Артур, Луи и Адель

– Родители думают, что все наладится. Но я знаю, что нет. Пару недель назад она резала себя. Видел только я… но ты понимаешь? Она резала себя канцелярским ножом.

Трясущими руками я забираю пластиковую бутылку и, судорожно вдохнув, делаю глоток. Я молчу, стараюсь подавить судороги в теле и обрести голос.

– Как это «резала себя канцелярским ножом»? – тяжело дыша, наконец хрипло спрашиваю я.

Видимо, мой вопрос кажется ему глупым и неуместным.

– Она не помнит ни себя, ни своего тела, ни своей жизни, она сходит с ума! Что тут непонятного?! – неожиданно взрывается Марсель и смотрит на меня большими, полными страха глазами. – Я не знаю, как ей помочь! Я ничего не знаю о ее жизни. Ни о ваших проведенных вместе каникулах, ни о вашей дружбе, ни о том, почему случилась та авария! Ничего! Но ты… – Он тычет в меня пальцем и злобно щурится. – Ты в курсе всего. Ты знаешь то, чего не знают даже наши родители. Я помню домашние скандалы, когда отец попробовал не пустить ее к вам летом. Она кричала, как никогда в жизни, что дороже тебя и Луи у нее никого нет! Она жила в ожидании этих летних месяцев. У нее в комнате висел календарь, и она зачеркивала каждый день, а лето было обведено ярко-красным. – Марсель устало облокачивается на машину. – Если ты ей не поможешь, она окончательно спятит!

Я закрываю глаза и сминаю пластиковую бутылку в руках. Хочется кричать и крушить. Сжимаю кулаки и чувствую, как натягивается кожа на ранах. Адель… ее образ вспыхивает в голове. Искренняя улыбка, громкий смех, прямой, дерзкий, заглядывающий в самую душу взгляд. Я помню ее запах, ощущение кожи под своими пальцами, изгибы фигуры и то, как она произносит мое имя. «Артур» в ее устах всегда звучало особенно, она будто произносила молитву. Я был готов защитить ее от всего мира, без всякого сожаления растоптать, уничтожить каждого, кто хоть немного расстроит ее. Адель была в этом мире моим храмом, моей святыней.

– Как ты хочешь, чтобы я помог ей? – рычу я. – У меня запрет на приближение… – Я резко замолкаю и швыряю бутылку. – Если я нарушу его, мне грозит пять лет тюрьмы…

Парнишка остается невозмутимым.

– Она не помнит тебя, не знает про запрет, значит, не сможет рассказать о его нарушении.

Я тяжело вздыхаю и тру глаза, а Марсель продолжает:

– Послушай, я знаю, что это опасно. Но давай она один раз тебя увидит? Просто увидит. Вдруг ей это поможет… вдруг в ее голове что-то кликнет? Я лишь прошу у тебя одну встречу. Я знаю, ты хочешь ей помочь. Я знаю, она тоже дорогой для тебя человек. Ты, в конце концов, устроил такое в больнице просто потому, что тебя отказывались пускать в палату.

– Как ты себе это представляешь? Как именно мы с ней встретимся?

Марсель достает из внутреннего кармана куртки одноразовый мобильник[1] и подает его мне.

– Ее одну никуда не пускают, но скоро будет важное мероприятие, мы всей семьей должны присутствовать. Ты тоже будешь там, я проведу тебя через черный ход и что-нибудь на месте придумаю – по обстоятельствам. Держи телефон при себе, будем на связи.

– А если твой отец узнает об этом?

Взгляд Марселя становится более жестким, в голубых глазах сверкает нечто недоброе.

– Мы провернем все грамотно, он не узнает. А если случится прокол, то это дело на мне.

Я качаю головой – маленький засранец не проводил последних три месяца в тюрьме. Он не знает, насколько меня пугает перспектива остаться закрытым на пять лет. Но образ Адель не дает мне покоя. Она потеряла память… Я не смогу смириться с собственной совестью, если ничего не сделаю. Скорее всего, когда она все вспомнит, она возненавидит меня, как никого и никогда, но я не смогу смотреть в зеркало, зная, что с ней такое творится, а я даже не попытался помочь. Одна встреча может окончательно разрушить всю мою жизнь. Но я не могу пройти мимо, не могу не попытаться. Я молча беру мобильник, гадая, во что в итоге это все выльется. Тихо молюсь, чтобы следующие пять лет я провел на свободе. А затем, приподнимая голову, выпрямляю спину и мысленно шлю все к черту. Правила и устои, страх и ее тупого папашу с его связями. Адель нужна помощь, а это значит, что я помогу ей. И пусть все вокруг горит синим пламенем, и я в том числе.

Вода стекает по незнакомому мне телу. Разумеется, это мое родное тело, но я не уверена. Ни в чем. Я смотрю на свою кожу, изучаю ее цвет, гладкость, кое-где шероховатости, вглядываюсь совсем близко и вижу маленькие точки, должно быть поры. И говорю себе: «Это моя кожа… моя». Я провожу пальцем вдоль локтя, приподнимая его, и смотрю на маленькие шрамы. И я не помню, как их получила, откуда на моем колене маленький рубец или на указательном пальце крошечный след от ожога. Я ничего не помню. Амнезия – страшная штука.

Тело человека – это его обложка. Оно словно рассказывает, через что он прошел и какие трудности повстречал. Но моя обложка без содержания. У меня смутное ощущение, будто я сплю и все, что происходит со мной в реальной жизни, лишь некая матрица, нечто навязанное, неестественное, не имеющее правдивой реальности. Я долго мою голову, мои волосы покрывают всю спину, они прямые, тяжелые, густые, насыщенно-каштанового цвета. Я перекладываю мокрые пряди на грудь и внимательно рассматриваю. Они кажутся сейчас совсем черными. Я родилась с такими волосами? Всю жизнь хожу с ними? Почему у меня ощущение, словно кто-то обманывает меня и старательно пытается скрыть правду? Даже цвет волос – то, что я вижу собственными глазами и в чем должна быть уверена на миллион процентов, – сейчас кажется мне не моим. Я никому об этом не говорю: ни своему лечащему врачу, ни психотерапевту, ни родителям. Я не верю никому из них. Я чертов параноик, который твердо решил, что весь мир ополчился против него. И я не знаю, с кем поделиться, кому задать изматывающие меня вопросы и кому доверять.

Выйдя из душа, я смотрю на себя в зеркало. Интересно, много людей на этом свете, которые, глядя на свое отражение, не узнают себя, а изучают по-новому? Я должна была уже привыкнуть к себе – прошло уже несколько месяцев. Я точно должна помнить, что у меня большие карие глаза, они очень темные, мой взгляд кажется мне тяжелым. Я должна была привыкнуть к прямой форме носа, его слегка вздернутому кончику, немного кривым бровям и пухлым губам. Но я не привыкла – у меня вечное ощущение, что чего-то не хватает, что-то неправильное происходит, а я не могу вспомнить и соответственно противиться этому.

Мама говорит, что я красавица, папа утверждает, что я похожа на свою бабушку, брат молчит и до мяса обгрызает ногти. Он голубоглазый блондин, между нами разница в три года, и мы абсолютно не похожи. Но Марсель единственный, к кому у меня на каком-то инстинктивном уровне просыпается тяга и ощущение родства. Когда же я смотрю на остальную свою родню, в голове пусто. Нет никакого зова крови или узнаваемости. Ничего. Я посмотрела миллион детских фотографий, записей, выслушала целую кучу рассказов – например, о том, что я засыпала только с отцом, хватая его за указательный палец, или о том, как любила без спросу пользоваться маминой косметикой и примерять ее туфли. А может, о том, что дедушка приезжал каждые весенние каникулы и мы отправлялись в Диснейленд.

Таких историй слишком много, и самое ужасное, что я не припоминаю ничего из вышесказанного. Все так перемешалось, что я даже не в состоянии понять, помню ли я хоть что-нибудь или в моей голове лишь ярко вспыхивают кадры придуманной для меня жизни. Рассказанной мне жизни. Я даже не уверена, что мне девятнадцать лет, не уверена, праздновали ли мы мой день рождения неделю назад. Я действительно родилась в ноябре? Я сомневаюсь, что мое настоящее имя Адель, и все, что происходит не является кошмаром.

Я натягиваю на себя майку, делая это крайне аккуратно, стараясь не наклоняться и не напрягать живот. Две недели назад в приступе безысходности или скорее умопомрачения я порезала себя. Мое тело казалось мне не родным. Я так отчаянно хотела добраться до сути! Мне казалось, что под кожей скрываюсь настоящая я. Я лишь жаждала вспомнить, понять, принять и убедиться. Я взяла канцелярский нож, встала перед зеркалом и медленно, с каким-то диким удовольствием вонзила его в кожу, а после миллиметр за миллиметром разрезала ее. Под ней была кровь – значит, я жива. Я чувствовала боль – значит, я живу. Я смотрела, как красные капельки стекают вниз по животу, и не могла оторвать взгляда от собственной крови. Это зрелище загипнотизировало меня. В нем было некое животное наслаждение. Но в комнату без стука зашел Марсель, и ужас в его глазах сработал отрезвляюще. Брат помог мне обработать рану, а после молча покинул комнату.

Рана до сих пор болит, и это странное ощущение, но я получаю удовольствие от этой физической боли. Внутри меня все настолько разрушено, переломано, моя душа до такой степени потеряна, что я не знаю, где искать ее и найду ли я вообще ответы на не дающие мне покоя вопросы. А эта боль реальна. В отличие от всего остального в моей жизни она настоящая. Я не просила брата не рассказывать родителям – он сам промолчал. Марсель практически с ними не разговаривает, а когда говорит, его речь чаще всего груба и нетерпелива. Папа сказал мне, что это переходный возраст. Однако я ему не верю. Я никому не верю. У меня нет воспоминаний, но некое шестое чувство, интуиция, подсказывает мне не верить.

Мама готовит на кухне. По ее словам, это мой любимый завтрак: омлет с грибами и сыром, французские тартинки и зеленый чай. Еда напоминает резину, я стараюсь прожевать ее, прочувствовать весь вкус и прислушиваюсь к своим ощущениям. Вкусно ли мне? Ощущаю ли я наслаждение? Я чувствую рвотный рефлекс и быстро запиваю все чаем. Неловко улыбаюсь маме и слабыми пальцами отодвигаю тарелку, бормоча:

– Спасибо.

Но мама не сдается: она ставит передо мной клубничное варенье и тосты, излюбленные французские тартинки, которые, опять же по ее словам, я обожаю.

– Съешь хоть их, тебе нужно принять таблетки, – просит она, хмуря брови. – Раньше ты так хорошо ела, я все переживала, что поправишься, но, видимо, растущий организм знает, что к чему.

Измученная улыбка на ее лице меня раздражает. Мне и жалко ее, и в то же время я не могу перестать над ней издеваться. Я не в том состоянии, чтобы как ни в чем не бывало проглатывать пищу, не могу притворяться, будто мне вкусно, а на душе спокойно.

Я ерзаю на стуле и предпринимаю последнюю попытку: откусываю кусочек хрустящего багета, обильно намазанного маслом и вареньем и опять быстро хватаю чашку и делаю жадный глоток чая. Мама шумно вздыхает, но тарелки из-под моего носа забирает и выходит в кухню. Я тоже облегченно выдыхаю – я люблю оставаться одна. В комнатах в такие моменты появляется больше воздуха и на плечи не давит чужое присутствие. Но, к сожалению, меня крайне редко оставляют одну.

Я делаю очередной глоток чая и думаю, что он, пожалуй, приятный. Мне нравится нежный аромат жасмина, а также что он слегка горчит, ведь я пью его без сахара. Я допиваю все до последней капли, и в комнату вновь входит мама.

– Я попрошу Себастьяна рассказать тебе об анорексии и ее последствиях. Если ты думаешь, что я все это выдумала, то сильно ошибаешься.

Со временем ей стало сложно сдерживать злость и раздражение.

Себастьян – это мой психотерапевт. Я не знаю, что хуже: иметь дело со мной или с моей матерью. Я, по его словам, не иду на контакт, а она, пожалуй, слишком сильно на него давит, ожидая прогресса. В любом случае я ему крайне не завидую.

– Себастьян сказал, что худеть в девятнадцать-двадцать лет для девушек нормально. Переход из подросткового возраста, детский жир покидает тело и прочее… – устало объясняю я.

– Худеть на двенадцать килограммов – это нормально? – нервно шипит она. – В таком случае нам стоит поменять доктора.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ее разъяренным взглядом; мне становится страшно, ведь я только стала привыкать к Себастьяну, к его маленькому кабинету, белым стенам и участливому голосу.

– Я не пойду ни к какому другому доктору, – сиплю я, не сдерживая слез.

Мама закрывает глаза, и по выражению ее лица я понимаю, что ей становится стыдно.

– Извини, не сдержалась, – тихо начинает она и усталым жестом убирает светлые волосы назад. – Я просто очень сильно переживаю за тебя. – Говоря это, она обнимает меня и целует в лоб.

Я чувствую тепло и безопасность. Именно те чувства, которые, по словам Себастьяна, вызывают матери у детей. Но мне почему-то этого недостаточно. Ощущение, будто в сердце игла и кто-то ею шевелит, не давая мне расслабиться и успокоиться. Я не могу отделаться от чувства, будто мне нагло врут или утаивают нечто очень и очень важное. Нечто такое, без чего я никогда не обрету себя. Ощущение, будто я не просто забыла что-то, а скорее будто оторвали большую часть меня с кровью и мясом и беспощадно вышвырнули в неизвестном мне направлении.

В четыре часа мне звонит Прюн. Даже не глядя на экран, я знаю, что это она. Прюн – единственный человек, помимо моей семьи, который когда-либо вспоминает о моем существовании. Я решаю проигнорировать ее звонок. По словам моей мамы, мы с Прюн Альбо – лучшие подруги с детства. Но при виде мадемуазель Альбо я испытываю далеко не радостные чувства. Скорее напротив, она меня раздражает и я чувствую неприязнь. Я также почти не нашла наших общих фотографий. Я посмотрела ее соцсети, в которых вообще нет ни одной нашей общей фотографии. Крайне странно для лучших подруг, но, с другой стороны, откуда мне знать, что и как делают подруги. Как выяснилось, у меня вообще нет страничек в социальных сетях. Мы обнаружили это вместе с Себастьяном, который предложил мне почитать свои старые посты и просмотреть фотографии в соцсетях. Тогда мама сказала, что я не увлекалась демонстрацией своей жизни из-за отца, так как он популярный политик и любая моя публикация тут же просматривалась бы всеми, кому не лень. Себастьян отметил, что профили бывают закрытыми, но, как стало известно, у меня и такого не было. Что, конечно, нас огорчило, так как не осталось никакой ниточки, ведущей в мою прошлую жизнь, помимо тех, что давали мне родители. Мой телефон и ноутбук были абсолютно новыми, мне пришлось регистрироваться везде с нуля, так как родители не знали ни одного пароля – ни от почты, ни от iCloud или appleID. В эпоху цифровых технологий я оказалась за бортом цивилизации.

В комнату входит мама; она высокая, очень худая и выглядит старше своих лет, но это только из-за излишней худобы. Несмотря на морщины вокруг глаз и у рта, она все равно красивая, интересная женщина. И не идеальной красотой манекенщицы, скорее в ней скрыта необъяснимая изюминка. Вы не найдете ни одного человека на этой земле, который, рассматривая ее, назвал бы красивыми отдельные черты, но также не найдете и людей, которые в целом не увидят ее красоты. Все черты ее лица крупные: большие карие глаза, довольно-таки широкий нос и крупный рот. Но у нее есть то, что отсутствует у миллиона женщин. Уверенность в своей притягательности, особенности. Прямые плечи и гордая осанка: даже сейчас, когда с ее дочерью творится непонятно что, она излучает силу, уверенность и, как бы странно ни было, надменность. Мне кажется, она и меня воспитывала так же, будто я не просто девочка, а особенная девочка. Я иногда ловлю в зеркале свой собственный гордый взгляд и понимаю: эта привычка живет где-то глубоко во мне. Уверенность в своей значимости и особенности.

Есть вещь, которую очень сложно забрать у человека, – характер. С ним мы рождаемся, воспитываемся и умираем. У кого-то он есть, кто-то его вырабатывает, но факт остается фактом: если в тебе есть стержень, ничто никогда его не сломает. Ни потеря памяти, ни незнание того, кто ты есть. Ты ощущаешь свой характер, свою силу на каком-то животном уровне.

Мама садится напротив меня с ноутбуком в руках, она вроде как писательница. Я не помню, читала ли я когда-нибудь ее книги, но, открыв недавно одну из тысячи, поняла, что не осилю и половины. Ей я об этом не сказала, а она, в свою очередь, изрядно удивилась, увидев у меня в руках томик в мягкой обложке с причудливым названием «Поцелуй тьмы». Если вбить в гугле имя моей мамы, мы увидим ссылку на моего отца-политика, а также рейтинги бестселлеров, две экранизации 10-летней давности и миллионную армию ее читателей, но я, похоже, никогда не была в их числе. Зато я нашла в своей комнате другие книги: «Анну Каренину» Толстого, «Братьев Карамазовых» Достоевского, «Тошноту» Жана-Поля Сартра – и прочитала их с большим удовольствием. Я бы не сказала, что была в восторге от этих книг, скорее они навеяли мне новые мысли, размышлять о которых было крайне интересно.

– Дорогая, – обращается ко мне мама, – Прюн только что прислала эсэмэс с просьбой напомнить тебе, что вы сегодня идете на выставку. – Она заглядывает мне в глаза. – Конечно, если ты хорошо себя чувствуешь и хочешь выйти из дома.

Я никуда не хочу идти: каждый раз, когда я оказываюсь в компании Прюн и ее друзей, у меня возникает ощущение, что они надо мной издеваются. Будто пользуются тем фактом, что я ничего не помню, и начинают рассказывать какие-то бредовые истории… как, например, я однажды засунула себе в нос тампоны и ходила так по школе. Все их рассказы сопровождаются диким гоготом. Да и в достоверность их слов верится с трудом. Но мама обожает Прюн и очень ей благодарна за то, что та периодически меня куда-то выводит.

– Я останусь дома, – говорю я и решаю подняться к себе в комнату.

Мама провожает меня взглядом; я знаю, ей хотелось бы, чтобы я пошла. Наконец обрела нормальную жизнь и начала двигаться дальше. Но я не могу… Дверь в комнату брата открыта, я решаю зайти и посидеть вместе с ним.

Марсель учился в закрытой школе в Англии и звонил мне каждый день. Две недели назад он приехал домой погостить, а три дня назад и вовсе вернулся с чемоданами и сказал отцу, что запишется в школу по месту жительства. Дома начался скандал, но мой брат не вел диалога. Он пошел, купил себе учебники и сейчас изучает их. Видимо, английская программа значительно отличается от французской, потому что он проводит все свое свободное время за этим столом и почти никуда не выходит. А еще у меня смутное ощущение, что он вернулся ради меня. Возможно, мой порез напугал его сильнее, чем мне хотелось. Даже если мы не особо разговариваем, находиться с ним в комнате в разы приятнее, чем с другими. Я очень рада тому, что он дома. Рядом с ним я чувствую себя спокойнее. Марсель читает учебник по биологии, я рассматриваю хромосомы, нарисованные в книге, и у меня вырывается:

– Интересно, я правда хотела пойти учиться на юриста?

Марсель молчит и пожимает плечами. Он практически никогда не отвечает на мои вопросы, потому что, точно так же как и я, ничего не знает.

– Ты хотела уехать в Африку волонтером, университет не был в твоих планах, – неожиданно признается он и поворачивает ко мне голову. – Только не говори родителям, что я тебе рассказал, а то они слишком усердно пытаются вылепить из тебя дочь мечты.

– Которой я не являлась? – с горькой усмешкой спрашиваю я, и Марсель ободряюще улыбается:

– Зато ты была сестрой мечты.

Я киваю и не знаю, что ответить.

– Значит, меня увлекало волонтерство и Африка… Может, ты знаешь еще какие-нибудь мои секреты?

Марсель на секунду задумывается:

– Ты ненавидела Прюн, а она тебя. Причины я не знаю, но на твоем месте я бы держался от нее подальше. – Он хмурится и тихо добавляет: – А еще ты планировала летом сделать тату на лопатке. Но, наверное, не успела. Я подслушал твой разговор – ты искала мастера на юге Франции.

– Насчет Прюн я догадывалась. А вот тату… Интересно… даже не представляю, что именно я хотела наколоть…

Мой брат улыбается. Жаль, что он младше и, насколько я поняла, мы учились в разных школах и не были особо близки, в противном случае он не скрывал бы от меня ничего и точно все рассказал.

– Феникс, – отвечает он и тут же уточняет: – Не птицу, а созвездие. По телефону ты говорила какому-то человеку, что соединишь свои родинки на лопатке и они наконец станут полноценным созвездием.

Марсель выжидающе смотрит на меня, словно ждет того момента, когда я скажу: «Помню». Но, к моему горькому сожалению, этого не происходит, и вместе с тем приходит некое разочарование и злость на саму себя.

– Ладно, не буду мешать тебе делать уроки.

Он огорченно кивает и вновь склоняется над книгами. А я быстрыми шагами направляюсь к себе в комнату, встаю перед огромным позолоченным зеркалом, стягиваю кофту и рассматриваю свою спину. Действительно, на лопатке россыпь родинок. Я пошатываюсь, словно ощутив чужие пальцы в том месте. Одновременно в голове мелькает образ парня с пронзительными голубыми глазами. Они сосредоточенно смотрят в мои, а чуть тонкие губы с хрипотцой произносят: «Феникс».