В ореоле тьмы

Глава 3

Мне иногда кажется, что запах краски и ацетона въелся мне в кожу. Проник в каждую пору и клетку. Мне иногда кажется, что он преследует меня специально. Словно моя несуществующая совесть не дает мне покоя ни на минуту. Не дает забыть, чем именно я занимаюсь, как зарабатываю деньги. Этот запах – словно кандалы на запястьях. Напоминает мне, как именно я продала свою душу. Договориться с совестью легче, чем кажется. Но вот с гордостью… практически невозможно. Я оглядываю картину, которая стоит передо мной на мольберте. Айвазовский бы гордился. Бушующее море темно-синего, почти черного цвета. Волны закручены и пенятся. Контраст цветов и эмоций. Море неистово злится. Сопротивление стихии и борьба. Истинное творение романтизма, созданное, чтобы вызывать эмоции, чувства и мурашки по телу.

Отхожу подальше и продолжаю изучать собственную работу с чужой подписью. Интересно, что сказал бы русский художник, увидев свою несуществующую картину? Разозлился бы? Или же почувствовал бы гордость, что некая молодая француженка планирует заработать несколько сотен тысяч евро на его имени? Иван Константинович, будьте любезны, не обижайтесь! Я бы очень хотела зарабатывать на своем. Но в искусстве умершие люди ценятся выше живущих. Уверена, будучи художником, вы понимаете, что я имею в виду.

– Беренис, надеюсь, ты закончила! Нам ее еще надо состарить… время поджимает. – В студию врывается Джош и недовольно поглядывает на меня, маленький, толстенький, краснолицый и жадный. – Сколько можно? Ты должна была сдать мне ее три дня назад.

– В творчестве не бывает точных сроков, – бормочу я и вытираю руки грязной тряпкой. – Как тебе?

Вопрос не по адресу. Мелкие глаза Джоша пробегают по картине равнодушно и без всякого интереса. Бессердечный ублюдок.

– Надеюсь, за нее будут торги такие же сногсшибательные, как и за прошлую твою работу.

Это все, что интересует его. Деньги.

– За эту отдадут больше… Это Айвазовский.

– Да, только при условии, что у тебя получился Айвазовский.

Из прохода доносится хриплый старческий голос. И в комнату медленным шагом ступает Огюст. Каблуки мужских туфель мелодично постукивают по скрипучему старому паркету, а по мне пробегает нервная дрожь. В отличие от Джоша, Огюст – истинный ценитель. Седые волосы зачесаны назад, он неторопливо достает из кармана пиджака футляр для очков и открывает его.

– Каков был эскиз? – С его губ слетает вопрос.

– Посмотришь на рентгене…

Он ухмыляется, вокруг его глаз собираются глубокие морщинки.

– Беренис, я надеюсь, что увижу там четкую линию горизонта.

– И не только.

Огюст сдержанно кивает, надевает на нос очки в стильной круглой оправе и минуту разглядывает мою работу. Не произнося ни слова, не шевелясь. Замерев на месте. Лишь глаза бегают по полотну. Я впиваюсь взглядом в его лицо, стараюсь не пропустить ни единой эмоции. Я работала над этой картиной последние три месяца. По всей студии раскиданы наброски. На столах книги по истории искусства, в частности огромные тома, посвященные Айвазовскому. Я просмотрела все его работы. Я изучила его наброски, ранние пробы… каждую деталь его картин. Выучила наизусть почерк художника, который мне предстояло повторить.

Было ощущение, что я гонюсь за призраком. Пытаюсь уловить его настроение. Эмоции, жизнь. Как именно он держал грифель, под каким уклоном создавал набросок. Какой линией выводил горизонт – первое, что он писал на полотне. Он никогда не рисовал с натуры, никогда не смотрел на стихию в действии, воссоздавая ее на бумаге, – ведь она изменчива. Айвазовский писал воображаемое море, взятое из своей фантазии. Вкладывал в него бурю собственных эмоций. Мне надо было прочувствовать то же, что и он. Ощутить отголоски его эмоций в собственном сердце. Я не просто подделываю картины или рисую их по образцу художника. Я проникаю в разум и чувства человека, которого уже нет на земле.

– Отличная работа, Беренис. Ты, как всегда, бесподобна, – выносит свой вердикт Огюст.

– Я всего лишь твоя ученица, – подаю я голос.

Чувствую себя подавленной, истощенной, опустошенной. Так всегда. После завершения работы я словно тень. Тень художника, в которого перевоплотилась. Бездушная и бесформенная. Тень прошлого без будущего и настоящего.

– Тебе стоит отдохнуть… У меня будет к тебе новое задание.

Я отрешенно киваю. Единственное, о чем я мечтаю, – так это избавиться от Огюста. Обрести свободу. Вдохнуть полной грудью свежий воздух без примеси ацетона и красок. Убежать как можно дальше от этой студии. Опускаю голову, но старческие серые глаза внимательно меня разглядывают. Огюст будто читает мои мысли.

– Ты невероятно талантливая, ты же знаешь? – Он пытается разбудить во мне гордость за себя.

Но я не горжусь собой. Я испытываю отвращение. Огюст продолжает изучать меня. Он отлично чувствует людей – умелый манипулятор, опытный аферист.

– Отдам тебе тридцать процентов выручки, – улыбаясь, говорит он, – считай, мотивация, чтобы быстрее сесть за новую работу.

Он пытается меня купить… Мы оба знаем, что у меня достаточно денег, чтобы начать жизнь с чистого листа. Мы также оба знаем, что он никогда не позволит мне уйти. Огюст смотрит на меня с блеском в глазах. Гордый индюк посматривает на собственное творение. Его творение – я. Работа всей его жизни. И, что немаловажно, золотая жила. Он скорее пустит мне пулю в лоб, чем позволит уйти.

– Когда аукцион? – Я отворачиваюсь, стараюсь спрятаться от его всевидящего ока.

– Через месяц… И ты приглашена. Надень красивое платье и те жемчужные бусы, что я подарил тебе. Посмотришь на кучку идиотов, которые будут биться за твою картину! – Он кладет конверт с приглашением на стол около меня. Он знает, что я не могу ему отказать. Буду вынуждена пойти.

Огюст подходит ближе и нежно, по-отцовски целует меня в лоб. Тяжелые мужские руки опускаются мне на плечи. Я чувствую весь его гнет.

– Ты была послана мне свыше, – шепчет он…

Он слишком близко. Мне страшно. Мне чертовски страшно. И я не могу подавить нервную дрожь, которая прошивает все тело. Меня спасает телефонный звонок. Огюст бросает взгляд на экран, и его губы расплываются в самодовольной улыбке. Он отвечает.

– Я уже было подумал искать нового клиента… – Он выслушивает собеседника и, хмыкнув, говорит: – Проходи, охранник пропустит.

Он жестом подзывает Джоша и указывает пальцем на мою картину. Нет, не мою. Новое творение Айвазовского. Ей обязательно придумают легенду и название. В этом Огюст спец. Джош аккуратно поднимает холст и покидает комнату через черный ход. Видимо, гостю не обязательно видеть новое творение величайшего мариниста всех времен. Особенно в несостаренном варианте.

– Прошел? Все, жду тебя.

Огюст кладет трубку и одаривает меня теплой улыбкой. Только я знаю, что она насквозь фальшивая. Как и весь он.

– Можешь идти, Беренис. И начни собирать информацию о Ренуаре. Думаю, он будет нашим следующим творением.

Ренуар – один из моих самых любимых художников. И Огюсту это известно. В конце концов, именно он научил меня очень многому. Нанизал на мои скудные знания целый ворох всего.

– Погуляй по музею Орсе, вдохновись. Я знаю, он тебе нравится.

– Так и сделаю, – глухо шепчу я.

– Отлично, дорогая. Отдыхай, развлекайся, через месяц жду тебя на аукционе.

Последнее предложение звучит как предупреждение. Тихо и зловеще. Слов не нужно, за всем этим скрывается: «Только попробуй исчезнуть – убью, закопаю, уничтожу». Я нервно сглатываю. Он видит мой страх, и по его лицу расползается довольная улыбка. Его радует, что я осознаю свое жалкое положение.

– Буду счастлив тебя видеть, мой ангелочек… – ласково добавляет он.

Я ничего не отвечаю, иду в сторону своих вещей, боком задеваю кипу листов – собственных набросков.

– Твою мать, – вырывается у меня.

Наклоняюсь, чтобы устранить беспорядок. Волосы мешают, лезут в глаза и закрывают лицо, но я не убираю их. Напротив, так приятно хоть на мгновение спрятаться за ними от Огюста и его пронизывающего насквозь взгляда. Быстрыми движениями я собираю свои эскизы. Неожиданно передо мной появляется пара дорогих мужских черных туфель.

– Я помогу вам, мадемуазель, – произносит их обладатель и наклоняется.

Отворачиваюсь от нежеланного гостя. Быть учтивой и проявлять воспитанность абсолютно не хочется. Продолжаю молча собирать листы.

– Играешь в джентльмена, – со смешком язвит Огюст. – Жду тебя в моем кабинете.

Цоканье каблуков Огюста становится едва уловимым, хлопок двери – и его нет в комнате. Мне становится легче дышать. Уши словно открываются, вакуум спадает.

– Мадемуазель, вот, возьмите. – Незнакомец протягивает руку с моими набросками.

Красивая мужская кисть с длинными пальцами и выпирающими венами. Я замираю и перестаю дышать. Мне мерещится. Должно быть, мне точно мерещится. Моргаю несколько раз. Но иллюзия не пропадает. Я помню эти вены, помню пальцы. Столько раз, вырисовывая эскизы, воспроизводила их до малейших деталей.

– Мадемуазель, – озадаченно повторяет он и заглядывает мне в лицо.

Он смотрит на меня – я смотрю на него. Глаза цвета неба впиваются в мои янтарные.

– Ниса… – ошеломленно шепчет он.

Глава 4

Мне было тринадцать лет, а ему двадцать два года. Я носила белые, под цвет зубов, брекеты, весь мой лоб был покрыт красными прыщами, и я решила спрятать их под челкой, которая мне катастрофически не шла. Было Рождество, и вся моя семья собралась в альпийском французском городке Межев. За окном хлопьями валил снег, предпраздничная суета витала в стенах нашего деревянного шале. Тео приехал вместе с Клэр. Мы редко с ней виделись. С тех пор как в двадцать лет она переехала в свою студию в Париже, мы словно не жили в одном городе и виделись лишь изредка на праздниках. Мама очень обижалась на нее, пыталась навязать традицию семейных ужинов, но Клэр их всегда пропускала. Ни разговоры, ни упреки, ни угрозы – на нее ничего не действовало. Она просто-напросто делала что хотела, не считаясь с чувствами других. Чуть что, она всегда говорила, что у родителей есть я и что им никто больше не нужен. Мне кажется, подсознательно она действительно так думала. Клэр никак не могла простить мне мое появление в нашей семье и то внимание, которое я получала.

В то Рождество Клэр решила не оставаться в семейном шале. Она сняла номер в отеле Сœur de Megève, прямо в центре маленького городишки. И гордо об этом объявила, чем в очередной раз разбила сердце маме. Если бы не Тео, возможно, мама бы устроила скандал по этому поводу, но в его присутствии ей было некомфортно кричать на старшую дочь, которая была уже достаточно взрослой, чтобы самой решать, где именно она будет спать. Я же спряталась от Тео на втором этаже и смотрела вниз сквозь перила лестницы. Он выглядел иначе. Волосы стали короче, щетина гуще. Болезненная бледность покинула его лицо, оставив на месте лишь аристократическую фарфоровую белизну. Полные губы алели от холода. Тео снял куртку, и я заметила, что угловатость его фигуры пропала. Черная водолазка обтягивала грудь и руки с выступающими мышцами. Твердым рукопожатием Тео поприветствовал моего отца, обнял маму и указал на несколько пакетов у входа.

– Я купил кое-что из еды и подарки, куда отнести?

Мама растаяла от такого внимания. Счастливо улыбнулась ему и со словами «не стоило» поволокла его на кухню. Я же убежала к себе в комнату и заперла дверь на ключ. Сердце у меня бешено колотилось. Мне очень нравился Тео, нравилось внимательно разглядывать его… изучать черты лица с неким необъяснимым волнением. Но вместе с тем я безумно его боялась. Тео вводил меня в ступор. Я не понимала, откуда во мне просыпается трепет при виде него. А также ужас. Я не знала, какой он на самом деле. Он тот парень, что бросился мне на помощь, не пожалев себя. Однако к своим тринадцати годам я уже умела пользоваться интернетом настолько, чтобы найти историю смерти его родителей. Его безумный взгляд, которым он одарил меня той страшной ночью, врезался мне в память и преследовал иногда в кошмарах. От одного только воспоминания я покрывалась мурашками, и холодок пробегал вдоль позвоночника.

Я забралась на постель с ногами и вытащила альбом из-под подушки. Альбом был хранителем моих секретов, моих эмоций, моего страха и восхищения Теодором де Лагасом. Я взяла в руки простой карандаш и начала рисовать его. У меня было свыше сорока набросков Тео за последние два года. На всех он выглядел старой версией себя, на новом листе я изображала его повзрослевшим. У меня получалось неидеально, ведь я была самоучкой. Училась рисовать по YouTube и бесплатным мастер-классам, которые находила на просторах интернета. Наброски были кривыми, но все же похожими. И, самое главное, пока я рисовала его, чувство страха покидало меня. Оставались лишь трепет и волнение. Карандаш порой подрагивал в руке от силы этих эмоций.

Когда настало время ужина, папа постучал в мою дверь.

– Ниса, спускайся, сколько можно там сидеть…

– Бегу! – крикнула я в ответ и спрятала альбом с карандашом под подушку.

Я знала, что не смогу пропустить рождественский ужин. Поэтому, нацепив праздничный свитер, который связала мами, я отправилась вниз. Дома все было так нарядно! В камине трещали бревна, языки пламени бросали тени на деревянные стены и потолок, украшенный большими балками. Маленькие окошки обрамляли белые короткие занавески, поверх которых были красиво уложены бордовые шторы в цветочек. На большом деревянном столе сверкала белая скатерть. Красивые рождественские красные тарелки с зелеными узорами украшали его вместе с салями, фондю и корзиной с кусочками свежего хлеба. Остальную еду потихоньку подносили.

– Вам нужна помощь? – спросила я отца.

Он открывал бутылку вина, а дядя Анри помешивал фондю.

– Нет, детка. Все уже почти готово, но, пожалуйста, не исчезай в своей комнате.

– Не буду, – пробормотала я и подошла к папи[8] и мами.

Они сидели на диване и смотрели на свою прекрасную семью, крепко держась за руки.

– Ниса, моя хорошая, ты куда пропала?

– Я уснула, – с улыбкой соврала я.

– Опять ночью в своем интернете пропадала? – хмыкнул папи.

– Нет, просто была бессонница, – пожав плечами, ответила я.

– Напомни мне сегодня приготовить тебе тизан[9] перед сном. У меня есть специальные травы – спать будешь как малютка, – сообщила мами.

Я кивнула и отошла от них. Тетя Аннабель убаюкивала своего сына, моего племянника, сидя в кресле-качалке. Мои многочисленные кузены носились по дому, толкая всех вокруг и громко смеясь.

– Тише, не видите, что она пытается его усыпить? – шикнула я.

Мама бросила на меня веселый взгляд. Она обняла Аннабель за плечи и заглянула в личико ее сынишки. На ее лице было столько любви.

– Какой крохотный… я помню, как убаюкивала Нису, сидя в этом кресле. От нее пахло молоком, и я никак не могла надышаться этим запахом.

Она вновь бросила на меня взгляд, и вся ее материнская необъятная любовь окутала меня даже сквозь расстояние между нами. Одного взгляда хватило, чтобы я почувствовала всю ее нежность и заботу. Снег за окном падал хлопьями, красивая елка в углу была высокой и пышной и так невероятно пахла. Ее кончик упирался прямо в потолок, а шары переливались в свете камина. Я молча рассматривала эти блики, разрешая праздничной атмосфере проникнуть в сердце. Под елкой уже были сложены горы подарков. Я была самой младшей, не считая новорожденного сына Аннабель, и уж точно знала, кто приносит в этот праздник подарки. Поэтому традиция открывать их вечером и показывать друг другу, громко смеясь, была моей самой любимой.

Семья. Дом. Уют. Я так любила чувствовать это. У всех на лицах сверкали улыбки. Все громко смеялись, обнимались, шутили и выпивали. Радость и счастье – вот что такое Рождество. А затем мой взгляд упал на Клэр. Она очень похудела, осунулась. Некогда светлые волосы превратились в угольно-черные и были небрежно собраны в пучок. На ней единственной не было рождественского свитера. Моя сестра нервно грызла ноготь большого пальца, глядя в окно, но мне казалось, она смотрит куда-то вдаль. Я подошла к ней, желая обнять и сказать, что я скучаю. Но, увидев меня, она нахмурилась, так что я остановилась в двух шагах от нее и неловко улыбнулась.

– С наступающим, – пробормотала я, и она кивнула.

Минуту я молчала, не зная, что сказать.

– Ты не надела бабушкин свитер?

– Пусть сама носит свои идиотские свитера, – пробурчала Клэр и резко вышла из комнаты.

«Вот так поговорили», – пронеслось у меня в голове. Ко мне подошел папа и приобнял за плечи.

– У нее сейчас сложный период в жизни, – шепнул он.

Я хотела спросить, что именно случилось, но не считала себя достойной знать. Будучи младшей, ты никогда не влезаешь во взрослые проблемы и разговоры. Напротив, перекладываешь на плечи старших еще и свои. Папа словно почувствовал мою неуверенность и ободряюще произнес:

– Не переживай, Тео присмотрит за ней.

Я коротко кивнула. Однажды я подслушала разговор родителей, как раз после знакомства с Тео. Они обсуждали «бедного мальчика» и не могли взять в толк, каким образом убийство всей его семьи до сих пор не раскрыто. Тео очень нравился моим родителям. Еще бы: он спас одну дочь и присматривал за второй. Я оглядела комнату, но его нигде не было. Острое чувство разочарования настигло меня врасплох.

– А где Тео? – тихо спросила я папу.

Неожиданно меня ущипнули со спины за бока, и я завизжала во все горло. Папа громко фыркнул, а позади меня послышался довольный мужской раскатистый смех. Я резко повернулась и встретилась с теми самыми сверкающими голубыми глазами, о которых грезила почти каждую ночь.

– Ну ты и выросла, ребенок! – весело заявил Тео, и я была готова взлететь на десятое небо от счастья и волнения, что заполнили мое сердце.

– Ты тоже подрос, взросляк! – хитро сверкнув глазами, ответила я, и он взлохматил мои волосы.

Я изо всех сил старалась не подать виду, насколько сильно рада его видеть. Щеки запылали, и я смущенно улыбнулась и попыталась скрыть это за волосами.

– Как здесь жарко! – Мой голос натянуто звенел.

– Да, пожалуй, приоткрою окна, – сказал папа и отошел.

– Ну как дела? – спросил Тео. – Ты реально выросла за два года!

– Хорошо ела, – отшутилась я.

У меня был вопрос к нему, и я умирала от страха, пытаясь набраться смелости и задать его.

– У тебя все хорошо? – изучая мое лицо, спросил он, и тогда я, сделав глубокий вдох, выпалила:

– Как три года назад ты открыл башенку, в которой… – я замялась, – в которой я пряталась? Я закрыла ее.

Он бросил на меня веселый взгляд, моя сбивчивая речь отчего-то развеселила его.

– Думаешь, я использовал волшебство? – фыркнув, сказал он.

Я резко покачала головой и, густо покраснев, бросила:

– Магии не существует.

– Ты в этом уверена? – продолжил он издеваться, а я демонстративно закатила глаза.