- -
- 100%
- +
Проверка способности к Науке осознавать
Это чувство приходит внезапно. Вдруг сквозь привычную усталость прорывается: «Это – не я. Это – не моё» Начинает казаться, что живешь чужой жизнью. Что играешь чужую роль, но занавес никак не падает, потому что в театре нет сцены.
И мир трескается, обнажая пустоту за декорациями. И возникает вопрос: «А где же тогда моя сцена? И существовал ли когда-нибудь мой сценарий? Или он, скомканный и забытый, лежит на самом дне кармана пальто, которое было снято и повешено много лет назад, чтобы его владелец стал, наконец, как все?»
И если это описание вызвало в вас еле чувствуемый спазм паники где-то под рёбрами – поздравляю. Вы только что нащупали край. Вопрос теперь в одном: хватит ли духу заглянуть за него?
Проблема в том, что этот «театр» не является чьим-то злым умыслом. Его построили вы сами – кирпичик за кирпичиком, из одобрений родителей, школьных оценок, модных трендов и страха оказаться на обочине. Вы были и архитектором, и прорабом, и главным актером в пьесе, авторство которой приписали кому угодно, только не себе.
Попытки осознать это могут показаться пустой тратой времени. Зачем заниматься тем, что не приносит результатов, а может наоборот – внутреннюю боль?
Но иногда возникает сомнение: а что, если за этим все же что-то есть? Что, если осознание – это инструмент, способный менять личное видение? Как отличить пустую трату времени от возможности, которую упускаешь? Как узнать, твое это или нет, не потратив годы впустую?
Ответ – не в книгах. Он внутри. И его можно найти.
Если у вас возникает вопрос: «кто я»? Если этот вопрос прожигает грудь огнём – значит следующий шаг неизбежен…
Первый.
Отложите книгу. Отвернитесь от экрана. Останьтесь наедине с тишиной. Теперь – не воображайте, а вспомните. Вспомните не образы, а ощущения. То самое, мимолётное и яркое, которое принадлежит только вам. Не запах детства вообще – а тот самый запах старых вещей, смешанный с пылью чердака. Не боль вообще – а тот самый укол стыда, когда вас впервые уличили во лжи, и мир сузился до горящих щёк. Поймайте это. Если вы – единственный на всей планете, кто имеет к этому доступ. Если у вас это есть, вы уже в пути к себе.
Если же ваш внутренний взор не нашёл опоры и проскользил по поверхности общих воспоминаний – остановитесь. Идти дальше будет больно и бесполезно. Если для вас это – просто слова, если вы не можете найти в своем опыте ничего, что воспринималось бы только вами и было в принципе не воспринимаемое для других… тогда вам нужно сторониться Науки осознавать. Ваша реальность точна и надежна, хотя вы будете жить в мире, целиком созданном чужими смыслами, в полной зависимости от чужих мнений и оценок. Для очень многих – это благо, если не сказать счастье.
Если же ваше уникальное «незримое» – та боль, что жжет изнутри, тот запах, что сводит с ума, – перестает быть просто иероглифом на ткани памяти… Когда вы начинаете медленно, терпеливо вытягивать его на свет сознания, обволакивать связными мыслями, отливать в строгие формы… Когда вы интуитивно пытаетесь выткать ваш единственный и неповторимый узор из хаоса… Совершаете работу души, чтобы вправить вывихнутое переживание в логику, – это и есть первое, еще неосознанное биение сердца Науки осознавать – субъективное явление.
Если вы понимаете, о чем я, если для вас «субъективное явление» – это наполненное, живое понятие – вы прошли первый порог. Теперь перед вами выбор, который не я пред вами ставлю, а вы ставите перед собой.
Вы можете вернуться к привычной жизни, и мир примет вас обратно. Но эта черная метка уже будет гореть внутри.
Или вы можете дать себе обет. Обет – наблюдать себя. Не я, не книга, не учение – а вы сами себе даёте слово: с этого момента я признаю эту внутреннюю, незримую реальность высшей истиной. Я согласен исследовать её, какой бы болезненной, абсурдной или одинокой ни была эта работа. Я согласен поставить под сомнение всё, кроме самого факта этого наблюдения. Я наблюдаю, следовательно, Я существую.
Если в вас рождается твёрдое «да» – значит, присяга дана. И теперь, посвящённому, открывается Второй Шаг. Хотя он начался в тот самый миг, когда вы впервые почувствовали тот запах, ту боль, тот свет. Эта книга лишь карта, которую вы нашли, потому что уже были в пути.
Шаг второй.
Наука осознавать – не мертвое собрание мнений и рецептов. Это акт творчества. Она требует не зубрежки, а вдохновения. Вспомните момент, когда решение сложной задачи приходило к вам внезапно, как вспышка. Когда строка стиха рождалась сама собой. Когда вы своими руками создавали нечто новое – будь то поделка, код программы или кулинарный шедевр – и чувствовали, что вас ведет какая-то сила, острее и быстрее обычного мышления.
Если вы хотя бы раз почувствовали его вкус его – у вас есть дар. Без этого дара все занятия Наукой осознать превратятся в бесплодное повторение чужих мыслей, в добровольное заключение в клетке чужих идей, где ваш внутренний голос окончательно умолкнет перед хором авторитетов.
Это и есть печать творца. Всё, что рождается из вопроса «как» и превращается во «что» принадлежащее только вам – и есть территория Науки осознавать. Всё остальное – карты чужих маршрутов
Итак, ваш ответ.
Способность к Науке осознавать выражается в двойной печати на карте вашей души.
Вы видите незримое.
И вы творец.
С этого момента ваша жизнь расколота на «до» и «после». «До» – это жизнь в мире, созданном другими. «После» – это странствие в мире, который начинается на острие вашего субъективного явления и простирается дальше, чем вы можете представить. Это странствие приведёт вас во вселенную, где вопрос «что я сделал?» перестанет быть риторикой и станет ключом. Ключом не только к вашей психике, но и к загадке сознания, культуры и самой смерти. Вы входите не в философский кружок. Вы входите в лабораторию единственного эксперимента, который имеет значение – эксперимента под названием «Вы». Ставка – полнота присутствия в собственном бытии. Право быть источником смыслов, а не их потребителем. Право свободно строить свой мир, а не довольствоваться фасадами, построенными другими.
Если в вас есть и то, и другое – ваш вопрос «стоит ли?» уже не имеет смысла. Вы не сможете не заняться Наукой осознавать. Ваш путь начался. Потому что единственная альтернатива этому – участь вечного приживальщика в чужой реальности.
Вы слышите? Врата «назад» закрываются.
Идти теперь можно только вперёд.
Почему мы отдаем свои открытия, и как нам стать хозяевами своего будущего
Сергей Прокудин-Горский
Лето 1910 года. Летний дворец. Сергей Прокудин-Горский устанавливает свой громоздкий фотоаппарат перед Николаем II. Несколько щелчков и на экране проявляется Империя. Зелень парка, лазурь неба, алый мундир сторожевого. Император замирает. Но царя больше волнуют революционеры, чем вечность, запечатленная на стекле.
Сергей Прокудин-Горский пытался на веки запечатлеть красочный мир, в то время как государство уже шло к крушению. Его мечта о цветной России разбилась о суровую черно-белую реальность 1917 года.
Он уезжал, увозя в ящиках свое бесценное наследие. А на родине, в СССР, на долгие десятилетия воцарился культ черно-белого образа – сурового, строгого, лишенного «мещанских» красок. И когда железный занавес приподнялся, советский человек с изумлением увидел, что яркий, цветной мир «загнивающего Запада» с его Kodak и Agfa, был продан ему благодаря технологии, которую его страна родила и забыла.
Николай Бенардос
Петербург, 1887 год. Вспышка электрической дуги ослепила Николая Бенардоса. Он зажмурился, но продолжал крепко держать электрод. В ушах стоял неистовый гул генератора, а в нос бил едкий запах озона и жженого металла.
В мастерскую ворвался голос, перекрикивающий треск кипящего металла.
– Опять ты тут весь квартал до основания сотрясаешь! Одумайся, Николай Николаевич! Пожар устроишь!
В дверях стоял управляющий домом, Захар, а за его спиной теснились перепуганные жильцы. Но Бенардос не видел их. Он видел мосты, рожденные из этого огня. Корабли, что будут резать волны цельными корпусами. «Электрогефест», – прошептал он. Это была победа.
– Захар, гляди! – восторженно крикнул он, гася дугу. – Без заклепок держит!
Захар, щурясь, подошел ближе и с опаской сколупнул окалину с еще дымящегося шва.
– Колдовство все это. И пахнет… адом, Николай Николаевич. Хрупко.
Слово «хрупко» повисло в воздухе, смешавшись с гарью. Его же он услышал неделей позже в просторном, отделанном дубом кабинете главы Путиловского завода.
– Гениально, Николай Николаевич, без сомнений, – инженер Владимир Петрович отодвинул принесенный Бенардосом образец, как тарелку с невкусным супом. – Но… революционно. Слишком.
– Это же будущее! – Бенардос встал, его пальцы впились в бархат кресла. – Мы сможем строить втрое быстрее, впятеро дешевле!
– Быстрее – не значит лучше. У меня цеха под клепку заточены, станки, люди обучены. Состояния вложены, – Владимир Петрович вежливо улыбнулся, и эта улыбка была крепче любой стали. – Простите, но… не время.
«Не время». Эти слова стали похоронным звоном его изобретению. Он обивал пороги адмиралтейств и министерств, и везде его встречали вежливым, непробиваемым равнодушием. Его «Электрогефест» был никому не нужен.
Годы спустя, он стоял на палубе парохода, глядя на дымящиеся трубы Питтсбурга. А потом пришло и официальное письмо из России, которое он перечитывал с горькой усмешкой.
«Министерство Императорского Флота, ввиду острой необходимости в современных быстроходных судах для усиления Тихоокеанской эскадры, вынуждено разместить заказ на верфях Глазго… где, как сообщают наши агенты, применяется передовой метод электросварки…»
Бенардос не стал дочитывать. Он поднял голову и посмотрел на восток.
Павел Шиллинг
Санкт-Петербург, декабрь 1835 года. Кабинет ученого Павла Шиллинга был больше похож на алхимическую лабораторию: в воздухе пахло озоном и воском. Он замкнул цепь, и стрелка на маленькой шкале начала поворачиваться с почти магической точностью, выстукивая тайное послание через всю комнату. В его глазах засветился огонь триумфа. Он соединил настоящее и будущее.
Император Николай I, «жандарм Европы», наблюдал за демонстрацией с холодным любопытством. «Для чего тревожить ум его величества? – слышал Шиллинг шепот сановников. – Курьер на лошади надежнее».
Спустя годы, когда в Крыму загремели англо-французские пушки, те самые сановники в панике метались по кабинетам. Враги, чьи армии были опутаны проводами Морзе и Кука, били их по частям. Россия проигрывала войну из-за медлительности. И тогда, скрипя зубами, империя стала закупать у ненавистного Запада его «чудо-аппараты». По проводам, которые должны были нести русскую речь, побежали чужие точки и тире, оплаченные золотом и кровью.
Мне, русскому человеку, эта боль знакома. Почему так? Мы слышали десятки объяснений: географическое положение; природные условия; особенный менталитет; что Россия – не Европа и не Азия, кто-то, наоборот говорит, что сразу и Европа, и Азия. Иногда объяснения красивы и основательны, но ни одно не вдохновляет, потому что при всем разнообразии объяснений получается один обессиливающий вывод: так было, так есть, и ничего не изменить. Они – лидеры, мы – ведомые. Их интеллект подавляет, а наша мысль вечно догоняет.
Но я больше не верю в эту историю. Я считаю ее ложной.
Мой прорыв пришел, когда я осознал, что коренное различие не в географии или генах, а в самой основе мышления. Всё дело в двух понятиях: «непроизвольное» и «произвольное».
Представьте древнюю Элладу. Ее дух вызревал «непроизвольно», как почва, которую взрыхляли досократики. Быть эллином было судьбой, а не выбором. Но затем явился Аристотель. Он создал инструмент – философскую систему, которую можно было произвольно изучить. Эпоха Возрождения – это момент, когда европеец стал творить себя «произвольно», сознательно применяя интеллектуальные инструменты Аристотеля, чтобы получать новое знание. Они научились произвольно вызывать озарение – мгновенную вспышку знания.
В это же время Россия брела своим путем, «непроизвольно» нащупывая свою идентичность. Быть русским было чувством, туманным и невыразимым. Выбора не было. Быть русским тоже было судьбой.
Но времена изменились. Сегодня быть русским – это выбор. Стать русским можно произвольно. Наше этническое сознание созрело, чтобы дать себе отчет, что такое быть русским. Мы стоим на пороге рождения собственного осознания, потому что это неизбежно. И это происходит в тот самый момент, когда европейская философия, исчерпав свои «простые» методы, погрузилась в кризис. Европейцы утратили понимание, кто они есть. Учиться у них больше нечему.
Здесь мы подходим к сути различия.
Озарение – это про знание. Внезапный ответ на вопрос. Метод Сократа – это технология произвольного вызова озарения. Вся западная цивилизация построена на этом: от философских трактатов до бытового общения, цель которого – «узнать» что-то друг у друга.
Вдохновение – это про метод. Это не ответ, а новый способ ставить вопросы. Его почти невозможно вызвать произвольно, но русская жизнь исторически была устроена так, чтобы его порождать. Наша мудрость – это не сухие трактаты, а пламенная публицистика. Наша дружба – это не про то, чтобы узнать что-то друг у друга. Дружат с теми, кто вдохновляет.
Вот он, корень нашего «отставания»! Европа, овладев озарением, стала фабрикой знаний. Они с упоением упаковывали знания в трактаты и патенты.
А что же русский гений? Он, пережив вдохновение и открыв новый метод, получает наслаждение от его применения. А вот кропотливая работа по упаковке открытия в инструкцию – для него скучная рутина.
Запад оказался гениальным сборщиком. Он приходил на нашу ниву, забирал рожденные здесь прорывные методы, извлекал с их помощью все возможные знания, упаковывал и… продавал нам же. Его успех был не в глубине мысли, а в дисциплине ее оформления. Легкость (откуда?), с которой русская мысль усваивала европейские знания породила иллюзию собственной неполноценности и жаркие, но бесплодные споры «славянофилов» и «западников»: а не европейцы ли мы?
Так продолжалось веками. Но сейчас наступил момент истины.
Европейская философия забуксовала. Простые методы исчерпаны, а новые она создавать не умеет. Их эпоха озарения пришла к концу. Следует сказать, что в европейской среде потенциал, разумеется, есть, который проявляется в способности отдельных личностей, переживающих вдохновение. Великие произведения искусства – плод вдохновения. И, разумеется, потенциал разовьется в свое время.
А наша эпоха вдохновения только начинается. Потому что мы уже давно прошли свою эпоху озарения, которая предшествует эпохе вдохновения (отсюда наша легкость усвоения знаний), и сегодня мы вступили в эпоху, для которой у нас есть врожденная склонность. В этот исторический интеллектуальный вакуум, пришло наше время.
Я не просто заявляю об этом. Я предлагаю инструмент – «Науку осознания», опору в это новое время.
Почему я, простой русский человек, могу это сделать? Здесь действуют три закона моего метода:
Принцип субъективности. Ты можешь объяснить только то, что пережил сам. Врач, не болевший болезнью, объяснит лишь лечение, а не саму болезнь. Я – русский. Следовательно, я не могу осознать никакую иную жизнь, кроме русской. Это мой опыт, моя болезнь и мое исцеление.
Принцип непроизвольности. Я не могу выдумать Науку осознания. Ее нельзя изобрести, как механизм. Изобрести «философию» можно, и многие это делают. Науку же осознания можно лишь вывести из собственной жизни.
Принцип произвольности. Тот, кто усвоит русскую Науку осознания, не просто поймет ее. Он осознает себя русским. Он сможет не только объяснить русскость, но и развивать ее, открывать новые способы русской жизни, переживая вдохновение не случайно, а по собственной воле.
Таким образом, наша вековая драма оборачивается величайшей возможностью. Мы не вечные неудачники, отдающие свои победы. Мы – народ-первооткрыватель, который наконец-то овладевает искусством сохранять и приумножать свои открытия.
Развитие и распространение русской Науки осознания – это не академическая задача. Это стратегический путь, который даст русскому этносу интеллектуальное превосходство и сделает его духовным и технологическим лидером на грядущее тысячелетие.
Наша история только начинается. На этот раз мы напишем Науку сами.
Кто я?
– Твоя проблема, Марк, в том, что ты – пустота. – Слова повисли в стерильном воздухе кабинета, приняв форму ядовитого тумана. – Блестящий футляр, в который позабыли вложить содержание.
Артем Станиславович, его босс, рассекал пространство перед панорамным окном, за которым сверкал чужой успешный мир.
– Ты не лидер и не визионер. Ты – функция. Переговорщик. Исполнитель. Костюм с галстуком, отточивший до автоматизма искусство кивка. И знаешь, что печальнее всего? Мир теснится от таких костюмов. Не копти небо, Марк. Освободи место для тех, в ком хотя бы тлеет искра.
Он не помнил как оставил за спиной эту гробницу из стекла и бетона. Слова «пустота» и «не копти небо» звенели в ушах, перекрикивая гомон города, сияющего холодным созвездием чужих побед.
Дома, в тесной гостиной, он сбросил с себя дорогой костюм – эту униформу. Он прикоснулся ладонью к груди, будто проверяя, скрыто ли под кожей хоть что-то осязаемое. Вся одежда его личности – воспоминания, амбиции, само имя – вдруг огрубела, стала бутафорией, лишенной жизни. И тогда, сквозь ошарашивающую боль стыда, пробился единственный, простой и острый вопрос: «Если всё это – лишь костюм… то кто же под ним я?»
Он попытался примерить иные личины. «Ты – душа». Но прозвучало это как строка из дурной мелодрамы. «Ты – плоть», – и он с отвращением взглянул на собственное отражение в зеркале ванной. «Ты – муж, друг, сын». Но это были лишь ярлыки. Они осыпались перед лицом осознания, что он – никто; будто доска, на которую они были примагничены, вдруг утратила магнетизм. Они были бессильны передать ни ту единственную горечь, что подступала к горлу, ни тот особый, омерзительно сизый оттенок ночного неба в окне спальни.
Он сомкнул веки, пытаясь зацепиться за что-то незыблемое. И из пепла памяти начали всплывать образы – невесомые и в то же время яркие до боли. Вкус высыхающих абрикосовых косточек, которые он украдкой таскал с тряпок в бабушкином саду, – терпкий, с горчинкой. Никто, кроме него, не помнил того медового цвета заката над ржавым гаражом, за которым он в шестнадцать целовался с Машкой из соседнего двора. Специфический, чуть пыльный запах старого отцовского пальто, в которое он любил забираться, воображая себя взрослым. В системе координат Артема Станиславовича эти частицы не имели веса. Их нельзя было вписать в отчет или предъявить как козырь на переговорах. Они были бесполезны, как пыль. Но они – были. И принадлежали они только ему. Бесспорно и навеки.
Его сознание, словно загнанный сыщик, в последний момент ухватилось за нить. В нем целая вселенная феноменов, которые по своей природе не могут быть увидены никем иным. Его унижение. Его боль. Его синий цвет. Его абрикосовые косточки. У них был лишь один-единственный свидетель.
И это открытие подвело его к новому вопросу. Если свидетель всего один… то кто этот таинственный Наблюдатель?
Отчаяние подтолкнуло его к самой кромке бездны, в которую он глянул с горькой насмешкой над собой, допустив немыслимое: «А что, если Артем Станиславович прав? Что если Наблюдатель – не я, потому что я – никто? Что если даже моя боль – это не моя, а чья-то?»
Что если его тоска принадлежит кому-то другому. Его провал переживает не он, а неведомые ему незнакомцы. Его самые постыдные мысли, его страх – всё это было зрелищем для других. На руины его «я» хлынула толпа зрителей, и среди них – ухмыляющаяся физиономия босса.
И тогда, в самой сердцевине этого абсурда, истина обнажилась с тихим, сухим щелчком. Беззвучным и неотвратимым, уступая место кристальной, неоспоримой ясности. Это логический парадокс, подрывающий саму основу условия – что свидетель один. Существует лишь один вывод, не ведущий к полному абсурду. Единственный, кто может наблюдать его субъективные явления, – это он сам.
Не «Марк-пустое место». Не «функция». Не «костюм». А «Он» – как Единственный Наблюдатель. Тот, перед чьим безмолвным и неизменным взором разворачивалась вся картина его внутренней вселенной, включая и ядовитые слова Артема Станиславовича.
Вопрос «Кто я?», еще вчера бывший воплем растоптанного достоинства, утратил свою жгучую абстрактность. Он перестал искать точку опоры вовне – в оценках босса, чужих словах или социальных ролях. Он обнаружил, что она всегда была под ним. Он был фундаментом, выдержавшим самое сокрушительное землетрясение.
Он встал и подошел к окну. Тишина в комнате была уже иной – тишиной присутствия.
«Я – наблюдатель», – пронеслось внутри без единого слова. Даже этой боли. Даже этого унижения. Даже этой тьмы.
Он сел за компьютер и записал: «Субъективными называются явление наблюдаемые одним и только одним субъектом. Теорема: Я – наблюдатель субъективных явлений. Доказательство от противного. Предположим, что наблюдатель – не я, значит другие, а другие – это множество, что противоречит определению. Теорема доказана».
Утром облачился в простые джинсы и свитер.
В кабинете Артема Станиславовича повисло недоуменное молчание.
– Это что за новый дресс-код? – босс окинул его взглядом, полным презрительного изумления.
Марк положил на стол пропуск.
– Я ухожу.
– Куда? – фыркнул Артем Станиславович. – Нашел упаковку попривлекательнее?
Марк посмотрел на него как одно явление сознания – на другое. Со спокойным любопытством.
– Нет. Я нашел свое содержание. Оказывается, все эти годы я был… искателем. Просто не ведал того. Моя задача теперь исследовать то единственное, что мне принадлежит безраздельно.
Он вышел из кабинета, оставив за спиной ошеломленную тишину. Улица встретила его грохотом и светом. Вселенная его субъективных явлений, которую ему предстояло осознать. У него не было плана, связей или гарантий. Но был вопрос, с которого начинается любое странствие. И он был его единственным и полноправным хозяином.
Осознание сознания
Это самая неуловимая проблемой в истории. Проблема, настолько сложная, что учёные дали ей грозное имя: «Трудная проблема сознания». Её формулировка – это вызов, брошенный человеческому разуму: «Объясни, почему мы обладаем субъективным опытом – этими сокровенными, личными переживаниями, которые мы называем квалиа».
Две с половиной тысячи лет назад Платон заявил, что любой вопрос разрешим если задать его правильно. Целая цивилизация философов, воспитанных на его трудах, пыталась поставить правильный вопрос. Но вопрос срывался. Снова и снова. Казалось, стена неприступна.
Но что, если искали не там? Что если ключ лежит не в нейронах, а в самой структуре нашего «Я»?
Всё началось с простого, почти детского вопроса: «Кто я?» И как выяснилось: Я – наблюдатель субъективных явлений. Однако многие из собственной жизни знают, что бывают не всегда этим «Я». Спят. Отключаются. Даже теряют сознание. Возникает новый, переломный вопрос: Когда же я становится этим «Я»? Перебрав все возможные ответы, можно найти тот, что не рассыпается в момент истины, когда я осознает себя: я могу назвать себя «Я» только в одном-единственном случае – когда нахожусь в сознании. В бессознательном состоянии «я» нет. Так рождается определение, простое, как выстрел:
Сознание – это состояние, в котором «я наблюдаю субъективное явление».
Или, если говорить совсем просто: «Я» – это наблюдатель. Сознание – это акт наблюдения.
Но любая теория мертва без практического подтверждения. Давайте перенесем её из лаборатории разума в реальный мир. Но как показать этот миг зарождения «Я»? Он подобен вспышке, которая не оставляет следов для внешнего наблюдателя. Однако его отголоски можно найти в самых неожиданных местах.
Незримый штрих
Аристарх Савельевич провел пальцем по бархату рамы, на которой осталась пыльная полоса, словно шрам.
Игорь, молодой практикант, работал в другом углу подвала. Он швырнул в ящик портрет неизвестного генерала с облупившимися эполетами.
– Сплошной хлам, – проворчал он, счищая паутину с рукава. – Ни концепта, ни диалога со зрителем. Один архаизм.
Директор назвал эту работу в запаснике провинциального музея «инвентаризацией». Для Аристарха же это была эксгумация, а до пенсии – три недели.