Личность. Том II. Онтология
- -
- 100%
- +
И вот здесь обнаруживается простая и жесткая правда пятого этапа: единственно что осталось – это отдавать. Это не моральный императив и не совет по саморазвитию. Это экзистенциальная данность. Когда все ресурсы достижения исчерпаны, когда достижения перестали давать подтверждение, когда вопрос «ради чего?» звучит все громче, — единственное, что человек вообще может сделать, это начать отдавать. Не потому что так надо. Не потому что это правильно. А потому что это единственное оставшееся направление движения. Все остальные дороги либо пройдены до конца, либо закрыты.
И тогда то, что сначала ощущалось как тупик — «мне нечего больше получать», — оборачивается входом в новую форму существования. Отдача перестает быть «нужно» и становится «могу». Я могу передать опыт. Я могу позаботиться. Я могу быть полезным. Не потому что должен, а потому что могу. И в этом «могу» открывается новая свобода — свобода пестуна, который отдает не по обязанности, а по способности...
Но здесь он сталкивается с фундаментальным ограничением, которое мы теперь можем сформулировать точно: нельзя вместе отдать свой опыт.
На четвертом этапе «вместе» означало партнерство. Мы вместе потому, что идем в одном направлении, делаем общее дело, дополняем друг друга. Наши вклады сонаправлены или взаимодополнительны. Партнерство стремится к симметрии: мы оба вкладываем, мы оба получаем. Но отдача, к которой человек приходит на пятом этапе, — это не партнерство. Я не могу передать тебе свой опыт «вместе» с тобой. Акт передачи опыта, акт пестунства, всегда индивидуален. Это я, накопивший опыт, протягиваю его тебе. Никто не может сделать это за меня, и никто не может разделить со мной сам этот акт.
Более того, я не могу гарантировать, что мой дар будет принят. На четвертом этапе партнер отвечает взаимностью — иначе партнерство распадается. На пятом этапе тот, кому я передаю опыт, может не принять его, не оценить, не использовать. Я отдаю без гарантии возврата — и в этом неустранимая отдельность моего действия. Это и есть пятое «вместе нельзя»
Связь между отдачей и смыслом парадоксальна. Казалось бы, смысл — это то, что я ищу для себя. Но устроено так, что находится он именно тогда, когда я перестаю искать для себя и начинаю отдавать другим. Это не моральная проповедь, а антропологический факт, засвидетельствованный множеством мыслителей.
Виктор Франкл, психиатр, прошедший нацистские лагеря, сформулировал это с предельной ясностью: «Быть человеком — значит всегда быть направленным на что-то или на кого-то иное, чем он сам» (Франкл В. Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990). Смысл не находится внутри, как спрятанное сокровище. Он находится вовне — в деле, которому я служу, в человеке, которого я люблю, в опыте, который я передаю. Франкл называл это «самотрансценденцией» — выходом за пределы себя как единственным способом обрести себя.
Эрик Эриксон, описывая седьмую стадию жизненного цикла, ввел понятие генеративности — «заинтересованности в создании и направлении следующего поколения» (Erikson E.H. Childhood and Society. New York: W.W. Norton, 1950). По Эриксону, человек, не достигший генеративности, впадает в стагнацию — ощущение застоя, пустоты, бессмысленности. Генеративность — это не просто «помощь другим», а структурная необходимость: если я не отдаю, я не расту.
В буддийской традиции идеал бодхисаттвы — существа, достигшего просветления, но добровольно откладывающего уход в нирвану ради помощи всем живым существам, — выражает ту же интуицию. Высшая реализация — не в том, чтобы получить освобождение для себя, а в том, чтобы остаться в мире и отдавать.
В русской философии Владимир Соловьев писал, что «человек не может быть самим собою, не переставая быть только собою» (Соловьев В.С. Оправдание добра. СПб., 1897). Выход за пределы своего «я» — не потеря себя, а обретение себя в полноте. А Василий Сухомлинский, многолетний директор сельской школы, ввел понятие «радость отдачи» — особого переживания, которое возникает, когда человек делает что-то для других, не ожидая награды, и именно в этом находит глубинное удовлетворение (Сухомлинский В.А. Как воспитать настоящего человека. Киев: Радянська школа, 1975).
Таким образом, обретение смысла через отдачу — не частное мнение и не культурная условность. Это структурный факт человеческого существования, подтвержденный и клиническим опытом, и философской рефлексией, и духовными традициями. Смысл не предшествует отдаче как ее причина. Он рождается внутри отдачи как ее результат. Я не отдаю потому, что нашел смысл. Я нахожу смысл потому, что отдаю.
12.2.8. Формулировка пятого «вместе нельзя»
Обобщая сказанное, мы можем дать итоговую формулировку.
Опыт, накопленный за жизнь, я передаю один. Я не могу передавать его «вместе» с тем, кому передаю. Я не могу гарантировать, что мой дар примут, оценят или используют. Партнерство четвертого этапа было взаимным; пестунство пятого — асимметрично и не гарантированно. Это пятый уровень «вместе нельзя»: нельзя разделить отдачу.
12.2.9. Значение для возрастной модели
Пятое «вместе нельзя» маркирует важнейший поворот в логике всей возрастной модели.
На первых четырех этапах каждое «вместе нельзя» касалось формы социальной связи. Нельзя быть в постоянном физическом контакте — но можно сохранить психологическую связь. Нельзя автоматически разделить внутренний мир — но можно выразить его в символической форме. Нельзя быть идентичным группе — но можно найти микро-группу по различиям. Нельзя разделить призвание — но можно скоординировать траектории в партнерстве.
На пятом этапе «вместе нельзя» впервые касается не просто формы социальной связи, а содержания жизни как такового. Нельзя «вместе» иметь смысл отдавать — это означает, что никакая форма «вместе», сколь угодно глубокая и зрелая, не может дать ответ на экзистенциальный вопрос. Этот ответ должен быть найден индивидуально.
Это не значит, что социальные связи теряют значение. Напротив, на пятом этапе они будут трансформированы в новую форму — связь поколений. Но эта новая форма «вместе» будет не источником смысла, а его выражением. Сначала человек находит свой смысл — и затем реализует его в заботе о других, в передаче опыта, в служении. Порядок важен: не «я забочусь о других, и это дает мне смысл», а «я нашел свой смысл, и он выражается в заботе о других».
3. Формирование страха на пятом этапе
12.3.1. Природа страха пятого этапа
Страх на каждом этапе нашей модели имеет специфическую структуру, отражающую содержание соответствующего «вместе нельзя». На четвертом этапе это был страх необратимости выбора: «Я должен определить, кем быть, и если ошибусь сейчас, вся жизнь пойдет под откос». На пятом этапе страх углубляется. Выборы уже сделаны, призвание реализовано, жизнь в значительной степени прожита — и теперь возникает страх, что все это было не о том.
Субъективно этот страх формулируется примерно так: «Я потратил жизнь не на то. Глубинная цель не достигнута. А смертность реальна — времени переиграть все меньше».
Разберем компоненты этой формулировки.
«Я потратил жизнь не на то». Это суждение задним числом о всей прожитой жизни. В отличие от страха четвертого этапа, который был направлен в будущее («я могу ошибиться в выборе»), страх пятого этапа направлен в прошлое («я уже ошибся, и теперь ничего не исправить»). Это придает ему особую горечь: речь идет не о возможной потере, а о состоявшейся.
«Глубинная цель не достигнута». Это ощущение, что за всеми достижениями призвания — карьерой, семьей, статусом — стоит какая-то более важная цель, которая не была реализована. Человек может иметь все внешние признаки успеха и все равно чувствовать, что главное упущено. Хуже того: он может не знать, в чем именно состояла эта глубинная цель. Он просто чувствует ее отсутствие как пустоту.
«Смертность реальна». Это осознание, что время не бесконечно. На четвертом этапе смертность была абстрактным знанием: я знаю, что умру когда-нибудь, но это «когда-нибудь» было в вечности. На пятом этапе смертность становится ощутимой. Телесные изменения, болезни и смерти ровесников, уход родителей — все это делает конечность жизни не мыслью, а переживанием. И это переживание усиливает страх: если я потратил жизнь не на то, то времени исправить это остается все меньше.
12.3.2. Отличие от страха смерти
Важно провести различие между страхом пятого этапа и страхом смерти как таковым. Это не одно и то же.
Страх смерти — это страх перед небытием, перед исчезновением «я». Он может возникать в любом возрасте и не обязательно связан с оценкой прожитой жизни. Человек может бояться умереть, даже если он полностью удовлетворен своей жизнью и считает ее осмысленной.
Страх пятого этапа — это не страх смерти, а страх бессмысленности прожитого. Его объект — не небытие, а пустота. Это страх, что жизнь прошла зря, что все усилия, все достижения, все страдания не имели смысла. В пределе этот страх может быть сильнее страха смерти: человек может не бояться умереть, но бояться умереть, не поняв, ради чего он жил.
В экзистенциальной философии это различие хорошо разработано. Мартин Хайдеггер в «Бытии и времени» (1927) различал страх (Furcht) — боязнь конкретной угрозы — и ужас (Angst) — переживание, в котором мир в целом теряет свою осмысленность [160]. Ужас — это не боязнь чего-то конкретного, а столкновение с Ничто, с отсутствием смысла как такового. В терминах нашей модели: страх пятого этапа ближе к хайдеггеровскому ужасу, чем к обычному страху.
12.3.3. Кризис середины жизни: клинические и психологические описания
Страх пятого этапа имеет много общего с тем, что в психологической литературе описывается как «кризис середины жизни». Хотя этот термин был введен западными исследователями, сам феномен универсален.
Эллиот Жак (Elliott Jaques) в статье 1965 года «Death and the Mid-Life Crisis» впервые использовал этот термин, связывая кризис среднего возраста именно с осознанием смертности [182]. Жак, опираясь на психоаналитическую традицию, утверждал, что в середине жизни человек впервые по-настоящему сталкивается с фактом своей конечности — и это столкновение запускает переоценку всей предыдущей жизни.
Дэниел Левинсон (Daniel Levinson) в книге «The Seasons of a Man's Life» (1978), основанной на лонгитюдном исследовании мужчин среднего возраста, описал кризис середины жизни как период, когда человек задается вопросами: «Что я сделал со своей жизнью? Что я действительно хочу? Чего я еще могу достичь?» [183]. По Левинсону, этот кризис нормативен и через него проходят большинство людей в возрасте 40–45 лет.
В терминах нашей модели: кризис середины жизни — это и есть фаза страха пятого этапа. Он начинается около 36 лет, когда вопрос о смысле впервые встает всерьез, и достигает пика около 47–48 лет, когда страх бессмысленности становится максимально интенсивным.
12.3.4. Советские исследования: кризис середины жизни и его проявления
В советской психологии, хотя термин «кризис середины жизни» не был широко распространен, сама проблематика активно исследовалась — в рамках изучения жизненного пути, возрастных кризисов и психологии зрелости.
Б.Г. Ананьев в уже упоминавшейся книге «Человек как предмет познания» (1968) описывал средний возраст как период, когда происходит «переоценка ценностей» [158]. Человек подводит промежуточные итоги своей жизни и часто обнаруживает, что достигнутое не соответствует тому, что когда-то представлялось важным. Ананьев подчеркивал, что эта переоценка — не симптом патологии, а нормативный процесс, необходимый для перехода к следующей фазе жизни.
Е.И. Головаха и А.А. Кроник в книге «Психологическое время личности» (1984) описали феномен «перелома» в середине жизни, когда будущее перестает казаться безграничным [184]. Человек начинает измерять время не как прошедшее от рождения, а как оставшееся до смерти — и это меняет его отношение к настоящему. То, что раньше казалось важным, может потерять значение; то, что раньше откладывалось на потом, может стать неотложным.
В.Ф. Моргун и Н.Ю. Ткачева в работе «Проблема периодизации развития личности в психологии» (1981) также отмечали, что средний возраст характеризуется кризисом, связанным с «утратой смысла существования» [185]. Этот кризис они связывали с тем, что прежние мотивы (карьера, материальное благополучие, социальный статус) исчерпывают свой мотивирующий потенциал, а новые еще не найдены.
12.3.5. U-кривая субъективного благополучия: эмпирическое подтверждение
Наиболее впечатляющим эмпирическим подтверждением нашей модели применительно к пятому этапу является U-кривая субъективного благополучия — один из самых надежных и многократно воспроизведенных результатов в современной социальной психологии.
Эндрю Освальд (Andrew Oswald) и его коллеги в серии работ, начиная с 1990-х годов, обнаружили, что субъективное благополучие — то, насколько счастливым и удовлетворенным жизнью человек себя чувствует, — имеет U-образную зависимость от возраста [186]. Оно высоко в молодости, затем снижается, достигает нижней точки в среднем возрасте и снова растет после 50–55 лет.
В наиболее масштабном исследовании, опубликованном Дэвидом Бланчфлауэром и Эндрю Освальдом в 2008 году в Journal of Public Economics, были проанализированы данные по примерно 500 000 респондентов из 72 стран [187]. Результат: надир U-кривой — точка минимального субъективного благополучия — приходится на возраст 47,2 года для мужчин и 48,3 года для женщин. Это поразительно точно совпадает с точкой 48 лет, которую наша модель определяет как момент пятого кризиса.
Важно, что U-кривая обнаружена не только у людей. Исследования приматов (орангутанов и шимпанзе), проведенные тем же Освальдом с коллегами, показали сходную динамику благополучия, оцененного по поведенческим показателям и по оценкам смотрителей [188]. Это означает, что U-кривая не является исключительно социальным или культурным феноменом — она имеет биологические корни. В терминах нашей модели: это свидетельствует о том, что возрастная динамика субъективного благополучия отражает глубинную структуру жизненного пути, а не просто социальные обстоятельства.
U-кривая является прямым эмпирическим подтверждением нашей модели применительно к пятому этапу. Снижение субъективного благополучия от 36 к 48 годам соответствует фазе страха — периоду, когда вопрос о смысле становится все более острым, а ответ еще не найден. Рост субъективного благополучия после 48 лет соответствует фазе разрешения — когда человек находит новую форму «вместе» и «сам».
12.3.6. Клинические проявления страха пятого этапа
Страх пятого этапа может проявляться не только в субъективных переживаниях, но и в клинически значимых симптомах.
Депрессивные эпизоды в среднем возрасте часто имеют специфическую окраску: это не столько тоска, сколько ощущение пустоты, бессмысленности, «механистичности» существования. Человек продолжает функционировать — ходить на работу, заботиться о семье, — но все это кажется лишенным значения. Этот феномен в клинической литературе иногда описывается как «депрессия истощения» или «экзистенциальная депрессия» [189].
Поведенческие проявления могут включать импульсивные попытки «перезапустить» жизнь: резкая смена профессии, развод и новый брак, переезд в другую страну, экстремальные увлечения. За этими действиями часто стоит надежда, что внешние изменения заполнят внутреннюю пустоту. Иногда это срабатывает, но чаще — нет, потому что проблема не во внешних обстоятельствах, а в отсутствии внутреннего ответа на вопрос о смысле.
Другим поведенческим проявлением может быть, напротив, апатия и отказ от активности: «Если все бессмысленно, зачем вообще что-то делать?» Это состояние опасно тем, что оно может перейти в хроническую депрессию или привести к суицидальным мыслям. По данным Всемирной организации здравоохранения, пик смертности от суицида в ряде стран приходится на возраст 45–49 лет [190], что соответствует точке максимального напряжения пятого этапа.
12.3.7. Формы проявления страха в поведении и мышлении
Выделим несколько наиболее характерных паттернов, в которых проявляется страх пятого этапа.
Хроническая ностальгия. Человек постоянно возвращается мыслями к прошлому — к молодости, к упущенным возможностям, к моментам, когда «все могло пойти иначе». Это не просто приятные воспоминания, а мучительное пережевывание альтернативных сценариев: «Если бы я тогда выбрал другую профессию...», «Если бы я не расстался с тем человеком...».
Обесценивание достигнутого. Человек смотрит на то, что у него есть, и думает: «И это все? Ради этого я столько работал?» Карьера кажется бессмысленной гонкой за статусом. Семья — обузой. Дом — набором вещей. Это обесценивание может быть защитным механизмом: легче сказать «это все не важно», чем признать, что важное было упущено.
Зависть к другим. Острое, болезненное переживание того, что другие живут более осмысленной, более полной жизнью. Сосед занимается творчеством, одноклассник путешествует по миру, коллега ушел в волонтеры — а я сижу в офисе и не понимаю, ради чего.
Поиск «волшебного решения». Надежда на то, что какое-то одно изменение — новая работа, новые отношения, переезд, духовная практика, дорогая покупка — вдруг откроет смысл жизни. Эти попытки не обязательно плохи сами по себе, но они не решают проблему, если за ними не стоит внутренней работы по нахождению собственного ответа.
Страх пятого этапа имеет и вторую сторону, которая становится видна не сразу. Поначалу человек боится, что жизнь бессмысленна, — это страх пустоты, страх нереализованности, страх, что все было зря. Но когда смысл найден — когда человек обнаруживает его в отдаче, в пестунстве, — возникает новый страх: страх непонимания со стороны других.
«Зачем тебе это?» — вопрос, который пестун слышит постоянно. Зачем ты тратишь время на молодежь, которая не просила твоей помощи? Зачем передаешь опыт тем, кто не оценит? Зачем отдаешь, если можно спокойно доживать? Этот вопрос может звучать от близких, от сверстников, от общества в целом — и за ним стоит не просто непонимание, а глубинное несовпадение смысловых горизонтов. Человек четвертого этапа, ориентированный на достижение и получение, искренне не видит, ради чего можно отдавать без гарантии возврата. Человек пятого этапа уже живет в иной логике, но эта логика неочевидна для окружающих.
И тогда к страху бессмысленности добавляется страх изоляции — не физической, а смысловой. Я нашел свой ответ на вопрос «ради чего?», но я не могу его разделить. Смысл моей отдачи принадлежит только мне. Я не могу объяснить его так, чтобы другой почувствовал его изнутри. Я отдаю — и остаюсь в этом акте один. Это одиночество не враждебное, не горькое — но оно реально. Пестун отдает не потому, что его поймут, а потому что не может иначе. Но невозможность быть понятым — это тоже испытание, и оно требует мужества не меньшего, чем сама отдача.
12.3.8. Значение для возрастной модели
Страх пятого этапа — самый экзистенциально глубокий из всех страхов, рассмотренных до сих пор. Он знаменует переход от страхов, связанных с действием (ошибиться в выборе, быть отвергнутым), к страху, связанному с самим существованием (прожить жизнь зря).
Этот страх не может быть разрешен теми же средствами, что и предыдущие. Страх третьего этапа разрешался через нахождение микро-группы. Страх четвертого этапа — через принятие призвания. Страх пятого этапа не разрешается ни через группу, ни через призвание — потому что и группа, и призвание как раз и обнаруживают свою недостаточность. Нужно нечто иное.
Разрешение пятого этапа, которое мы рассмотрим в следующем параграфе, должно дать ответ на страх бессмысленности — не устранив его (он не устраним полностью, потому что отражает фундаментальную структуру человеческого существования), но дав ему форму, в которой он может быть выдержан и интегрирован в жизнь. Этим ответом станет «поестунство» — новая форма «вместе» и новая форма «сам», которые выводят человека за пределы его индивидуального существования.
4. Разрешение в 48 лет
12.4.1. Постановка вопроса о разрешении
Напомним общую логику разрешения в нашей модели. Каждый возрастной этап завершается структурным сдвигом, который дает человеку новую форму «вместе» и новую форму «сам». На четвертом этапе таким сдвигом было завершение миелинизации префронтальной коры, давшее способность к ингибиторному контролю и обнаружению призвания. На пятом этапе нейрофизиологическая основа разрешения имеет иную природу — это не столько созревание новых структур, сколько гормональная перестройка, маркирующая завершение репродуктивной программы.
Психологическим содержанием разрешения пятого кризиса является сдвиг от мотивации достижения к мотивации отдавать свой опыт. Это переход от вопроса «что я могу получить от жизни?» к вопросу «что я могу дать жизни?». Именно этот сдвиг и дает ответ на страх бессмысленности — не через нахождение абстрактного «смысла жизни», а через изменение самого способа существования как передачи своего опыта.
Однако у отдачи есть фундаментальное свойство: она исключительно индивидуальна не только как действие, но и по своему смыслу. Я не могу отдавать «вместе со всеми» — я могу отдавать только свое и только сам. Но главное в другом: смысл этого акта — то, ради чего я отдаю, — я тоже не могу разделить с другими. Если я передаю тебе свой опыт, то почему я это делаю, что это для меня значит — знаю только я. Ты можешь понять мой мотив, оценить мой дар, но ты не можешь разделить со мной сам смысл моей отдачи. Он мой — так же как сам акт отдачи мой.
Виктор Франкл настаивал на этом с особой силой: «Смысл должен быть найден, но не может быть дан» (Франкл В. Человек в поисках смысла. М.: Прогресс, 1990, с. 123). Но точно так же найденный смысл не может быть разделен. Я могу рассказать тебе, ради чего я живу, — но это будет рассказ, а не передача смысла. Ты не можешь взять мой смысл и сделать его своим. Смысл всегда уникален и всегда принадлежит только тому, кто его нашел.
Алексей Леонтьев, развивая понятие «личностного смысла», подчеркивал, что одно и то же объективное действие приобретает разный личностный смысл для разных людей (Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М.: Политиздат, 1975, с. 152–155). Два человека могут совершать внешне одинаковый акт отдачи — учить, заботиться, передавать, — но смысл этого акта у каждого свой, и один не может присвоить смысл другого. Смысл моей отдачи неотделим от меня.
Таким образом, отдача не только совершается в одиночку, но и осмысляется в одиночку. Я не могу разделить с тобой ни само действие отдачи, ни его смысл. Это и есть пятое «вместе нельзя» в его точной формулировке: нельзя разделить отдачу — ни как действие, ни как смысл.
12.4.2. Гормональная перестройка как биологический маркер
Точка 48 лет отмечена мощной гормональной перестройкой, затрагивающей и женщин, и мужчин. Эта перестройка является биологическим маркером завершения репродуктивной программы и имеет глубокие психологические следствия.
У женщин менопауза — прекращение менструальной функции — наступает в среднем в возрасте 48–52 лет, в зависимости от популяции, образа жизни и генетических факторов. Медианный возраст менопаузы в европейских популяциях составляет около 51 года, однако перименопаузальный переход (снижение функции яичников, колебания уровня эстрогенов) начинается за несколько лет до этого — как раз около 47–48 лет [191]. Этот переход сопровождается не только физическими симптомами (приливы, изменения сна, сухость кожи), но и психологическими: эмоциональная лабильность, перепады настроения, обострение экзистенциальных вопросов.
У мужчин андропауза — возрастное снижение уровня тестостерона — происходит более плавно и не имеет такой четкой временной границы, как менопауза у женщин. Однако исследования показывают, что после 40 лет уровень тестостерона снижается в среднем на 1–2% в год, и к 50 годам это снижение становится клинически значимым у заметной части мужчин [192]. Симптомы включают снижение энергии, уменьшение мышечной массы, изменение либидо, но также и психологические проявления: раздражительность, апатию, депрессивные эпизоды.
В терминах нашей модели: гормональная перестройка не является причиной разрешения пятого кризиса, но она является его биологическим обеспечением. Снижение уровня половых гормонов — это не просто «увядание», а эволюционно запрограммированный переход от репродуктивной фазы жизни к пострепродуктивной. Репродуктивная фаза ориентирована на конкуренцию, достижение, завоевание ресурсов и партнеров. Пострепродуктивная фаза — на заботу о потомстве и передачу опыта. Гормональный спад ослабляет мотивацию достижения и открывает пространство для иной мотивации — генеративности.