было бы своей газеты. Легко понять, что при таком количестве борцов невозможно установить ни дисциплины, ни единства действия, поэтому и получается, что всякий развертывает собственное знамя. Это не значит, что все политические газеты Союза стояли «за» или «против» администрации, но они нападают на нее или защищают ее сотней различных способов. Газеты в Соединенных Штатах не могут произвести тех широких течений общественного мнения, которые способны поднять самые прочные плотины или перелиться через них. Это разделение сил печати влечет за собой и другие не менее замечательные результаты: поскольку учреждение газеты – дело легкое, то всякий этим может заняться. Правда, вследствие конкуренции никакое издание не может рассчитывать на большие барыши, что и служит препятствием для участия в этого рода предприятиях людей, обладающих серьезными деловыми способностями. Да если бы газеты и были источниками богатства, то ввиду их чрезвычайной многочисленности, талантливых людей не хватило бы для заведывания ими. Поэтому журналисты в Соединенных Штатах занимают вообще невысокое положение, они не имеют хорошего воспитания и склад их мыслей часто бывает вульгарным. Но во всех делах законы создаются большинством, оно устанавливает известные обычаи, с которыми потом все сообразуются; совокупность этих общих привычек называется духом учреждения; так, есть дух адвокатуры, дух судебных учреждений. Дух журналистики во Франции состоит в том, чтобы резко, но благородно и часто красноречиво, рассуждать и спорить о важных государственных интересах; если не всегда так бывает, то только потому, что нет правила без исключения. Дух журналистики в Америке выражается в грубом, без подготовки и без искусства, воздействии на страсти тех, к кому она обращается, в отбрасывании принципов, чтобы уловить живых людей, и в стремлении проникнуть в их частную жизнь и выставить их слабости и пороки.
Надо сожалеть о таком злоупотреблении мыслью; впоследствии я буду исследовать влияние, оказываемое газетами на вкусы и нравственные качества американского народа, но теперь, повторяю, я занимаюсь лишь сферой политики. Невозможно не заметить, что политические последствия подобной распущенности печати косвенным образом содействует поддержанию общественного спокойствия. Результатом ее является то, что люди, уже занимающие высокое положение во мнении своих сограждан, не решаются писать в журналах и, таким образом, лишаются самого серьезного оружия, которым могли бы воспользоваться, чтобы повернуть в свою пользу народные страсти[165]. Из этого вытекает то, что личные взгляды, выражаемые журналистами, не имеют, так сказать, никакого веса в глазах читателей. Они ищут в газете одни фактические сведения, и, только изменив или переиначив факты, журналист может сделать так, чтобы к его мнению прислушались бы.
Но и предоставленная исключительно своим средствам, печать в Америке проявляет силу. Благодаря ей движение политической жизни распространяется на все части этой обширной территории. Зоркий глаз ее постоянно выводит на свет тайные пружины политики и принуждает различных деятелей поочередно являться на суд общественного мнения. Она же группирует личные интересы вокруг известных доктрин и формулирует теории, исповедуемые партиями; посредством нее партии общаются между собой, не видя друг друга «в лицо», и вступают в соглашения, не соприкасаясь непосредственно. И когда большое число органов печати начинает работать в одном направлении, то влияние их становится почти непреодолимым, и общественное мнение, получая толчки постоянно в одну сторону, поддается, наконец, их воздействию.
Каждое отдельное периодическое издание имеет в Соединенных Штатах мало значения, но вся периодическая печать – самая сильная власть после власти самого народа (О.).
Мнения, устанавливающиеся в Соединенных Штатах при господстве свободы печати, часто бывают прочнее тех, которые образуются в других местах при господстве цензуры.
В Соединенных Штатах демократия постоянно выводит новых людей для заведывания общественными делами, поэтому в мероприятиях правительства проявляется мало последовательности и порядка. Но общие основания управления устойчивее там, чем во многих других странах, и главнейшие мнения, управляющие обществом, обладают там большей прочностью. Когда какая-нибудь идея овладевает умом американского народа, то будь она справедливая или безрассудная, нет ничего труднее, как ее уничтожить.
Подобное наблюдалось и в Англии, где в течение столетия существовала наибольшая, сравнительно со всеми европейскими странами, свобода мысли и в то же время самые непреодолимые предрассудки.
Я считаю это следствием той причины, которая, казалось бы, должна была этому противодействовать, – именно свободы печати. Народы, у которых существует эта свобода, держатся за свои мнения столько же вследствие гордости, как и по убеждению. Они дорожат ими, поскольку считают их справедливыми, но и потому, что сами их выбрали и держатся за них не только как за истину, но и как за свою собственность.
Есть на это и многие другие причины.
Один великий человек сказал, что незнание находится на двух концах знания. Может, правильнее было бы сказать, что глубокие убеждения находятся только на двух концах, а посередине между ними сомнение. В самом деле, ум человеческий можно рассматривать в трех различных состояниях, часто следующих одно за другим.
Человек твердо верит потому, что он принимает без исследования. Он сомневается, когда ему представляются возражения. Часто ему удается разрешить свои сомнения и тогда он снова начинает верить. На сей раз он уже не улавливает истину случайно, впотьмах, но видит ее лицом к лицу и идет прямо при ее свете[166].
Когда свобода печати действует на людей, находящихся в первом состоянии, то она еще долго оставляет им привычку твердо верить, не размышляя; только она ежедневно меняет предмет их необдуманных верований. Таким образом, на всем пространстве умственного горизонта человеческий ум продолжает видеть одновременно лишь одну точку, но она постоянно меняется. Это – время внезапных революций. Горе тем поколениям, которые первые вдруг допустят свободу печати!
Скоро, однако, круг новых идей оказывается почти пройденным. Приходит опыт, и человек погружается в сомнение и недоверие ко всему.
Можно рассчитывать, что большинство людей всегда остановится на одном из этих двух состояний: или оно будет верить, не зная почему, или оно не будет точно знать, чему ему следует верить.
Что касается убеждения, обдуманного и владеющего собой, которое родится от знания и возникает именно посреди тревог сомнения, то оно всегда будет достижимо лишь для усилий немногих людей.
Было замечено, что в периоды религиозной свободы люди порой меняли веру, тогда как во времена скептицизма каждый упорно держался своей. То же происходит и в политике при господстве свободы печати. Когда все общественные теории поочередно подвергались оспариванию и опровержению, то люди, примкнувшие к одной из них, держатся за нее не столько потому, что уверены в ее правоте, сколько вследствие неуверенности в том, что есть другая, лучшая.
В такие века нелегко идут на смерть за свои убеждения, но и не меняют их, так что в одно и то же время бывает меньше и мучеников, и отступников.
К этой причине надо присоединить другую, еще более важную: когда в убеждение проникает сомнение, то люди сильнее привязываются к собственным инстинктам и материальным интересам, которые гораздо яснее, доступнее и по природе своей прочнее, чем убеждения.
Трудно решить вопрос о том, кто лучше управляет, демократия или аристократия. Но понятно, что демократия стесняет одного, а аристократия угнетает другого.
Это истина, которая утверждается сама собой и о которой бесполезно спорить; вы богаты, а я беден – вот и все.
Глава IV
О политической ассоциации в Соединенных Штатах
Ежедневное пользование англо-американцами правом ассоциации. Три рода политической ассоциации. Каким образом американцы применяют к ассоциациям представительную систему. Опасности, происходящие от этого для государства. Большая конвенция 1831 года по поводу тарифа. Законодательный характер этой конвенции. Почему неограниченное пользование правом ассоциации не так опасно в Соединенных Штатах, как в других местах. Почему оно должно признаваться там необходимым. Польза ассоциаций у демократических народов
Из всех стран в Америке больше всего воспользовались выгодами ассоциации и применили этот могущественный способ действия к разнообразным сферам.
Независимо от постоянных ассоциаций, созданных законом под названием общин, городов и округов, есть множество других, обязанных своим происхождением и развитием только воле отдельных лиц.
Житель Соединенных Штатов с рождения учится тому, что для борьбы со злом и затруднениями жизни следует искать опоры в самом себе; на власть общественную он смотрит недоверчиво и обращается к ней лишь тогда, когда уже не может без нее обойтись. Это становится заметным со школы, где дети даже в своих играх подчиняются правилам, установленным ими самими, и сами наказывают проступки, ими же определяемые. Тот же дух приникает во все явления общественной жизни. Происходит, например, какое-нибудь затруднение на дороге, находящейся в общем пользовании, путь оказывается испорчен и движение останавливается; соседи создают собрание для обсуждения проблемы, и из среды этого импровизированного собрания выходит исполнительная власть, которая и делает нужные исправления, прежде чем кому-нибудь придет в голову, что прежде существовала иная власть. Если дело идет об удовольствии, то создается ассоциация для того, чтобы придать празднику больше великолепия. Наконец люди соединяются вместе, стремясь защититься от «духовных» врагов, – так сообща ведется борьба с пьянством. В Соединенных Штатах ассоциации учреждаются для охраны общественной безопасности, с коммерческими и промышленными, с моральными и религиозными целями. Нет ничего такого, чего бы человеческая воля считала невозможным достигнуть посредством свободного действия соединенной силы отдельных личностей.
Далее я буду рассказывать о результатах, производимых ассоциацией в сфере гражданской жизни. В настоящее время я должен ограничиться политической сферой.
Раз право ассоциации будет признано, то граждане могут им пользоваться различными способами.
Ассоциация может состоять в том, что известное число лиц присоединяются к тем или иным учениям и дают взаимные обязательства содействовать их господству. Подобного рода право ассоциации почти совпадает со свободой печати, однако уже и такая ассоциация обладает большей силой, чем пресса. Когда какое-нибудь мнение выражается ассоциацией, то оно обязательно должно получить отчетливую и определенную форму. Оно считает своих сторонников и делает для них обязательными собственные цели. И сами они узнают друг друга, и их приверженность делу увеличивается от сознания их числа. Ассоциация соединяет в одну общую силу отдельные усилия различных умов и направляет их к одной цели, ясно ею намеченной.
Вторая степень в пользовании правом ассоциации – право собраний. Когда политической ассоциации разрешается учреждать в важнейших пунктах страны центры для своей работы, то деятельность ее усиливается и влияние расширяется. В этих центрах люди встречаются и обсуждают вместе способы выполнения своих задач; мнения там высказываются с такой горячностью, какой никогда не может достичь мысль, выраженная письменно.
Наконец пользование правом ассоциации в политических делах имеет еще последнюю степень: сторонники одного мнения могут соединяться в избирательные коллегии и избирать доверенных лиц, которые должны быть их представителями в центральном собрании. Это представительная система, примененная к одной партии.
Таким образом, в первом случае люди, исповедующие одинаковые убеждения, образуют между собой чисто духовную связь; во втором они собираются на небольшие сходки, представляющие собой лишь часть партии; в третьем они образуют как бы нацию в нации и правительство в правительстве. Их доверенные, подобно доверенным большинства, представляют в своем лице всю соединенную силу сторонников, а также, как и представители большинства, являются в виде народа, со всем вытекающим из этого нравственным могуществом. Правда, они не могут издавать законы, но имеют власть порицать существующие законы и формулировать заранее те, которые должны бы были существовать.
Я представляю народ, не вполне привыкший к пользованию свободой, или в котором существует брожение глубоких политических страстей. Рядом с большинством, вотирующим законы, я предполагаю меньшинство, которое берет на себя только изложение оснований и содержания проектируемого закона, ограничиваясь этим; и я не могу не думать, что при этом общественный порядок подвергается случайностям.
Конечно, от доказательства того, что какой-нибудь закон сам по себе лучше другого, еще далеко до того, чтобы считать доказанной необходимость замены им этого другого. Но там, где ум образованных людей видит еще большое расстояние, воображение толпы вовсе его уже не замечает. Кроме того, наступают такие времена, когда нация разделяется почти пополам между двумя партиями, из них каждая признает себя представительницей большинства. Если рядом с властью, которая управляет, устанавливается другая власть, нравственный авторитет которой почти не меньше, то можно ли предполагать, что она надолго ограничится словами и не перейдет к действиям?
Неужели ее будет постоянно удерживать то метафизическое соображение, что задача ассоциации состоит в направлении мнений, а не в принуждении их, в том, чтобы советовать издание закона, а не в том, чтобы издавать его?
Чем дольше я наблюдаю свободу печати в ее главнейших результатах, тем больше убеждаюсь, что у новых народов независимость прессы – один из важнейших элементов свободы, входящий, так сказать, в ее состав. Народ, желающий оставаться свободным, имеет право требовать, чтобы эта независимость уважалась. Но со свободой печати не следует смешивать неограниченную свободу ассоциации по политическим вопросам. Последняя в одно и то же время и менее необходима, и более опасна, чем первая. Народ может установить ей пределы, не переставая владеть собой, а иногда он именно с этой целью должен это сделать.
В Америке свобода образовать ассоциации с политическими целями почти не ограничена.
Один пример лучше, чем все, что я мог бы добавить, покажет, с какой терпимостью относятся к этой свободе.
Вспомним, как волновал умы в Америке вопрос о тарифе или свободной торговле. Действие тарифа могло благоприятно или негативно отражаться не только на мнениях, но и на очень важных материальных интересах. Север приписывал ему отчасти собственное благосостояние, Юг – почти все свои бедствия. Можно сказать, что в течение долгого времени тариф был единственным источником политических страстей, волновавших Союз.
В 1831 году, когда ситуация была самая напряженная, один малоизвестный гражданин Массачусетса вздумал предложить через газеты, всем противникам тарифа, послать депутатов в Филадельфию для совместного обсуждения мер к возвращению торговле ее свободы. Это предложение силой типографий было за несколько дней распространено от Мэна до Нового Орлеана. Противники тарифа ухватились за него. Они собрались со всех сторон и выбрали депутатов. Большая часть из них были люди известные, а некоторые сделались знаменитыми. Южная Каролина, которая позднее восстала по этому же поводу, послала со своей стороны шестьдесят три представителя. 1 октября 1831 года собрание, принявшее по американскому обычаю название конвента, открылось в Филадельфии; на нем присутствовало более двухсот членов. Прения были публичны и с первого же дня приняли характер совершенно законодательный; обсуждались вопросы о пространстве власти конгресса; о принципах свободной торговли и о различных статьях тарифа. Через десять дней собрание разошлось, составив послание американскому народу. В нем было заявлено: 1) конгресс не имел права устанавливать тарифную пошлину, и существующий тариф противоречит конституции; 2) не в интересах никакого народа, а особенно американского, чтобы торговля не была свободна.
Нельзя не признать, что безграничная свобода ассоциаций с политическими целями не произвела до сих пор в Соединенных Штатах тех пагубных результатов, которых, пожалуй, можно бы было ожидать от нее в других местах. Право ассоциаций перенесено в них из Англии и всегда существовало в Америке. Пользование этим правом перешло теперь в обычаи и в нравы.
В наше время свобода ассоциации сделалась необходимой гарантией против тирании большинства. В Соединенных Штатах, когда какая-нибудь партия становится господствующей, то общественная сила переходит в ее руки; ее приятели занимают тогда все должности и располагают всеми организованными силами. И поскольку самые выдающиеся люди из другой партии не могут перейти за черту, отделяющую их от власти, то необходимо, чтобы они могли занять место вне этой черты; нужно, чтобы меньшинство противопоставило всю свою моральную силу угнетающему его материальному могуществу большинства. Таким образом, свобода ассоциации есть опасность, противопоставляемая другой более угрожающей опасности.
Всемогущество большинства кажется мне до такой степени опасным для американских республик, что рискованное средство, употребляемое для его ограничения, я все-таки считаю добром.
Здесь я выскажу мысль, которая должна напомнить то, что было мной написано в другом месте по поводу общинных прав; нет стран, в которых бы ассоциации были более необходимы для борьбы с деспотизмом партий или произволом правителя, как в странах с демократическим строем. В аристократических нациях вторичные сословные единицы представляют естественные ассоциации, они удерживают злоупотребление властью. В тех же странах, где таких ассоциаций не существует, если отдельные частные лица не могут искусственно и на время создать чего-нибудь подобного им, то я не вижу больше преград ни для какой тирании, и великий народ может быть безнаказанно угнетаем горсткой крамольников или одним человеком.
Образование большого политического конвента (бывают конвенты всякого рода), которое часто может сделаться необходимым, есть всегда, даже в Америке, серьезное событие, на него друзья страны смотрят не иначе, как с боязнью.
Это ясно выразилось в конвенте 1881 года, в котором усилия всех выдающихся людей, принимавших участие в собрании, направлены были на то, чтобы придать умеренность его речам и ограничить их пределами данного вопроса.
Есть вероятность, что конвент 1831 года имел действительно большое влияние на дух недовольных и подготовил их к происшедшему в 1832 году открытому восстанию против торговых законов Союза.
Нельзя скрывать, что беспредельная свобода ассоциаций политического характера есть из всех видов свободы последняя, которую народ способен перенести. Если она его не повергает в анархию, то ежеминутно заставляет, так сказать, соприкасаться с ней. Но эта свобода столь опасная, обеспечивает, однако, в одном отношении; в странах, где ассоциации свободны, тайные общества бывают неизвестны. В Америке есть партийные люди, но нет заговорщиков.
О разных способах понимания права ассоциации в Европе и в Соединенных Штатах и о различном его применении
Наиболее естественное право человека – свобода соединять свои усилия с усилиями других людей и действовать сообща. Поэтому право ассоциации мне кажется по природе своей почти столь же неотъемлемым, как и право личной свободы. Законодатель не может стремиться к его уничтожению, не разрушая общества. Однако если есть народы, для которых свобода вступать в союзы только полезна и ведет к большему благополучию, то существуют и такие, которые своими излишествами портят ее хорошие качества и превращают жизненное начало в причину разрушения. Поэтому я полагаю, что сравнение различных путей, по каким направляются ассоциации в странах, где свобода понимается правильно, и в тех, где она превращается в распущенность, было бы одинаково полезно как для правительств, так и для партий.