Накануне страшного суда

По углам гостиной были установлены факелы. Судя по подставкам, имевши вид человеческих черепов, напрашивалось мнение, что они предназначены для ритуалов. В самом центре комнаты находился чёрный шестигранный стол, рассчитанный на шестерых человек. У каждого угла стояли готовые к зажжению двенадцать свечей, а в самом центре находилась тринадцатая. При осмотре сего чертога мы невольно ощущаем движения предательских мурашек по спине, которая вдруг похолодела в миг, когда в наше сознание пришла мысль, что хозяйка и её гости собираются использовать стол и свечи вовсе не для православных молитв или вкушения благочестивой трапезы в честь именинницы.

Почувствовав присутствие гостя, графиня открыла глаза, блестящие несколько хищным огнём, и грациозно повернула голову, увенчанную огромной причёской, состоящей из многочисленных кудряшек и завитушек, один лишь вид которых способен был возбудить всякого мужчину.

– Это вы? – полилось из уст женщины мелодичное журчанье.

– Да, милая графиня, – ответил вошедший, склоняясь над её рукой. – Я приехал затем, чтобы поздравить вас с днём рождения.

– Благодарю, – красивые, словно распускающийся бутон розы, уста одарили мужчину улыбкой, которую без зазрения совести можно было сравнить с восходящим солнцем, если бы её не омрачал непроницаемый мрак чёрных глаз. – Но вы, надеюсь, привезли с собой не только словесные поздравления?

– О, да! Конечно! Со мной прибыл и более ощутимый подарок, графиня. Но… всему своё время. Он перейдёт в ваши нежные ручки немного погодя.

– Это сюрприз, барон? – слегка нахмурила чело Елена.

– Не забывайте, дорогая Элен, что я – последняя ветвь великой фамилии де Моран, а это значит, что у нас в роду подарки всегда преподносятся в виде сюрпризов. Так что простите…

– Спасибо, Оливье, – кивнула Елена, одаривая гостя благосклонной улыбкой. – Извольте присесть за стол, а то сейчас войдёт второй гость.

Оливье поклонился столь изысканно, что даже сам Луи Бонапарт мог бы позавидовать графине; он поцеловал ей руку и занял место за одной из граней вышеописанного стола. Едва он уселся в резное кресло чёрного дерева, в тот же миг невидимая рука зажгла свечи, установленные по обе его руки. Однако барон де Моран нисколько не удивился. Он мельком взглянул на графиню, которая, казалось, успела позабыть о нём, и обратил взор на дверь.

Спустя несколько мгновений вошёл старик невысокого роста, жесты и одеяние которого выдавали его высокое происхождение.

– А, это вы, граф Гогенштейн? – воскликнула Елена, протягивая навстречу вошедшему руку.

Тот сдержанно улыбнулся, затем прикоснулся губами к изящным пальчикам хозяйки.

– Весьма рад, госпожа, узреть вас в цветущем виде, – тихо промолвил граф.

– Благодарю, – ответила Аллилуева. – Знаете ли, Отто, что сегодня – день шести?

– Точнее, ночь, – кивнул граф. – Но у лестницы ждали вызова уже шестеро, если считать меня. Вы получаетесь седьмая.

– Да, мне доложили об этой странности. Скорее всего, кто-то лишний пытается проникнуть в наши тайны.

– Смею надеяться, что всё выяснится до начала ритуала? – несколько дрогнувшим голосом воскликнул Гогенштейн.

– О, право, не стоит беспокоиться, граф, – улыбнулась Елена. – Присутствие чужака даже кстати, поскольку ритуал должен включать в себя жертвоприношение.

– Человеческое?! – удивился старик.

– Конечно.

– И вы можете говорить об этом так спокойно? Вижу, вы, Элен, сильно изменились за последние тридцать лет.

– Чем же я отличаюсь от той девицы, которая некогда просила у вас рецепт вечной молодости? – не без кокетства засмеялась Элен.

– О, графиня! – с сожалением ответил Отто. – В той Элен, которую мне пришлось знавать в былые времена, не было столько жестокости и бессердечия.

– Фи, граф! Наверное, старость негативно влияет на человеческий рассудок. Что есть жестокость? Что есть бессердечность? Не будьте столь сентиментальны, ведь это слишком глупо! Мы постигаем сущее в надежде усовершенствовать его на высших духовных уровнях. Что значит жизнь какого-то ничтожного человечишки в сравнении с такими великими целями? Вам следует это понимать, поскольку вы считаетесь одним из старейших и величайших врачей нашего времени.

Но тот, повидавший в течение своей жизни многое, был поражён не только ответом, но и тоном, каким он произносился. Он даже невольно отступил на шаг.

– Как вы можете? – пробормотал он. – Человеческая жизнь принадлежит Всевышнему и остаётся наиболее ценным из Его творений…

– Всевышнему? Ценным?.. – презрительно усмехнулась Элен. – Граф, похоже, вы действительно выжили из ума! Но пройдите покамест в следующую комнату, мы позже закончим этот разговор… Эх, а ещё вышепосвящённый!..

С этими словами она отвернулась от старика, лицо которого внезапно покрылось мертвенной бледностью.

– Но Элен!.. – воскликнул он, протягивая к ней руку.

Однако та в ответ лишь высокомерно взмахнула рукой. Граф опустил голову и шаркающей походкой удалился в следующую дверь. Его старческие подслеповатые глаза не сумели различить в феерии теней и бликов силуэт Оливье де Морана, восседавшего за столом, который молча наблюдал состоявшуюся размолвку. Он провожал фон Гогенштейна немигающим взглядом, выражающим предвкушение крови.

– Ты труп, Отто, – прошептал он, когда дверь за стариком плотно закрылась.

В этот момент у входа выросла третья фигура, сопровождаемая твёрдым окриком:

– Третий!

Это был мужчина очень высокого роста и плотного сложения. В глаза бросались его чёрные большущие глаза, сверкавшие нечеловеческим огнём, пышные усы и длинная лохматая борода. Лицо его отличалось смуглостью, непривычной для европейца, но одежда и жесты этого человека выдавали в нём уроженца Западного Средиземноморья.

Отыскав взглядом графиню, вошедший поклонился типично по-испански, словно пред ним находилась не женщина, а опасный противник, ожидавший дуэли, а сам он был не кавалером, а тореро накануне корриды.

– Моё почтение, сеньорита! – отчеканил он.

– Рада вас видеть, герцог Диего д, Авила! – не скрывая удовольствия, воскликнула Элен на родном языке гостя. – Как вам нравится русская зима?

– Как в Пиренеях, – почти невозмутимо ответил тот, переводя беззастенчиво скучающий взор на гобелены, которыми была украшена противоположная стена.

«Ах, какой типаж! – мысленно восхитилась графиня. – Настоящий Аякс… Оказаться бы в объятиях такого мужчины!..»

– Займите место за столом, – томным голоском произнесла она. – Там уже скучает гость из Франции.

Диего ещё раз одарил хозяйку поклоном и направился к столу. Спустя мгновение зажглись ещё две свечи…

– Четвёртый! – снова послышался резкий окрик.

В гостиную вошёл мужчина невысокого роста, толстый, лет пятидесяти. При каждом шаге его внушительное брюхо судорожно вздрагивало, словно кусок студня; лысина придавала ему то комическое выражение, благодаря которому простонародье называет подобных толстяков презрительным словом «курдупель». Некогда голубые глаза светились неприятной туманной белизной; в них можно было заметить алчность и себялюбие.

– Вы всё ещё голландский банкир? – не дожидаясь приветствия, обратилась к нему графиня.

Вероятно, человек страдал плохим зрением, ибо шаря прищуренными глазами по сторонам, он никак не мог отыскать хозяйку дома.

– Эй, минхеер Вангрубер! – окликнула Елена, приподнимаясь на локте. – Вы никак стареете?!

– О, ваше сиятельство! – виноватым тоном воскликнул голландец, заметив графиню.

Решительными шагами приблизившись к ней, он попытался опуститься на одно колено, однако предательское брюхо качнулось по линии наименьшего сопротивления, увлекая своего владельца в противоположную сторону. Послышался громкий булькающий звук, свидетельствующий о том, что достопочтенный минхеер не сумел сохранить равновесие. Раздалось беззастенчивое хихиканье: из-за стола на сию комедию взирали четверо любопытных глаз. Обескураженный и пристыженный Вангрубер, напрягая все силы, поднялся и бросил в сторону насмешников красноречивый взгляд, исполненный злобы.

– Не нервничайте, господин банкир, – повелительно произнесла Елена. – Вы сами виноваты в том, что не сумели сохранить красоту и стройность.

– Вам легко такое говорить… – проворчал Вангрубер, но графиня прервала его:

– Я хотела оставаться юной всегда, потому сдержала обет девственности. Вы же никогда не ограничивали себя в удовольствиях, за что и превращены этими самыми удовольствиями в безобразного колобка. Обижайтесь на самого себя, ибо вы забыли, что избыток сладости рано или поздно порождает горечь во рту. А теперь займите своё место!

Секундой позже стол уже освещался шестью свечами, пламя которых отбрасывало мрачные тени на присутствующих и тёмные стены.

– Пятый! – послышалось из-за двери, и в следующий миг в зале появился стройный старец, облачённый в одеяния чёрного цвета. Длинная борода, длинный крючковатый нос, красивые чёрные глаза, обильные пейсы, – всё это явно свидетельствовало о его происхождении. Узнав его безо всякого труда, графиня поднялась с удобного ложа и приветствовала гостя сложным реверансом.

– Шолом алейхем, учитель!

Тот улыбнулся и привлек её к себе.

– Шолом тебе, ученица!

– Займём свои места! – нетерпеливо предложила Елена, указывая рукой в сторону стола. – Все в сборе, но среди нас есть некто чужой…

– Он всё ещё находится во дворе, – сказал еврей, окидывая взором присутствующих. – Но я не вижу Гогенштейна…

– Присаживайтесь, почтенный Асмодей бен Афоф, – предложила Елена. – Что касается графа, он, кажется, ослабел умом, верой и волей. Ему вдруг стало жалко людей, которых мы приносим в жертву.

– Вот как? – помрачнел раввин. – В таком случае, согласно законам нашего общества, следует принести в жертву его самого. Но в таком случае, нас станет слишком мало для свершения ритуала.

– Ничего, вместо выжившего из ума старика мы усадим за стол моего садовника, – рассудила графиня, обращаясь к еврею. – Ведь вы, конечно, помните Мюллера?

– Помню. Он достаточно мудр и верен. Но… он всего лишь слуга, а право сесть за стол имеет только вышепосвящённый… А пригласите-ка чужака, графиня. Посмотрим, что это за фрукт.

Аллилуева сама приблизилась к двери и окликнула:

– Шестой!

В зал вошёл молодой человек лет тридцати, статный, красивый, голубоглазый; его буйные кудри сверкали золотым оттенком. Он взирал на присутствующих благостным взглядом и улыбался самым обаятельным образом. Затем его взгляд перенёсся на хозяйку и улыбка сия ещё более потеплела.

– О, женщина! – воскликнул гость чистым голосом. – Ты столь же прекрасна, как и твоя прародительница в тот момент, когда я вдохнул в неё жизнь!

Столь странные для обыкновенного человека слова заставили Елену присмотреться к гостю пристальнее, вследствие чего её лицо покрылось бледностью. Испустив слабый крик, она пошатнулась. Солнцеликий вмиг оказался рядом и, подхватив женщину на руки, дунул ей в лицо. Вероятно, его дыхание обладало магическими свойствами, о чём можно было судить по тому, что щёки Элен тотчас порозовели. Она обратила взор на лицо этого своеобразного целителя и не без благоговения прошептала:

– Как я люблю тебя, Ангел Света!

Тот продолжал улыбаться, любуясь чертами её лица.

Присутствующие вскочили со своих мест.

– О, великий Йалтабаоф! – воскликнул Асмодей бен Афоф. – Я узнал тебя! Господа, – обратился он к товарищам, – нас почтил своим визитом сам Самаэль…

– О, Дьявол! – воскликнули те, заметно бледнея и прижимая дрожащие руки к груди…