Любимец Гитлера. Русская кампания глазами генерала СС

Ледяные дороги

Мороз в течение осени 1941 года совершенно преобразил дороги Донбасса. Река грязи стала рекой ухабистой лавы. Хлябь затвердела, а сотни грузовиков продолжали ее кромсать и толочь. Она смешалась в переплетение каменнообразных гребней высотой в полметра. Эти блестящие колеи цвета черного мрамора по пятьдесят или сто метров шириной раскрывались и выгибались, нарезанные длинными полосами.

Бессмысленным было желание бросить между этими канавами обычные автомашины. Бензобаки машин с первых километров были пробиты. Только тяжелые машины и вездеходы, исключительно высокие на своих лапах, могли отважиться двинуться на этот гололед и колесить между ухабов и ям.

Передвижение пешком было настоящей бедой. Мы едва осмеливались поднимать ступни, мы их только толкали. Падения были болезненными, потому что этот лед был тверд как железо.

Мы должны были держать оружие наготове для боя при малейшем сигнале тревоги. Снаряжение одного солдата-автоматчика весило тогда более тридцати килограммов, не говоря о трехдневном походном пайке и всей обычной амуниции. Напряжение жгло нам сухожилия. Мы вынуждены были ножами порезать задники наших загрубелых башмаков, чтобы придать им немного эластичности. Каждый стискивал зубы, чтобы переносить страдание. Иногда от напряжения сдавали нервы, и человек падал. Он хрипел, уткнувшись лицом в лед. Мы поднимали его в первый проходящий грузовик на кучу буханок хлеба или ящики с обмундированием. Затем колонна продолжала свое продвижение по черному гололеду.

И тем не менее местность была приятной на вид. Широкая степь была утыкана сотнями тысяч серых стволов подсолнухов. Облачка воробьев летали, резвились шерстяными комочками. Небо особенно было прекрасным: бледно-голубое, кристальной чистоты и такой прозрачности, что каждое дерево на горизонте являло взору каждую оголенную ветку с античной чистотой.

Крестьяне иногда показывали нам какую-нибудь платановую аллею или ряд старых берез – последние следы помещичьих усадеб. Но от строений былых времен не осталось ни доски, ни камня, ни даже следов фундамента. Все было снесено, выровнено, отдано на волю растительности.

Так же было и с большинством церквей. В нескольких оставшихся из них, давно загаженных, были устроены амбары, склады, клубы, конюшни или электростанции. Красивый зеленый или золотой купол всегда блестел над белыми стенами. Иногда мы обнаруживали обломки деревянных алтарей или роспись, которую не смогли достать под сводами маляры или штукатуры. В остальном же – навоз и кукурузный силос, которыми был усеян паркет.

Эти церкви-конюшни, эти церкви для техники, подсолнуха или советских собраний были, впрочем, крайне редки. За два года мы пешком преодолели более двух тысяч километров от Днепропетровска до границ Азии: мы могли по пальцам пересчитать церкви, встреченные нами по дороге, все оскверненные до неузнаваемости.

В начале декабря мы пересекли Павлоград, затем задержались на пустых хуторах. Кружила метель. Мы отправились в дорогу в четыре или пять часов утра. Снежные вихри выли вокруг наших голов, стегали и ослепляли нас. Мы тратили целые часы, чтобы дотащить до дороги наши тяжелые железные повозки, нагруженные снаряжением. Лошади падали на гололеде, ломая себе ноги. Несчастные животные безуспешно храпели в свистящей пурге, они фыркали, поднимались в полроста и снова, обезумев, падали на снег.

Снег шел так плотно, что дороги и степь полностью смешивались. Еще не воткнули вдоль дороги высокие колышки, которыми русские, знающие свой крест, метят свои дороги, когда зима нивелирует, смешивает в одну пустыню эти бескрайние просторы.

Стрелки, указывавшие направления, были покрыты шапками снега. Наши части плутали, заблудившись.

Вершиной несчастий было то, что населенные пункты или другие места, которые мы искали, обычно два или три раза за последние двадцать пять лет меняли названия: старые карты указывали названия царских времен; карты 1925 года – темно-красные названия революционного времени; карты 1935 года – имя какого-нибудь советского царька, по примеру Сталинграда и Сталино. Иногда, впрочем, оказывалось, что упомянутый царек получил тем временем пулю в затылок в застенках НКВД – отсюда новое, четвертое крещение! Зато пятьдесят, сто степных деревень сохранили одно и то же имя, это были имена жен или дочерей царей, употребленные из лени и оставленные из лени.

Во время перехода до Гришино мы целый день кружили в метели и дошли до этого населенного пункта, сделав крюк в пятьдесят три километра, и все равно это Гришино было не наше Гришино.

Не только поселение получило три различных названия за двадцать пять лет, но и вдобавок оказалось два Гришино: Гришино-вокзал и Гришино-село, между которыми было семь километров! Все типично славянские усложнения! Только утром мы прибыли в нужное нам Гришино, утопая в снегу выше колен.

Мы пришли первыми. Надо было сорок восемь часов (двое суток) ждать, когда прибудут другие роты, кроме одной, так и оставшейся блуждать, скитаясь две недели, заморив до смерти всех своих лошадей и догнав нас уже на самой линии фронта на Рождество, эскортируя древнюю, как у Меровингов, колонну из здоровых белых волов, запряженных в свои грузовики.

К несчастью, одиссея не всегда ограничивалась сменой экипажей. Эта местность, где мы были игрушками для снежных бурь, была напичкана советскими минами. Их накрыл снег, так что колышки, поставленные там и сям первыми отрядами немецких саперов, были под снегом.

Заблудившись среди этих снежных вихрей, круживших на три метра высоты, одна из наших рот нарвалась на минное поле. Командир ехал впереди на коне. Это был молодой капитан бельгийской армии, у него было красивое деревенское имя Дюпре. Его конь наткнулся на один из этих смертельных зарядов. Лошадь, взлетев столбом на два метра в высоту, рухнула с разорванными кишками, тогда как ее всадник лежал на земле с искалеченными в куски ногами.

Степь вопила, свистела, мяукала о своей победе. Наши солдаты двумя палками скрепили, как шинами, искалеченные конечности и перенесли на еловых ветках своего несчастного капитана. Через несколько километров они дошли до пустой избы.

Потребовалось двадцать шесть часов, чтобы вездеход скорой помощи смог прибыть к умирающему. У него было одиннадцать переломов и разрывов. Он курил маленькими короткими затяжками. Он попрощался со своими парнями. Крупные капли пота стекали по его лицу, настолько сильно он мучился. Он умер без единого слова сожаления, затянувшись последний раз своей сигаретой…

После Гришино были станицы Александровские. В СССР их сто или двести, этих Александровских. Мы блуждали между всеми Александровскими Донбасса.

Наконец, мы добрались до рабочих поселений. Мы подходили к цели. Резкая оттепель стоила нам последнего «грязевого» этапа. В конце грязных полей мы увидели, как поблескивал мокрый гололед Щербиновки, районного центра шахтеров в сорок тысяч жителей. Они стояли неподвижно, молча вдоль стен домов. Многие пристально смотрели на нас недобрыми глазами.

Большевистские войска перегруппировывались, откатившись в степь на три километра восточнее. Но за нашей спиной, мы это чувствовали, подручные коммунистов были в засаде, готовые к удару.

Рождество в Щербиновке

Восточный фронт в декабре 1941 года был капризен, изменчив, как рисунок пляжа. Каждая армия рейха несла на него свою волну по максимуму своих возможностей. Каждая часть в конце октября оказывалась увязшей в предательских поселках, имея пустые зоны слева и справа, зная лишь приблизительно намерения и расположение врага, который так же наступал изо всех сил в беспорядке, часто походившем на водевиль.

Благодаря распутице красным удались некоторые военные операции: они отвоевали Ростов; из-за нехватки бензина немцы должны были или оставить его, или сжечь там сотни грузовиков.

Осмелев от этого локального успеха, Советы ободрились и на востоке Донбасса, на левом крыле нашего участка. От Славянска до Артемовска их атаки были крайне яростными.

Русские давили на нас главным образом в двадцати километрах северо-восточнее наших блиндажей. Перед нашими позициями в Щербиновке враг сначала не атаковал активно, поскольку, как и мы, погряз на местности, которая оттаивала, как если бы ее положили в горячее озеро.

Наше тыловое обеспечение тратило пятьдесят часов или более, чтобы преодолеть двадцать километров, отделявшие нас от складов в станице Константиновской. Даже ни один мотоциклист не мог проехать. Лошади подыхали в дороге на исходе сил, падая мордами в грязь.

Щербиновка стала абсолютно невыносимой, отвратительной. Повсюду оттаивавшие испражнения отравляли воздух. Загаженность и нищета города трагически свидетельствовали о том, что сделал советский режим с крупными пролетарскими центрами. Оборудование угледобывающей промышленности использовалось с 1900 или с 1905 года, приобретенное в благоприятные времена импорта из Франции.

Шахты, взорванные отступавшими большевиками, были непригодны для использования.

Так было со всем промышленным оборудованием оккупированной России. Систематично, с дьявольским профессионализмом, команды советских специалистов-подрывников разрушали заводы, взрывали шахты, склады в каждом промышленном районе, в каждом городе, в каждом пригороде.

Выжженная земля! Выжженные недра!

Даже лошади были забиты и сброшены в шахты. Тошнотворный запах этих гниющих животных распространялся по всей округе, так как вентиляционные люки шахт выходили прямо на улицы.

Эти ямы были едва прикрыты полусгнившими досками. Из этих ям обыкновенно беспрерывно выделялся углекислый газ и удушающие испарения падали.

Советы эвакуировали или разрушили все снабжение города. Народ кормился чем угодно. Изысканными блюдами были куски сдохших лошадей, валявшихся в грязи. Люди яростно вырывали их друг у друга.

Мы должны были застрелить неизлечимо больную лошадь, покрытую отвратительными гнойниками. Мы не успели даже сходить за телегой, чтобы перевезти труп за город. Двадцать человек бросились на это, отрезая и хватая еще дымящееся мясо.

В конце концов осталась лишь требуха, кишки, еще более отвратительные, чем все остальное. Две старухи бросились и на это, на желудок и кишки, разрывая их каждая на себя. Рубец лопнул, облив обеих женщин желто-зеленой смесью. Та, которая оторвала больший кусок, убежала, не вытерев лица, дико прижимая к груди свою добычу.

Под стать этим чудесам были и места дислокации части. Когда мы возвращались с наших позиций, мы набивались в школьные помещения, недавно построенные государством: три длинных постройки, называемые современными, точно в таком же стиле, как мы видели начиная с Днепропетровска. Первый солдат, захотевший вбить гвоздь в стену, чтобы повесить свое оружие, сразу пробил ее одним ударом молотка. Паркетный пол состоял из расщепившихся досок, между ними гулял воздух. Под этим импровизированным полом открывалась пустота, поскольку здания стояли лишь на нескольких сваях.

Между тремя этими постройками находился свободный участок земли, настолько грязный, что мы вынуждены были поставить ящики и выстроить из них переход от одного здания к другому. Запах углекислого газа постоянно ощущался вокруг школы.

К 20 декабря снег и морозы возобновились. Мы внезапно ощутили двадцать градусов ниже нуля. На наших, не пригнанных плотно, со щелями, досках мы дрожали от холода, съежившись под одним одеялом.

Наступили праздники, праздники для других. Мы совершили молитву в церкви, которой мы возвратили ее культовый статус. Хор русских певчих пел пронзительные, разрывающие душу псалмы. На улице большими хлопьями падал снег. Лежа за своими пулеметами, часть наших солдат находилась в карауле, охраняя все четыре направления к зданию.

Но наши души обледенели от этих недель скитаний в бесцветной тишине, посреди которой наши мечты плыли как по течению.

Европейские легионы, популярные в газетах рейха, были встречены на фронте 1941 года крайне скептически. Некоторые немецкие генералы опасались вкрапления в свои элитные дивизии частей, посланных на восток в целях пропаганды. Они не всегда представляли себе весь энтузиазм, воодушевление и добрую волю наших добровольческих частей. Это непонимание было нам в тягость.

Нам хотелось быстрее дождаться того момента, когда какое-нибудь событие или случай заставит по достоинству оценить силу наших убеждений. Но такой момент долго не наступал. Тем временем, неизвестные и непризнанные, мы должны были довольствоваться службой горькой и полной всяких придирок и упреков.

Мы отметили Рождество и Новый год без особой радости в наших увечных комнатах. Ясли-хлев, огороженные на глинобитном полу для хранения древесного угля, напоминали нам наши домашние рождественские праздники. Дымились чахлые лампадки. Расположившись на соломе, мы смотрели в пустоту. На вершине склона, на верхушках деревянных крестов, стальные каски наших товарищей были покрыты шапками снега, похожими на хризантемы, упавшие с неба.

Итальянцы Донбасса

Иностранные части были очень многочисленны на Советском фронте. На юге находились экспедиционные корпуса Центральной Европы и Балкан, своеобразные в некотором роде части, но раздираемые всяческим соперничеством. Венгры и румыны всегда были готовы выцарапать друг другу глаза из-за какой-нибудь буковой рощи или десяти метров поля люцерны в Пуште. Хорваты, более славяне, чем украинцы, были разделены на мусульман и католиков.

Итальянцы в 1941 году составляли самую многочисленную часть иностранцев на всем Восточном фронте. Их прибыло шестьдесят тысяч, разделенных на три дивизии и многочисленные отряды военных специалистов. Их видели повсюду от Днепра до Донбасса. Невысокие, чернявые, смешные в своих пилотках-двууголках или похожие на райских птичек под своими касками, на которых степные вихри развевали внушительные снопы петушиных перьев!

Винтовки у них были похожи на игрушки, которыми они владели с большим умением, охотясь и убивая всех кур в округе.

Мы познакомились с ними во время нашей высадки в Днепропетровске. Мы сразу же высоко оценили их дух инициативы и сноровку. Они окружили огромную бочку, лежавшую на железнодорожной платформе. Это была бочка кьянти. Сбоку они проделывали едва заметную дырочку, в нее вставляли соломинку; жидкость чудесным образом вытекала наружу.

Изобретение имело огромный успех среди наших любителей, подходивших в большом количестве и возвращавшихся потом к этому чудесному фонтану, достойному славы бургундской свадьбы Карла Смелого или Филиппа Доброго. Итальянцы, уверенные в будущем – это была бочка на две тысячи литров, с большой любезностью уступали нам место. С этого момента валлонские добровольцы прониклись исключительной любовью к Италии и были рады помощи, оказываемой ею на Восточном фронте.

Фронт состоял не из одной сплошной линии, а из опорных, укрепленных точек. У наших постов в Щербиновке на левом и правом флангах не было ничего, кроме снега. Чтобы добраться до итальянцев, чей участок располагался к югу от Сталино, нам нужно было два часа пути по степи. Мы ходили к ним поболтать во время затишья. Очевидно, что не без интереса к их лимонам и кьянти, но нас притягивало также их обаяние.

Сложность была в том, что они ненавидели немцев. Те не могли выносить их мародерство, недостойный разврат в разрушенных избах, их залихватскую униформу и выправку, их цветистую латинскую беспечность, полную спеси и горделивости, беззаботность, любезность и радостную, веселую болтовню, так далекие от прусской строгости.

С другой стороны, итальянцы испытывали боль в шее и спазм в горле, как только они видели какого-нибудь немца, вставшего по стойке смирно и выкрикивающего какие-то команды. Это никак не вязалось с их руками в карманах, раскрашенными плюмажами и повадками гаврошей.

Их понятия о национализме тоже не совпадали. Итальянцы любили Муссолини и по всякому поводу орали ему славу как оглашенные, но эти излияния чувств были только сентиментального свойства. Имперские мечты Муссолини их не трогали. Они были гордые, как петухи, но без амбиций.

Однажды, когда они настаивали на своем желании мира любой ценой, я им возразил:

– Но если вы не будете воевать до конца, вы потеряете свои колонии!

– Ба-а! – ответили они мне. – Зачем воевать за колонии? Мы счастливы у себя дома. Нам ничего не нужно. У нас есть солнце. У нас есть фрукты. У нас есть любовь…

Это была философия, стоившая другой. Гораций говорил то же самое, но не так открыто.

Они считали также абсолютно ненужным, бесполезным работать сверх меры. Наше понимание, наша концепция труда совершенно не захватывала их. Зачем столько работать? И они опять начинали вяло, обворожительно и певуче приговаривать: солнце, фрукты, любовь…

– В конце концов, – удивленно продолжал я, – работа – это радость! Вы не любите работать?

Тогда один итальянец с юга с княжеской элегантностью, естественно и великолепно ответил мне:

– Но, сударь, работа изнашивает человека.

Это изнашивает! Когда немцы слышали подобные ответы, они задыхались от возмущения и были целую неделю на грани апоплексии.

К несчастью, так же истощают, изнуряют и караулы день и ночь, а также неблагодарная служба в снегу на морозе.

Часто болтуны-часовые покидали свой пост, предпочитая ему тепло какой-нибудь избы, где они болтали, шутили, забавлялись и вблизи изучали прелести местных богинь. В конце концов русские узнали об этом. Они готовили серьезный удар. Наши заальпийские друзья дорого заплатили за свое романтическое разгильдяйство.

Однажды ночью на южной стороне участка усиленные части казаков вклинились на своих резвых конях через густые снега. На заре они смогли свободно окружить три деревни, занятые итальянцами, но не охраняемые часовыми, занятыми сном и любовью. Это было полной внезапностью.

Советы питали особую ненависть к итальянцам. Они их презирали еще больше, чем немцев, на всем Восточном фронте обходясь с ними с большой жестокостью. Одним махом они овладели тремя деревнями, никто не успел прийти в себя. Пленных подвели полностью раздетыми к колодцам, где началось истязание. Казаки набирали полные ведра ледяной воды и выливали ее на тела своих жертв. Было тридцать, а то и тридцать шесть градусов ниже нуля. Несчастные в трех деревнях все замерзли заживо.

Никто не спасся, даже врачи. Даже полевой священник, оголенный, как римский мрамор, также подвергся ужасной ледяной казни. Через два дня эти три деревни были отбиты. Повсюду на снегу валялись голые тела, скрюченные, сжавшиеся, как будто они сгорели в огне.

С того дня итальянские войска в Донбассе были усилены бронетанковыми частями рейха. Вдоль их позиций в густом снегу пыхтели тяжелые немецкие танки, полностью выкрашенные в белый цвет.

Это было необходимо. Красные все более и более активизировались. Слева и справа от нас шли яростные бои, день и ночь степь дрожала от канонады. Внезапно появлялись советские самолеты. Их бомбы выбивали вокруг нас большие серые воронки.

Холод становился все пронзительнее, резче. Температура в середине января опускалась до тридцати восьми градусов ниже нуля.

Наши невысокие лошади были совсем белые от мороза. Из их ноздрей, мокрых от крови, по капле падали на санные следы сотни розовых пятен, похожих на гвоздики…

Воющая степь

Наша жизнь под Щербиновкой становилась невыносимой. Мы кое-как заткнули соломой окна, в которых отступавшими советскими бандами была выбита половина стекол. Но холодный ветер врывался и ожесточенно продувал нас между досками пола. Мы надевали на себя все наше жалкое обмундирование, мы всовывали ступни в рукава шинелей. Но что была шинель, легкое одеяло, немного соломы против ветра, которым бросалась в нас проклятая степь, пронизывая эти бараки?

Мы раскалывали топором маргарин, колбасу и хлеб, твердые как скала. Несколько яиц, которые доносила до нас служба снабжения, доходили до нас замороженными, почти серого цвета. Это все были часы ожидания.

Наши передовые позиции находились в трех километрах к востоку от Щербиновки.

Мы отправились туда группами по снегу, обычно достигавшему сорока-пятидесяти сантиметров. Мороз колебался от двадцати пяти до тридцати пяти градусов ниже нуля.

В некоторых ротах маленькие блиндажи были вырыты прямо на склонах угольных терриконов. Другие обосновались прямо в голой степи.

Но снег был ничто по сравнению с жестокой снежной бурей. Она выла, по-кошачьи стонала длинными завываниями, бросая в нас тысячи маленьких острых стрел, как струя камней, разрывающих нас.

Наконец-то мы получили шерстяные шлемы и перчатки из очень тонкого трико, которые почти не защищали нас. Но у нас по-прежнему не было ни меховой одежды, ни валенок.

У того, кто снимал перчатки, сразу леденели пальцы. Мы натягивали свои шерстяные шлемы до самого носа: наше дыхание сквозь них превращалось в толстые ледышки на уровне льда, в длинные белые усы на бровях. Даже наши слезы леденели, превращаясь в крупные жемчужины, болезненно сковывавшие веки. С большим трудом мы размыкали их. В любой момент чей-то нос или щека становились бледно-желтыми, как кожа барабана. Чтобы избежать обморожения, надо было растирать кожу снегом. Часто это было слишком поздно.

Эти снежные круговерти давали очевидное преимущество ударным советским частям. Русские были привычны к такому невероятному климату. Им помогали их лыжи, их собаки, сани и быстрые кони. Они были одеты так, чтобы сопротивляться холодам, в подбитые ватой телогрейки, в валенках, не вязших в снегу, сухом, как кристальная пыль. Они неизбежно должны были воспользоваться муками тысяч европейских солдат, брошенных смелым ударом в эти степи, в этот холодный ветер, в этот мороз без соответствующей тренировки, снаряжения и обмундирования.

Они просачивались повсюду. Их шпионы, переодетые в гражданскую одежду, проникали сквозь наши посты, добирались до рабочих поселков, находили там пособников. Большинство крестьянского населения ничего не знало о коммунизме, кроме его бесчинств и репрессий; но в промышленных центрах советская пропаганда достигала цели среди молодых рабочих. Это к ним обращались шпионы Красной армии, смелые и идейные комиссары-смутьяны.

Однажды мне в составе расстрельного взвода пришлось расстреливать двоих из таких шпионов, чьих признаний перед военным судом было для этого вполне достаточно.

Когда мы вышли в открытую степь, мы построились. Оба приговоренных, держа руки в карманах, не сказали ни слова. Наш залп повалили их. Какое-то необычное мгновение тишины, в которой дрожало эхо расстрела. Один из этих коммунистов дернулся, как бы желая собрать последние остатки сил. Он вынул правую руку из кармана, выбросил ее вверх со сжатым кулаком над снегом. И мы услышали его крик, последний крик, он крикнул по-немецки, чтобы его поняли: «Хайль Сталин!»

Сжатый кулак упал рядом с другим трупом. У этих людей тоже были свои идейные борцы, идеалисты…

Обычно же осужденные на смертную казнь русские принимали свою участь с фанатично тупым видом, опустив руки.

Немцы, чтобы не беспокоить солдат и чтобы воздействовать на психику людей, стали вешать схваченных шпионов. Осужденные русские подходили разбитым шагом, с пустыми взглядами, потом они влезали на стул, поставленный на стол. Они ждали так, не прося ничего, не сопротивляясь. Над ними висела веревка, которую им надевали на шею петлей. Это было так… Так все было… Они не сопротивлялись. Удар ногой, выбивавший стул, завершал трагедию.