Экономический субъект. Том III. Цифровая экономика

В его счислении, в этой строгой периодизации, рассматриваемая экономика — по счёту пятая. После первой — где просто запас, накопленный, общий, соборный. После второй — где запас превращается в скопление, а скопление требует наряда. После третьей — где самовозрастание становится главным движителем, а обряд — главным действием. После четвёртой — где присяга скрепляет ненадёжный мир, а отладка возвращает лад. Пятая — следующая. Не каприз, не прихоть нумерации, не игра в цифры. Структурная необходимость, железная необходимость самой логики экономического развития.

Ибо каждая фаза рождается из предыдущей, как бабочка из куколки, как колос из зерна. Четвёртая экономика — с её негарантированностью, с её отладкой, с её универсальным полуфабрикатом — подготавливает почву. А пятая — пожинает плоды. В четвёртой мы учимся возвращать лад. В пятой — лад становится естественным состоянием. В четвёртой отладка — героическое усилие. В пятой — повседневная работа. В четвёртой код пишут как попало, а потом правят. В пятой код с самого начала красив. Ибо зачем писать некрасиво, если красивый код — этичен, а этичный — экономически эффективен?

Слон один. Называйте его как хотите.

Для целей популяризации, для тех скромных нужд, когда нужно быстро объяснить постороннему, что происходит, — название «цифровая экономика» подойдёт. Вполне. Даже хорошо. По крайней мере любой, кто услышит его, поймёт, о чём речь, не напрягая извилины. Компьютеры, залитые холодным светом мониторов. Интернет, эта всемирная паутина, опутавшая земной шар. Программисты, жрецы нового культа. Искусственный интеллект, о котором слагают и легенды и страшилки. Стартапы, дышащие авантюризмом и венчурным капиталом. Кремниевая долина, земля обетованная, где ночами не спят, а деньги текут рекой. Картинка ясна, ярка, узнаваема. Можно расходиться.

Хотя, строго говоря, если мы хотим не просто узнать, а понять — позвольте мне это сказать, — «цифра» есть лишь способ реализации определённых аспектов пятой экономики в данных конкретных историко-технологических условиях. Способ, а не суть. Средство, а не цель. Тот самый хобот, за который ухватился технолог, но не сам слон целиком.

Что это значит? А вот что. Пятая экономика — она могла бы быть и без цифры. Легко. Свободно. Иначе. Если бы универсальные полуфабрикаты — эти драгоценные запасы, из которых можно сделать что угодно, а потом вернуть обратно в исходное состояние одной операцией, — были доступны иным способом. Если бы кодэтика — это экономическое отношение, где красивый код держит присягу, а некрасивый признаётся порочным, — не требовала компьютеров и компиляторов. Если бы отладка велась на устройствах, основанных на иных физических принципах — не на кремнии, не на транзисторах, не на битах и байтах, а на чём-то другом, чего мы, может быть, даже не придумали ещё. Но история, эта капризная дама, распорядилась иначе. Цифра оказалась тем самым материалом, той самой случайной формой, которая позволила реализовать принципы пятой экономики здесь и сейчас. А может быть, и сама цифра — своей доступностью, своей обратимостью, своей дешевизной отката — подтолкнула мысль к этим принципам. Неважно, совершенно неважно. Причины остаются в кабинетах историков. Нам же важно следствие.

Важно другое. То, что я должен вбить в ваши головы, как гвоздь в доброе дерево. Цифра — не суть. Запомните. Суть — универсальный полуфабрикат. Суть — замкнутый цикл переработки, где неудачную пробу можно обратить в исходное состояние одной операцией, не выкидывая материал, не начиная с нуля на другом экземпляре. Суть — отладка как ведущая деятельность, как главное, чем заняты люди в процветающей экономике. Суть — кодэтика как экономическое отношение, где уважение к другому становится экономическим императивом, а красивый код признаётся этичным и эффективным.

Цифра — это кожа. Только кожа. Кожа, в которую обернута пятая экономика, как в одежду, как в покров. Кожа может быть разной — белой, смуглой, гладкой, шершавой, покрытой татуировками логотипов. Но тело — одно. Оно дышит, оно живёт, оно работает по внутренним законам, которым нет дела до цвета кожи. Те, кто путает кожу с телом, кто в упор не видит разницы между внешним и внутренним, называют экономику «цифровой» и думают, что всё сказали. Что поставили точку. Что достигли понимания. Нет, тысячу раз нет. Они сказали только о внешности. О внутренностях — молчат. Потому что не знают. Или знают, но не говорят — потому что цифра, клянусь, это понятно, это лежит на поверхности, это не требует усилий. А универсальный полуфабрикат... О, универсальный полуфабрикат требует мысли. Требует, чтобы вы засучили рукава, нахмурили лоб, перестали скользить по верхам и нырнули вглубь. Требует, чтобы вы оторвались от яркой картинки и спросили себя: а что там, под кожей? Что заставляет этот организм дышать, двигаться, процветать?

И когда вы спросите — и когда ответите, — вы увидите, что цифра была лишь случайностью. Исторической, технологической, даже счастливой случайностью, но — случайностью. А суть остаётся. Универсальный полуфабрикат. Отладка. Кодэтика. Лад.

Пройдемся по другим синонимам.

«Экономика знаний» — вот ещё одно имя, которое часто произносят с придыханием. Что же оно означает, если снять с него налёт интеллигентской возвышенности? Оно указывает прямо и честно на то, что именно в пятой экономике отчуждается. В нынешней, четвёртой, экономике отчуждается, как мы знаем, труд. Рабочее время, усилия, пот, мозоли, бессонные ночи перед дедлайном. В цифровой же — простите, в пятой — экономике отчуждаются знания. Сами по себе. Как сущность. Как то, что можно передать, не теряя, и получить, не затрачивая труда, кроме труда понимания.

Может возникнуть законный вопрос. Разве сегодня знания не отчуждаются? Например, в виде книг, этих мудрых кирпичей, заполняющих библиотечные полки? Разве автор, написавший книгу, не отчуждает свои знания читателю? И да, и нет. Отчуждаются, но — не в экономическом смысле. Ибо платят сегодня не за знания как таковые. Платят за затраченный на отчуждение знаний труд. За часы, проведённые за письменным столом. За количество слов, выдавленных из себя, как кровь из камня. За объём. Про толстые фолианты так и говорят — «объёмный труд», «монументальный труд», «капитальный труд». Никто не говорит — «объёмное знание». Знание может быть глубоким, но коротким. А труд — всегда измеряется временем. Вот вам и ключ.

Знания, если уж мы заговорили о них, делятся на две великие категории. Декларативные — те, что описывают мир. «Вода мокрая», «Париж — столица Франции», «кодэтика соединяет этику и эстетику». Это знания-факты, знания-картинки. И процессуальные — те, что описывают действие. «Как испечь хлеб», «как отладить программу», «как вернуть лад». Это знания-алгоритмы, знания-методы, знания, которые можно выполнить. Пример из жизни, из той самой цифровой повседневности: сайт показывает пользователю описательные знания — те самые декларативные, которыми люди делятся друг с другом, пишут статьи, комментируют, советуют. Отчуждают, да, отчуждают свои знания о мире. Но показываются эти знания по определённому алгоритму — процессуальному знанию. Алгоритм этот знает программист, который написал код сайта, и этим знанием он поделился — «отчуждил» от себя, выплеснул в строки — знания о том, как именно показывать контент, в каком порядке, с какими условиями, с какими исключениями. Вот вам две формы отчуждения. Одна — для пользователей. Другая — для машины. Но и та и другая — знание.

Сегодня программистам, как и, например, токарям, как и любым наёмным работникам четвёртой экономики, платят не за знания. Платят за время труда. За час, за день, за месяц, проведённые у станка или перед экраном. Хотя — это глубоко неправильно. Это порождает противоречия, которые копятся, как снежный ком, как грозовая туча перед бурей. Программист создаёт универсальный полуфабрикат, который можно тиражировать бесконечно, не затратив ни секунды дополнительного труда. А платят ему за те часы, что он сидел и писал. Противоречие. Но оно, и я утверждаю это твёрдо, разрешится само собой в тех условиях, когда цифровая — пятая — экономика станет ведущей. Когда отчуждаться будут не труд, а знания. Когда платить будут за алгоритм, а не за время его написания. Когда красивость кода станет экономической категорией. Это — вопрос времени. И метода.

«Постиндустриальная». А вот это имя — с приставкой, с намёком, с поклоном в сторону истории. Приставка «пост» указывает на место. Место цифровой экономики — по отношению к нынешней, четвёртой. Если нынешнюю называть индустриальной — а это, строго говоря, тоже одна из её масок, четвёртая экономика вполне может быть индустриальной, с её заводами, станками, ремеслом и механизмами. «Пост» означает «после». Не «вместо», заметьте. Не «взамен», не «поверх». А просто — после. После индустриальной. Как индустриальная была после аграрной. Как аграрная была после нарядной. Приставка «пост» не отменяет предыдущее — она надстраивается, опирается, наследует. Заводы никуда не денутся. Станки останутся стоять в цехах. Ремесло не умрёт. Просто над ними, поверх них, вокруг них вырастет новая ткань — знаниевая, алгоритмическая, кодэтическая. И та, прежняя, индустриальная экономика продолжит существовать, но уже как подчинённая, как питательная среда, как материал для пятой. Как аграрная экономика не исчезла с приходом индустриальной — она просто перестала быть ведущей, определяющей, задающей тон. Так и здесь.

«Постиндустриальная» — честное имя. Оно говорит о следовании, о преемственности, о том, что новое приходит не на пустое место.

«Гипериндустриальная». Приставка «гипер» — о, это вам не скромное «пост», за которым многие норовят спрятаться, радостно потирая руки: ура, индустрия кончается, наконец-то! «Гипер» означает иное. Сверх. Над. Больше. Гораздо больше. Несравнимо больше. И указывает она, эта гордая приставка, на то, что индустриальности — самой сути индустрии, с её ритмом, повторяемостью, измеримостью — будет больше. Не меньше. Вопреки всему, что шепчут на ухо легковерным пророки постиндустриального рая. Не кончается индустрия, о нет. Усиливается. Прорастает сквозь асфальт. Заполняет собой те уголки мира, куда раньше боялась сунуть нос. И уже становится больше — примеры вокруг.

На протяжении всего существования чисто индустриальной экономики, на протяжении XIX и XX веков, были сферы, которые практически не индустриализировались. Стояли в стороне, как партизаны, как партизаны от истории, не желающие маршировать в ногу. Первая среди них — сельское хозяйство. Это поле, это небо, это дождь, это солнце — где тут индустрия с её цехами и конвейерами?

Сельское хозяйство, надо отдать ему должное, охотно пользовалось достижениями индустрии. Трактор вместо лошади — железный конь, не знающий устали. Комбайн вместо серпа — пожиратель хлебных нив. Удобрения из химических заводов — пища для истощённой земли. Но само индустрией не было и не становилось. Поле — не цех, его не накроешь крышей. Посев — не конвейер, здесь нельзя задать единый ритм, ибо каждая травинка растёт по-своему. Урожай зависит от погоды, от капризов небесной канцелярии, а не от слаженной работы станков. Брак — от вредителей, от полчищ саранчи или фитофторы, а не от разболтавшейся направляющей или затупившегося резца.

Теперь всё меняется. На глазах. Со свистом и щелчком цифровых реле. Сельское хозяйство становится индустрией. Вертикальные фермы — небоскрёбы, полные зелени, где этажи отданы под салаты и помидоры, а свет и вода дозируются с аптекарской точностью. Гидропоника — никакой земли, только питательный раствор, только корни, купающиеся в химии. Климат-контроль — за окном пурга или зной, а внутри вечная весна, двадцать два градуса, шестьдесят процентов влажности. Роботы-сборщики, аккуратные, как ювелиры. Дроны-опрыскиватели, жужжащие над полями, наносящие яд точечно, по расчёту. Датчики влажности, зарытые в землю, передающие данные на сервер каждые пять минут. Урожай — прогнозируемый, как график на бирже. Ритм — задаваемый, как пульс кардиостимулятора. Брак — вычисляемый, как ошибка в коде, до того, как он проявился.

Заметьте главное, ибо здесь — ключ к пониманию гипериндустриальности. Лишь благодаря внедрению цифровых технологий. Не трактор сделал сельское хозяйство индустрией. Трактор, осмелюсь сказать, — механизация. А механизация — это, если говорить на языке наших экономик, четвёртая экономика, рутинный труд, когда человек управляет машиной, но машина не управляет процессом. Цифра — автоматизация. А автоматизация — это уже пятая экономика, отладка алгоритмов, когда процессом управляет программа, а человек лишь настраивает, отлаживает, вмешивается в исключительных случаях. Датчик, сервер, программа, робот — вот что превращает поле в цех. Вот что делает невозможное возможным.

Позвольте мне пример — дотошный, как бухгалтерская проводка. Раньше, в незапамятные времена, коров доили вручную. Утром и вечером, с песней или с проклятьями, но обязательно своими руками. Количество молока зависело от опыта доярки — от её умелых пальцев. От настроения коровы — от того, как она спала и что ей снилось. От времени года — весной молоко жиже, осенью гуще. Индустриализация первой волны принесла доильный аппарат — механизм, который сосёт за человека, быстрее и равномернее. Стало лучше. Но учёт — в тетрадке, корявым почерком. Кормление — на глаз, примерно, «сколько не жалко». Осеменение — по календарю, без связи с реальным циклом животного.

Теперь — цифровая ферма. Датчик на каждой корове. Чип в ухе, ошейник с гироскопом, датчик жвачки. Система собирает данные в реальном времени: сколько съела, сколько дала молока, сколько двигалась, когда лежала, когда выпасалась. Программа анализирует — не человек, не уставшая доярка, а безжалостный и точный алгоритм. Выдаёт рекомендации — или автоматически меняет рацион, добавляя протеина именно этой, конкретной Бурёнке. Отправляет сигнал роботу-дояру. Робот доит — без рук, без усталости, без «ой, корова боднулась». Робот чистит стойло — шаркает, скребёт, увозит навоз. Робот подгоняет корм — ровно столько, сколько нужно, именно в тот момент, когда нужно.

Ферма — индустрия. Не потому, что есть доильные аппараты или тракторы. Потому что процесс управляется алгоритмами. Ритмично. Предсказуемо. Масштабируемо. Одна операция за другой — как в цехе, как на конвейере, как на сборочной линии автомобилей. Корова, простите за цинизм, превращается в биореактор по производству молока. Но это не жестокость — это эффективность. Пятая экономика не убивает природу, она её упорядочивает. В этом её величие и её опасность, но об этом — в другой раз.

Строительство — другая сфера, долго, упрямо, героически сопротивлявшаяся индустриализации. Дом строили на месте. Из материалов, которые привезли — часто не те, не в том количестве, не вовремя. По погоде — если дождь, стой, если мороз, стой. По настроению бригады — если прораб не выспался, стена кривая. Цифра пришла — и навела порядок. BIM-моделирование — Building Information Modeling, если быть точным. Проект — не чертёж, не плоская картинка, а база данных. Трёхмерная, умная, живая. Каждая деталь — в модели: её размеры, материал, стоимость, поставщик, срок изготовления, серийный номер. Спецификации — автоматически, не нужно считать вручную и ошибаться. Смета — автоматически, не нужно дёргать сметчика. Сроки — автоматически, программа рисует календарный график, где каждый блок знает своё место и своё время.

Заводы производят блоки — стены, перекрытия, лестничные марши — с чипами. Чип знает, куда этот блок должен быть установлен. Кран поднимает блок. Чип подсказывает крановщику (или беспилотному крану) куда нести. Монтажник сверяет с планшетом — зелёная галочка, если всё правильно. Дрон облетает стройку раз в час, сверяет реальность с моделью, сообщает об отклонениях в миллиметр. Строительство становится индустрией. Не «стройка» — это слово отдаёт грязью, временщиной, хаосом. А «производство зданий». С конвейера. С контролем качества на каждом этапе. С предсказуемым результатом — сдача объекта не «когда-нибудь в следующем квартале», а 15 марта в 10 утра, акт подписан, ключи вручены.

Благодаря цифровым технологиям практически всё станет индустрией. Логистика — уже стала: сортировочные центры, где алгоритм раскладывает коробки быстрее и умнее любой руки. Торговля — уже: интернет-магазины с предсказанием спроса, автоматическими заказами, роботизированными складами. Образование — постепенно: адаптивные курсы, где программа подстраивается под ученика, а учитель отлаживает алгоритм. Медицина — постепенно: диагностика по снимкам, ИИ, ставящий предварительный диагноз, роботы-хирурги. Управление — постепенно: государство как платформа, услуги автоматизированные, бюрократия — отлаженный алгоритм.

Где есть алгоритм — там может быть индустрия. Где индустрия — там рутина, повторяемость, измеримость. Где рутина — там измеримое время, а не «сколько бог на душу положит». Где измеримое время — там эффективность, возможность считать, сравнивать, улучшать. Где эффективность — там процветание. Процветание пятой экономики. Не четвёртой, с её негарантированностью и героическими усилиями отдельных мастеров. А пятой — где процветание стало нормой, где отладка встроена в каждую операцию, где код этичен, а этика красива.

Поэтому, запомните, цифровая экономика — гипериндустриальная. Больше индустрии, чем было когда-либо. Индустрия там, где её не было — в поле, на ферме, на стройке, в школе, в больнице. Тот, кто думает, что цифра убивает индустрию, — о, как же он наивен! — тот не видел современной фермы с роботами-доярами и чипированными коровами. Не видел завода по производству окон, где каждый откос знает свои BIM-координаты. Не видел логистического центра «Амазона», где алгоритм раскладывает коробки быстрее любой человеческой руки — и не устаёт, не жалуется, не берёт больничный. Пусть посмотрит, пусть своими глазами увидит — и поймёт. Индустрии стало больше. И будет ещё. Намного больше. Потому что цифра — не могильщик индустрии. Цифра — её ускоритель, её расширитель.

«Коммунизм». О, это слово, каким его только не осыпали — проклятиями и славой, насмешками и молитвами, забвением и возвращением. Отставим же в сторону идеологические страсти, красные флаги и чёрные клеветы. Коммунизм, в его строгом, научном значении — социологический термин. Не более, но и не менее. Обозначает он общественное устройство — способ, которым люди собираются в общество и распределяют между собой то, что производят. Определяется он отношениями между обществом и производительными силами — между всеми нами, с одной стороны, и тем, что мы умеем и чем мы работаем, с другой. А производительные силы, напомню на всякий случай, — это инструменты и станки, технологии и процессы, знания и навыки, алгоритмы и коды. Всё то, что позволяет превращать «ничего» в «нечто», хаос в порядок, сырьё в продукт. Коммунизм — это когда эти самые производительные силы работают на всех. На каждого, кто есть в обществе, без изъятия, без очереди, без «ты мне — я тебе». Просто — на всех. Ибо достаточно. Ибо хватает.

Утверждение о неизбежности построения коммунизма, которым пугали обывателей в одних странах и дразнили их в других, предсказывает, по сути, одну вещь: победу пролетариата над буржуазией при определённом уровне развития производительных сил. Не раньше — потому что раньше нечем обеспечивать всех, и приходится терпеть посредников, эксплуататоров, перераспределителей. Не позже — потому что позже уже не будет смысла их терпеть, когда всё и так работает. Уровень этот — развитие цифровых технологий, автоматизация, искусственный интеллект, алгоритмы, управляющие заводами и фермами, логистикой и торговлей, коммуникациями и образованием. Производительные силы сегодня развиты настолько, что могут обеспечивать всех. Без буржуазии. Без её посредничества, которое всегда было не бесплатным. Без её прибыли, которая снималась как сливки с общего молока. Могут — технологически. Могут — экономически. Вопрос лишь в том, хватит ли воли и сознания, чтобы сделать этот шаг.

И вот здесь, заметьте, происходит неожиданный поворот. Использование цифровых технологий породило то, что я, следуя марксистской терминологии, но не марксистской риторике, называю «истинный пролетариат». Не заводских рабочих, спешу уточнить. Те — пролетариат, да, классический, индустриальный, воспетый в гимнах и запечатлённый на плакатах. Но не истинный. Почему? Потому что их труд, хотя и коллективный, всё же привязан к месту, к станку, к материалу, который нельзя скопировать Ctrl+C, Ctrl+V. Их отчуждение от средств производства — железное, буквальное. А истинный пролетариат — это IT-специалисты. В основном — программисты. Те, кто пишет код. Те, кто создаёт универсальные полуфабрикаты, из которых можно сделать всё, что угодно, и при этом не затратить ни грамма дополнительного материала.

Истинным пролетариатом я называю передовой отряд современного рабочего класса, полностью, без натяжек, подпадающий под марксистское определение пролетариата, данное ещё в «Коммунистическом манифесте», уточнённое в «Капитале», выверенное поколениями теоретиков. А именно: добывающий средства существования собственным интеллектуальным трудом — головой, а не спиной; и не являющийся собственником средств производства.

Компьютер, на котором пишется код, — не его собственность. Сервер, на котором код выполняется, — не его собственность. Платформа, на которой код приносит прибыль, — не его собственность. Алгоритм, который он создал, — не его собственность, ибо принадлежит нанимателю. Он продаёт свой труд — свой ум, свои часы, свои нейронные связи — тому, кто владеет цифровыми средствами производства. И получает за это зарплату. А вся прибавочная стоимость, весь тот гигантский излишек, который создаётся кодом, работающим на миллионы пользователей без дополнительных затрат, — оседаете в карманах владельцев платформ. Это классическое, хрестоматийное, до боли знакомое отчуждение. Только вместо станка — клавиатура. Вместо цеха — опенспейс. Вместо заводской трубы — облачный сервер.

Но есть в этом истинном пролетариате одна особенность, которая меняет всё. Код, как мы знаем, — идеальный универсальный полуфабрикат. Его можно копировать бесконечно, не теряя качества. Его можно отлаживать, откатывать, переписывать, не расходуя материал. Его можно передавать другому — и он останется тем же самым. Программист, в отличие от токаря, может создать ценность один раз — а тиражировать её будет машина, без его участия. Это значит, что истинный пролетариат, сам того не замечая, владеет орудием, которое делает его... потенциально ненужным для процесса тиражирования. Нужным — только для отладки. Только для творчества. Только для того, что не может сделать машина. И в этом — его сила. И в этом — его слабость. И в этом — ключ к пятой экономике, где отладка становится ведущей деятельностью, а универсальный полуфабрикат — основным запасом.

Коммунизм, как общественное устройство, становится возможным ровно тогда, когда истинный пролетариат осознаёт себя — и когда средства производства, цифровые и алгоритмические, переходят в общественное владение. Не путём насилия, не путём экспроприации (хотя и это не исключено), а путём естественного, исторического, экономического процесса. Потому что, когда код может обеспечивать всех, зачем содержать буржуазию? Когда алгоритм сам распределяет ресурсы лучше любого посредника, зачем платить посреднику? Когда отладка становится главным занятием, зачем делить мир на владельцев и наёмников?

Но, как далеко до этого! Как много нужно ещё отладить — в экономике, в политике, в головах. Пролетариат побеждает буржуазию. Утверждает собственную диктатуру — власть, принадлежащую тем, кто создаёт, но не владеет. Оставаясь при этом пролетариатом. Не становится буржуазией — не обзаводится средствами производства в личную собственность, не нанимает других пролетариев, не начинает жить на дивиденды, не перекладывает труд на плечи наёмников. Остаётся тем, кто есть. Трудится. Создаёт. Не владеет. Власть у него есть — а собственности нет. Это противоречие. Нелепое, как летающая рыба. Невозможное, как квадратный круг. И коммунисты, все эти поколения теоретиков и практиков, так его и не преодолели.

Маркс, великий систематизатор, предполагал, что диктатура пролетариата — временная мера. Переходный период. Промежуток между старым и новым. Когда пролетариат, взяв власть, начнёт перестраивать экономику, социализировать средства производства, переучивать людей, выкорчёвывать старые привычки. А после этого переходного периода классы исчезнут. И буржуазия — как класс-эксплуататор. И пролетариат — как класс-эксплуатируемый. Ибо все станут собственниками средств производства — или, что то же самое по сути, никто не будет собственником. Потому что средства производства станут общими, общественными, ничьими в отдельности и всех вместе. И тогда, о тогда, диктатура станет не нужна. Отпадёт. Как отпадает кокон, когда бабочка родилась. Не случилось.