Душе не давая сгибаться

Тот самый день

«Здравствуй, Венька!

Спасибо за письмо, мне было очень приятно. Устроилась я очень даже хорошо, работаю в больнице, меня заведующий отделением товарищ Аглинцев в личные ученицы взял! В общем, смело иду по выбранному пути! Очень рада за тебя, что поступил, ведь ты очень мечтал…»

Вскакиваю я отчего-то даже до будильника, но не успеваю приступить к зарядке, когда слышу странные звуки из коридора. Выскочив за дверь прямо так, в трусах и майке, я вижу папу. С хмурым видом он затягивает ремень, явно собираясь на выход. Но как же так, воскресный же день?

— Папа, что случилось? — подскакиваю я к нему.

— В часть вызвали, — отвечает он, погладив по голове, как в детстве, а затем уже и улыбается, — так что хорошей прогулки.

С улицы доносится звук длинного требовательного сигнала, папа надевает фуражку и выскакивает за дверь, оставив меня ошарашенно хлопать глазами. Придя тем не менее в себя, я отправляюсь заниматься обычными делами — зарядкой и умыванием. В прошлый раз, когда его вот так сдёргивали в воскресный день, мы переехали, но мне не хочется этого. Очень я из Ленинграда уезжать не хочу, потому что полюбила уже город.

— Папу вызвали… — сообщаю я маме, закончив с душем и натянув на себя любимое платье.

Она уже хлопочет на кухне, заканчивая готовить завтрак. В чёрной тарелке репродуктора негромко играет музыка, бодрая, как и положено. С улицы радостно светит солнце, и лёгкий ветерок колышет шторы. Всё кажется вокруг таким спокойным, отчего папин вызов выглядит… странным.

— Случилось у них что-то, — отвечает она, пожав плечами, но я вижу в её глазах тревогу. — Давай к столу. Вечером совершенно точно узнаем.

— Да, — киваю я, усаживаясь, ведь она права.

За завтраком я как-то очень быстро выбрасываю из головы произошедшее утром, потому что во мне зреет предвкушение встречи с Алексеем. Запавший мне в душу курсант, о котором я думаю уже неделю, вызывает странные эмоции. По крайне мере, ранее никогда не испытанные. Вот вечером надо будет позаниматься ещё, а сейчас уже пора скоро будет.

— Не спеши, — говорит мне мама, глядя с улыбкой, на сцену «дочка всасывает кашу». — Никуда твой Алексей не денется, да и тебе больше часа ещё.

— И ничего он не мой! — возмущаюсь я, но она не отвечает, продолжая есть.

— Почувствуешь головокружение — посиди, — напоминает мне мама. — Хоть и не должно уже быть, но акклиматизация нам планы подкорректировала.

— Да, мамочка! — киваю я, заканчивая с завтраком.

Кажется мне отчего-то, что сегодняшний день каким-то особенным будет. Может, это от предвкушения встречи с Алексеем, или оттого, что папу вызвали, точно не скажешь, но есть у меня ощущение некоторой необычности. Или чудесности?

Улыбаясь, я заканчиваю с одеждой, решив взять кофточку, а не плащ, а мама, что интересно, совсем не возражает. Наверное, тепло будет, прямо как вчера, а может, и ещё теплее, лето всё-таки. Должно же оно и в Ленинград прийти? Ой, время.

— Я побежала, — сообщаю маме, поцеловав её в щёку на прощанье.

— Хорошей прогулки, — улыбается она мне, провожая до дверей.

Легко соскочив по ступенькам, оказываюсь на улице. Не сказать, чтобы жарко было, но солнце припекает по чуть-чуть, возможно, поэтому я решаю пройтись пешком, а затем уже на трамвае до Дома книги добраться. Наверное, сегодня на проспекте много людей будет, воскресный же день.

Двинувшись уже знакомым маршрутом, иду неспешно, ведь времени ещё очень много, а сердце будто ждёт чего-то необычного, и душа прямо сжимается, хотя никаких поводов к этому нет, даже странно такое моё состояние. Вечером буду маму расспрашивать, отчего такие ощущения могут быть…

Вот и трамвай, сейчас он меня быстро до места домчит, а если долго ждать надо будет, то я, наверное, в сам Дом книги зайду… Интересно, а он открыт в этот день или нет? Всё равно же дома сидеть до нужного времени никаких сил не было, так что нечего и переживать. С этими мыслями я вскакиваю в уже знакомый номер, сразу же оплатив проезд, но далеко не ухожу, чтобы остановку свою не пропустить, город я всё же не очень хорошо знаю.

Вот и ориентир — музей атеизма, значит, мне выходить уже пора. Не глядя по сторонам, смещаюсь к дверям и, стоит им открыться, шагаю наружу. Дом книги, по-моему, не узнать невозможно, навсегда запомнился он мне. Это книжный магазин, причём Ленка говорит, что самый лучший. Надо будет разок сюда заскочить да посмотреть, что там продают. Книга — лучший друг человека, его проводник к знаниям. Ой…

Несмотря на то, что я явно раньше приехала, у самого Дома книги вижу рослого моряка. И вот кажется мне, что это Алексей, хоть и лица его ещё не различаю. Но это точно он — так мне говорит тёплый комочек, внезапно оживший где-то внутри. Совершенно я не понимаю своей на него реакции, но в этот момент, неспешно идя к месту нашей встречи, я отпускаю свои мысли. Вокруг слышен смех, какие-то обрывки разговоров, а я иду, улыбаясь. И кажется мне, что весь Ленинград улыбается вместе со мной.

— Здравствуйте, Валерия, — первым здоровается шагнувший мне навстречу моряк.

— Здравствуйте, Алексей, — улыбаюсь я ему и вдруг, презрев все свои планы, с ходу бухаю: — А давайте на ты?

— А давай, — сразу же перестраивается он. — Погуляем?

— Да, — киваю я, отчего-то слегка смутившись.

Он совсем не изменился с прошлого раза, такой же — в отглаженной форме, в бескозырке, и улыбка у него всё та же. Уцепившись за его локоть и даже не подумав, насколько это прилично вот так, сразу, я уже готова идти. И вот он ведёт меня по улице… Мне это так нравится, что его вопрос я чуть не пропускаю, но нахожу в себе силы сосредоточиться.

— А ты родилась в Ленинграде? — интересуется Алексей.

— Нет, что ты, — улыбаюсь я. — Я и города почти не знаю, — вздохнув, рассказываю свою короткую историю: — Мы сюда переехали, потому что папу перевели. Он военлёт у меня, командир эскадрильи. А ты?

— А я родился в Ленинграде, — он замолкает на некоторое время, будто не желая продолжать, но заканчивает: — Родители недавно совсем погибли.

— Не надо, не рассказывай, — прошу я его, понимая, как тяжело о подобном говорить. — Тебе тяжело очень.

— Да, — сжав губы, произносит Алексей, а затем добавляет: — Спасибо.

— Не за что, — улыбаюсь я ему, подумав о том, что до больницы тут не так и далеко. — А я вот в больнице имени Раухфуса работаю и учусь ещё, конечно.

— Санитаркой? — интересуется он, пропуская вперёд какую-то спешащую пару.

— Младшей медсестрой! — поднимаю я палец свободной руки.

Как-то очень легко мне с ним, даже и не верится. А на стенах видны вывески, напротив через дорогу сквер, который я отмечаю себе как ориентир; мы же идём медленно, разговаривая о Ленинграде. Алексей мне о городе очень интересно рассказывает, поэтому я вся обращаюсь в слух.

***

Войдя в сквер перед очень красивым зданием, мы с Алексеем усаживаемся на лавочку. Оказывается, это Дворец пионеров такой красивый, а раньше, до Революции, царским был. Вот это чётко показывает, что для советского человека важна забота о детях. Именно поэтому народ и скинул ярмо царей со своей шеи.

— А у тебя увольнительная на весь день? — интересуюсь я у курсанта.

— Почти, — улыбается он. — До восемнадцати ноль-ноль. Так что времени у нас ещё предостаточно.

— Здорово, — я радуюсь этому известию, хоть и не понимаю отчего. — Тогда гуляем?

— Гуляем, — согласно кивает мне Алексей.

Мы разговариваем обо всём на свете, но мне на душе так спокойно, будто я его тысячу лет уже знаю. Вот почему я себя так ощущаю? Впрочем, папа же сказал не задумываться, вот и я прогоняю непрошеные мысли. А мы гуляем сначала в сквере, а затем выходим обратно на проспект.

— А здесь тоже магазин какой-нибудь? — я показываю на красивое здание, нижняя часть которого раскрыта широкими окнами-витринами. — Или парикмахерская?

— Здесь зубы лечат, — смеётся Алексей. — Стоматология тут расположена.

И это опять же удивительно: сразу и не подумаешь, что здесь врачи работают. А он ведёт меня дальше, показывая на разные дома и рассказывая их историю. Алексей действительно любит Ленинград и рассказывает о нём очень интересно.

— Вот тут как раз магазин, — показывает он на следующее здание с арочными проходами, но вывеску универмага я вижу уже и сама.

Я с большим интересом разглядываю дома, в каждом из которых притаилась своя история. Здесь жили купцы, цари, дворяне всякие, но потом пришёл товарищ Ленин, чтобы сделать Революцию. Трудовой народ поднялся и в едином порыве выкинул этих всех паразитов, для того чтобы мы могли наслаждаться красотой зданий и обустраивать свои магазины — честные, советские. А когда придёт коммунизм и деньги исчезнут, здесь музеи устроят. Так обязательно будет, я верю.

Мы проходим мимо кинотеатра, когда я чувствую подступающую усталость, но ничего, разумеется, не говорю. Но Алексей будто читает мысли — чуть ускоряет шаг, ведя меня куда-то. При этом я совершенно не задумываюсь, куда именно, потому что мне просто внутренне хорошо.

— Зайдём в кафе? — предлагает он, на что я благодарно киваю.

Насчёт денег у курсантов меня папка ещё вечером просветил, поэтому я не волнуюсь за «платежеспособность», как мама говорит, нового друга, а просто иду, куда он говорит — в прохладное нутро какого-то кафе. Плетёный стул принимает меня, только сейчас осознавшую, что действительно устала. Всё-таки не восстановилась я полностью ещё. Права мама, помешала нам немного акклиматизация.

Заказав мне пирожное и чай, он продолжает рассказывать мне о городе, а я… Я любуюсь Алексеем. Вот ловлю себя на мысли, что откровенно им любуюсь, потому что… Не знаю, почему. Для «любовных томлений», как мама говорит, я ещё юна, по-моему, но вот нравится мне смотреть на Алексея, и всё. И думать даже ни о чём не хочется… Жаль, мы недостаточно знакомы, а то бы фотокарточку попросила. О чём я думаю?

Моментально рассердившись на себя, я прогоняю непрошеные мысли, расспрашивая его о море. Вот о нём Алексей может говорить бесконечно, по-моему. Он так ярко живописует волны и бегущие по ним барашки пены, я будто сама в этот миг оказываюсь среди бушующей стихии. Кафе я даже рассмотреть не успеваю, так меня увлекает рассказ Алексея. Спроси меня сейчас о цвете стен или люстре, я и не отвечу, наверное. Просто поразительный он парень.

Справившись с изумительным воздушным пирожным, я допиваю чай, получая огромное удовольствие от нашего разговора. И только закончив, понимаю, что уже достаточно отдохнула, чтобы идти дальше. Алексей после оплаты поднимается, подаёт мне руку, после чего мы выходим на улицу, где, кажется, ещё люднее стало. Женщины в платьях, мужчины в летних костюмах, чинно идущие рядом со взрослыми дети — всё это выглядит праздничным, но одновременно и привычным, как будто теперь праздник будет каждый день, что, конечно, не так… Но мне хочется верить, очень хочется!

— Можем в кино сходить, если хочешь, — предлагает мне Алексей.

— Если ты думаешь, что я могу заскучать, не обманывай себя, — строго говорю я ему и, не выдержав, счастливо смеюсь.

— Ну, тогда пошли, — кивает он, никак не комментируя сказанное мной.

— День какой прекрасный, — признаюсь я Алексею. — Который час, полдень есть?

— Даже чуть больше, — кивает он на незамеченную мной раньше тумбу, на которой действительно обнаруживаются часы. Получается, больше трёх часов уже гуляем, а я и не заметила совсем.

И вот мы идём, уже свободно улыбаясь друг другу, будто что-то переменилось в нас самих. Такое у меня ощущение возникает, но при этом я думаю повернуть в сторону сквера и просто посидеть спокойно, потому что усталость может возникнуть внезапно, мама сколько раз об этом говорила. Алексей идёт спокойно, при этом будто страхует меня, глядя, чтобы никто не обидел. И столько в его жестах папиного, что я просто за каменной стеной ощущаю себя.

Наверное, я ещё цепляюсь за мгновения, когда всё ещё понятно и радостно, но уже прерывается музыка, льющаяся из репродукторов, и звучит сигнал: «Внимание всем». Хорошо известный сигнал, все важные объявления начинаются именно с него, а у меня отчего-то холодеет сердце. Будто само по себе, оно на мгновение замирает, чтобы понестись вскачь, а из репродуктора уже звучит хорошо знакомый всем голос товарища Молотова.

— Граждане и гражданки Советского Союза! — торжественно, как мне в этот момент кажется, звучат его слова. — Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление.

Кажется, замирают все. Все люди останавливаются, открывают двери трамваи, а я, кажется, даже и не дышу. Проходят тягучие мгновения, тишина, кажется, охватывает весь город, а люди подаются ближе к ретрансляторам.

— Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории12[12], — звучит голос товарища Молотова, делающего паузы, кажется, после каждого слова.

Я, конечно, знаю, немца легко прогонят, а румыны с финнами горько пожалеют, но вот сейчас мне отчего-то страшно становится. И Алексей, будто почувствовав моё состояние, обнимает меня за плечи таким папиным жестом, что меня отпускает страх грядущего.

«Враг будет разбит, победа будет за нами!»

Ваше место тут

«Здравствуй, Вика!

Письмо от тебя подзадержалось, поэтому уже не так важно. Все наши детские заботы уже в прошлом. Сейчас нам нужно выполнять приказы Советского правительства. Мы, комсомольцы, нерушимой стеной встанем на пути трусов и паникёров! Вот увидишь, немца скоро погонят, а потом в Берлине…»

Вчерашний день немного в памяти смазался. Алексея я проводила до трамвая. Пока ждали, что-то странное между нами происходило. Мы просто стояли и смотрели друг другу в глаза, а потом я ему мой адрес дала, и он мне свою почту на клочке бумаги записал. Видно, что он настоящий моряк — даже карандаш нашёлся, а у меня не было. А потом его увез трамвай, а мне в другую сторону надо было, в больницу.

Из больницы меня направили домой, а ночью завыла сирена, напугав всех, но ничего не случилось. Она выла и выла, но на этом всё и завершилось. И вот теперь я просыпаюсь от непростого сна, в котором только серая туча над городом и тихо, как будто нет никого.

Быстро поднимаюсь, занимаюсь и спешу в душ, война распорядка не отменяет, наоборот. Теперь я понимаю, почему вызвали папку — в обращении о Финляндии сказали, а она совсем рядом, в двух шагах. Выскакивая из ванной комнаты, я слышу радио, уже ожидая победных речей, но их нет. Мама при этом невесела, и мне понятно отчего: о папе беспокоится, и это нормально. Волноваться за близких — не паникёрство.

— Доброе утро, мамочка, — я чмокаю её в щёку, садясь за стол.

— Доброе, дочка, — улыбается она, накладывая мне гречневую кашу с мясом. — Ешь.

— Спасибо, — киваю я, отпивая чай из стоящей тут же чашки.

Обычный утренний разговор немного успокаивает мои мысли, настраивая на обычный лад. Я ем быстро, слушая краем уха радио, а мама в это время рассказывает о том, что теперь многое изменится, но несильно, потому что, несмотря на близость финнов, Ленинград — тыловой город, но у нас работы будет больше.

— А почему будет больше? — не понимаю я с ходу.

— А потому, доченька, что многие в армию уйдут, — объясняет она, погладив по голове. — Так что и учиться тебе надо будет лучше, и работать.

— Я от работы никогда не бегала! — возмущаюсь я.

— Ты у меня молодец, — соглашается она.

В окно видны облака, время от времени расходящиеся, чтобы показать солнце. Оно солнечным зайчиком скользит по скатерти нашего круглого стола, будто приветом от папы. И принимаю я его, как папин привет — тёплый и ласковый, но твердый, как его руки. Там, в небе, ведь он защищает нас, закрывая от врагов.

— Собираемся, — мама напоминает о времени, я быстро заканчиваю с кашей и через несколько минут уже готова. — Плащ возьми.

— Да, мамочка, — я и не думаю спорить, ведь мама не может ошибаться.

Спустя некоторое время мы уже в машине. Водитель — незнакомый — хмур и молчалив. Мне тоже не особо разговаривать хочется, потому что неизвестность же. Я-то ждала, что прямо с утра нам расскажут о том, как наша могучая армия громит врага на чужой территории, а на деле об этом молчок. Надеюсь, в больнице узнаем новости. Вот в таком настроении мы и доезжаем, заходя в полный людей вестибюль, что меня, разумеется, удивляет.

— Товарищи, внимание! — вперёд выходит незнакомый мне доктор, но мама тихо объясняет: это главный врач.

И вот тут нам зачитывают приказ о военном положении, ну и о мобилизации. Вот тут я жалею, что мне четырнадцать всего — не возьмут меня, а то я бы с радостью пошла бить врага! Это же ненадолго — на пару месяцев, как раз до первого сентября успела бы, а пришла бы уже в школу медицинскую вся в орденах такая… Эх…

— Товарищи хирурги! — строго смотрит на нас самый главный доктор. — Чтобы у вас не возникало никаких мыслей, у вас, как и у работников скорой помощи, фронт определён раз и навсегда — вы нужны здесь!