Декалогия

Новелла 1

Стократ блажен, кто кровь свою смиряет;

Чтоб на земле путь девственный свершить:

Но роза в благовонье растворясь,

Счастливей той, что на кусте невинном

Цветет, живет, умрет – все одинокой!

В. Шекспир “Сон в летнюю ночь”. I, 1

Боль. Это чувство первым вернулось к Ивану вместе с сознанием. Все его лицо раскалывалось, стягивалось и отекало от невероятной боли, тело гудело и каждое слабое движение возвращало его в полуобморочное состояние.

Он лежал на грязных, прогнивших нарах в одиночной камере, где сквозь маленькое, высокое оконце мерцали три слабые звездочки. Еще мгновение и в душу его ворвалось другое чувство, которое сразу отразилось протяжным, болезненным стоном. И если физическая боль сейчас представлялась, как данность, которую нельзя превозмочь, но с которой можно смириться, то боль душевная с чудовищной силой продолжала разъедать всю прошедшую жизнь Ивана, как кислота, впиваясь в мельчайшие клочки его воспоминаний и не оставляя надежд на будущее…

Первая из этих мыслей была о женщине, которая и привела его в этот застенок. Где она сейчас? Быть может, она занимается любовью со своим мужем или заботиться огородными грядками, или готовит обед… А он лежит один, в грязной камере и все затмевающая боль проникает даже в его мысли, делая их тупыми и тяжелыми. К этому ли он стремился? Мог ли подумать, что его восторженная, беззаветная любовь способна закончиться так печально? Когда-то одна её улыбка способна была подвинуть его на великие подвиги и страшные преступления. Не будь этого, Мария сразу бы стала его презирать. Он не мог этого допустить, и продолжал мучить себя. Теперь что-либо менять было уже слишком поздно…

Его беременная жена Татьяна узнала о самоубийстве мужа спустя две недели. Она никогда не испытывала к нему пылкой любви и люто ревновала к той, с кем он мысленно изменял каждую минуту, даже в постели. Из Ивана впрямь мог получиться замечательный муж, если бы он не разрушил собственную жизнь бесплодной, мучительной любовью. Но это было выше его воли и понимания.

Он познакомился с Марией, когда учился в аспирантуре. Эта красивая, легкомысленная и жизнерадостная девушка сразу привлекла его внимание. Она была мила, скромна, её чарующая женская слабость искрящимися лучами пробивалась через все её существо, не лишенное гордости и какой-то затаенной жестокости, которая на первый взгляд казалась тончайшим проявлением ума. Все эти хитросплетения её нервного характера, полнейшая откровенность, с которой она могла открыться первому встречному, наивность, которой она умело пользовалась, – заставляли мужчин сразу же бросаться перед ней на колени и безропотно служить этой царице преисподней. Многие не выдерживали будущих пыток и тогда награждались либо презрением, либо счастьем. Иван был одним из немногих. Он дольше других продолжал служить её ледяной красоте.

Его жена смутно догадывалась о мотивах совершенного Иваном преступления. Они познакомились в деревне, куда Иван приехал погостить к своим дальним родственникам. В тот же день туда приехала и Мария. Она остановилась в его доме. Странная парочка сразу же привлекла внимания местных жителей: мало кто из горожан тогда изъявлял желание пустить корни в этой грязной и мозолистой глуши. Загадочные слухи об их прошлом стали ещё более фантастическими после того, как Мария на восьмой день после приезда расписалась в сельсовете с одним местным парнем. Чтобы не привлекать внимания, она чуть ли не насильно женила Ивана на своей новой подружке, Татьяне, а затем дала согласие на их отъезд в город. Но Мария ошиблась: через несколько дней после переезда Ивана арестовали. Еще через месяц пришло известие о смерти Ивана. Его родители тогда не позволили Татьяне уехать обратно в деревню и приняли на себя заботу о ней и её ребенке.

В деревне же после таинственного исчезновения Марии с супругом, поползли слухи о том, что Иван помогал ей расправиться с виновниками смерти её родителей и попутно каким-то ограблением. Отец Марии, поляк по национальности, умер от голода в трудовом лагере, а мать расстреляли сразу после войны по обвинению в пособничестве нацистам. После смерти Сталина её реабилитировали, но это не спасло Марию от многократных унижений в детском доме. Она поклялась отомстить…

Татьяна же через восемь месяцев разродилась мальчиком, которого назвали Дмитрием, в честь деда. Об отце предпочитали не вспоминать совсем. Мальчик рос на попечении деда с бабкой, тогда как мать устроилась на ткацкую фабрику, и безуспешно пыталась устроить свою личную жизнь:

– Тетя Клава, вы сегодня заберете Димочку из детского садика, а то у меня…

– Милочка, – перебила её Клавдия Ивановна, не желая слушать вещи, к которым её нравственность боялась быть причастной, – разве я отказывалась когда-нибудь забирать своего внука из детского сада? И поверь, я с радостью позабочусь о нем в эти выходные.

– Спасибо, тетя Клава, – разговор на этом окончился.

Клавдия Ивановна оделась по-осеннему, взяла зонтик и отправилась в детский сад. Димочка был единственной отрадой для стариков. Этот хрупкий, добрый и немного глупенький мальчик, с красивым лицом и русыми волосами будто возвращал их в сладостное и трудное время послевоенной молодости. Но на этот раз они могли отдать ему все, что не получил их родной сын. Они не отходили от своего внука. Их жаждущая покоя старость не слишком способствовала его шумным играм; ребенок рос тихим, послушным, аккуратным, но, в то же время, беззаботно счастливым и своевольным, ибо ему разрешалось делать все, и все прощалось. Старики баловали его.

Вот и сейчас Клавдия Ивановна первым делом зашла на минуту в магазин, чтобы купить чего-нибудь “вкусненького к чаю”. Крупный, холодный дождик сбивал с деревьев пожелтевшие листья, которые падали на мокрую землю и в небольшие лужи, источая чарующий и печальный аромат осени. Клавдия Ивановна шла по разбитой асфальтовой дорожке через парк. Ветви то и дело дергали за её зонтик, пытаясь вызвать негодование, но она вовсе не замечала их беспомощного коварства, думая о своем милом внуке, вспоминая свою молодость и войну… Сейчас она была счастлива. Очень счастлива. Может быть потому, что в такую отвратительную погоду, когда собаку жалко выгнать из дома, самое неприметное счастье выглядит особенно ярко; или потому, что скоро увидит своего внука и поведет его рядом с собой обратно через мокрый и грустный парк, что, вернувшись в теплую квартиру, избавится от отсыревшей одежды, поставит раскрытый зонтик сушиться в ванную и заварит крепкий индийский чай. Она была счастлива своей уверенности в завтрашнем дне, своей честной жизни, своей любви к внуку и мужу; она была счастлива этой холодной осени, этим почерневшим от дождя ветвям, дергавшим её зонтик… О, милые ветви! Они напоминали ей о жизни. Если бы всегда жизненные трудности были столь же естественными и малозначительными, какими они выглядели сейчас, в этом парке, отдавшимся во власть разрушительнице осени! Если бы всегда человек мог быть уверенным в своем будущем, как в том, что вслед за осенью снова придет весна, что даже осень не так страшна, и с нею легко можно справиться с помощью ярких резиновых сапог и теплого, непромокаемого плаща. Но человеку всегда было мало той радости, которую способна подарить природа. Клавдия Ивановна вспомнила о своем сыне: он хотел стать великим ученым, он был без ума от естественных наук, он сильно увлекался и, наконец, изменил своему призванию с женщиной, которая погубила его. Клавдия Ивановна винила себя в его смерти. Быть может, если бы она не воспитывала сына настолько пуритански, если бы не готовила его с такой серьёзной суровостью к святости брака и благоговению перед женщиной, если бы с пониманием относилась к его обыкновенному любопытству и легким флиртам, то он бы не погиб. И еще эта аспирантура. Ведь она сама толкнула его на жертвенный алтарь этой лаборанточки; тогда как он хотел сначала поработать. Жил бы сейчас где-нибудь в Дубне, или пусть даже в Новосибирске, воспитывал бы детей и был счастлив. Но, может быть, он, все-таки, был счастлив?.. Клавдия Ивановна даже не хотела об этом думать; она уже шла вдоль забора детского сада и предвкушала Димочкину радость от встречи с бабушкой.

Поднявшись на второй этаж по небольшой мраморной лестнице с невысокими перилами, выкрашенными в голубой цвет, она прошла по уютному вестибюльчику, стены которого были разрисованы цветочками, бабочками и зайчиками, затем – мимо раздевалки с невысокими деревянными шкафчиками, обозначенными на дверках мордочками разных веселых животных. Затем Клавдия Ивановна вошла в просторный зал, где находилась группа её внука. Маленький Дима одним из первых взглянул на открывающуюся дверь и, увидев свою бабушку, радостно вскочил с мягкого ковра, бросив игрушки, побежал ей навстречу. Клавдия Ивановна нежно улыбнулась и прижала внука к своему расстегнутому, но даже изнутри мокрому плащу.

– Здравствуйте, Зинаида Григорьевна, – поприветствовала она подошедшую воспитательницу. – Как Димочка сегодня себя вел?

– В такую погоду они, как мышки, – улыбнулась воспитательница, смотря на маленького Диму, – заняты своими кубиками, машинками и куклами. Все было хорошо.

– Ну и слава богу. Тогда мы пойдем одеваться.

– До свиданья, счастливых вам выходных.

– Спасибо, вам тоже.

– До свиданья, Димочка.

– До свиданья, Зинаида Григорьевна, – ответил Дима и побежал в вестибюль к своему шкафчику.

– Ба, ты мне купила что-нибудь вкусненькое, – мило улыбаясь, спросил Дмитрий, натягивая на ноги резиновые сапоги.

– Купила, но сейчас не покажу. Сначала поешь кашу с котлетами, а потом и вкусненькое.

– Ба, а мама не смогла сегодня прийти?

– Не смогла.

– А мы поедем завтра на дачу?

– В такой дождь там только на лодке плавать.

– Мы будем на лодке плавать? – изумился Дмитрий.

– Нет, на дачу мы не поедем, но, может быть, съездим к нашей тете Дусе, – произнесла бабушка, застегивая на курточке Дмитрия последнюю пуговку.

– Да?!

– Да, если дедушка разрешит.

– Разрешит, разрешит, он у нас добрый.

Клавдию Ивановну бесконечно радовала бесхитростная болтовня её маленького внука, она как бы сама уносилась в простой и незамысловатый мир, лишенный проблем и великих переживаний. Сейчас они возвращались домой по лужам, и Димочка рассказывал бабушке, как он сегодня играл с ребятами, что произошло в детском саду, и что он сегодня видел на улице. Клавдия Ивановна обожала своего внука. Придя домой, она переодела его в сухую одежду и посадила за обеденный стол. Стол был маленький, в крохотной кухоньке, и Дмитрий всегда там кушал только с бабушкой, без деда. Кухня источала восхитительные ароматы, которые никогда нельзя было встретить у матери. Дмитрий любил эту маленькую кухню и эти запахи; он с удовольствием кушал мясную котлету с гречневой кашей, но глаза его были в плену шоколадных конфет, которые стояли на расстоянии вытянутой руки в стеклянной конфетнице. Вскоре очередь дошла и до них.

Поужинав, Димочка принялся помогать бабушке штопать белье. Он расположился в небольшом домике, который образовался между дверцами швейной машинки и этажеркой и стал собирать там железную дорогу и катать по ней паровозики. Это занятие поглотило его целиком. Он вообще мог часами что-нибудь конструировать, не обращая ни на кого внимания; оживлять собственные города, создавать истории людей, повелевать их судьбами. Даже приход деда с работы не смог отвлечь его от игры под крышкой швейной машинки.

– А где же внук? – дед, не раздеваясь, боком заглянул в комнату.

Клавдия Ивановна улыбнулась и взглядом указала вниз, как бы упрашивая мужа, чтобы он не отвлекал маленького чертенка. Дед быстро все понял и пошел вешать свой плащ рядом с курточкой Дмитрия.

– На кухне гречневая каша с котлетами – сказала Клавдия Ивановна, не отрываясь от шитья. – Как сегодня прошел день?

– Нормально. Промок только. Владимир машину свою разбил.

– Да?!

– Угу…

– Сегодня Евдокия звонила: Завтра у её дочери день рождения, нас к себе приглашала.

– Съездим, – деловито ответил муж, снимая сапоги. – Только посмотри расписание электричек часов с двенадцати: я еще за набором хочу успеть сходить.

Следующий день начался, как обычно, рано. Дмитрий еще ворочался в постели, а бабушка уже занималась готовкой завтрака; тогда как дед пошел занимать очередь в магазине для получения продуктового ветеранского набора. Как приятно было видеть за полураскрытой дверью любимое лицо, сосредоточено и размеренно нарезающее и помешивающие что-то очень вкусное на кухонном столе! Наконец ароматы, доносящиеся с кухни, заставили Дмитрия расстаться со своей теплой и нежной постелью, вспорхнуть из-под одеяла (так как в комнате было холодно, ибо отопление еще не включали) и быстро одеться. Затем он, шлепая тапочками по чистому паркету, пожелал бабушке доброго утра, взглянув одним глазком на яства, которые она расставила на столе, и отправился в ванну, – умываться и чистить зубы.

После вкусного завтрака, что был скрашен баночкой шпрот из ветеранского набора, все поехали к тете Дусе. Она жила за городом. Дмитрий любил маленькие путешествия на электричке, любил смотреть в окно на мелькающие пейзажи, на людей. Но больше всего он любил гостить у тети Дуси. Она жила в красивом доме, белом, посреди соснового леса, где было много маленьких извилистых дорожек, много солнца, и где Дмитрию всегда доставалось много вкусного. Летом они с бабушкой часто гуляли в лесу, собирали грибы и чернику; порой они удалялись глубоко в лес, туда, где сосны сменялись осинами и елями, где все кругом темнело, а небольшая тропинка, усыпанная иголками, шишками и выступающими корнями деревьев, почти терялась среди страшной чащи. Но вот, постепенно густые темно-зеленные ветви редели, черные поляны непроходимого колючего ельника оставались позади и, как во всякой сказке, лес расступался, открывая взору восхитительную поляну, уставленную маленькими садовыми домиками и опорами великанами линий электропередачи. Тогда Дмитрий еще не понимал, что такое садовое товарищество: его дачей был огромный деревенский дом с усадьбой в сорок соток, и маленькие домики, стоявшие на поляне посреди ужасного леса представлялись ему ничем иным, как обиталищем волшебных гномов.

Иногда они с бабушкой уходили в другую сторону, по длинной асфальтовой дороге, мимо пионерского лагеря, где на большой поляне в изобилии росли кусты черной смородины; но туда Дмитрий ходить не любил, ибо приходилось собирать ягоды под палящим солнцем и отбиваться от мух. Уж куда интересней было остановиться на полпути и заглянуть в гости к бабушкиным знакомым, лазить там по ухоженным клубничным грядкам, кормить клевером кроликов и поливать из шланга. А лучше всего совсем не уходить далеко от тетиного дома, зайти в близлежащий магазин и купить там необыкновенно вкусную халву, которая продавалась только там и нигде больше. Можно еще, конечно, поиграть с соседской девочкой, дедушка у которой летчик-полковник, но порой она бывала такая вредная, что играть с ней вовсе не хотелось.

Так думал Дмитрий, когда они вошли в подъезд невысокого кирпичного дома, где жила тетя Дуся, и вызвали лифт. Поднявшись на шестой этаж, они прошли по длинному коридору, в конце которого была общая лоджия, где соседи обычно сушили белье. Рядом с лоджией была тетина квартира. Димочку встретили тепло, но это не помешало оставить его играть вместе с еще одним мальчиком и дочкой полковника в тетиной комнате, ибо взрослые уединились на кухне, а виновница торжества с друзьями закрылась в своей комнате, из которой раздавались ритмичные звуки музыки. Между тем на кухне общество тоже скоро разделилось: женщины продолжали что-то стряпать к праздничному ужину и “перемывать косточки” своим знакомым, а мужчины удобно устроились на свежем воздухе за балконной дверью и, покуривая, азартно возмущались империалистической агрессии против дружественной нам Кубы.

– Да что ты говоришь? – изумлялась Клавдия Ивановна, разрезая на деревянной доске овощи для салата.

– Представляешь?! А теперь его мать заявила, что я должна ей тридцать рублей за конфеты, шампанское, цветы и все остальное, что она купила, когда приходила свататься!

– Ну надо же показать, как её оскорбили, – закивала головой Димина бабушка. – И что теперь?

– Ничего. Красавица моя объяснила своему неудавшемуся жениху, что пыталась выйти за него с отчаяния, а он так её любит, что все простил. Сейчас сидит в её комнате с друзьями, как будто ничего не произошло.

– Надеется?

– Не знаю.

– А этот Миша, он придет?

– Уже приходил до тебя: посверкал глазами, отдал подарок и на утек.

– Он еще подарок принес? – с показным удивлением промолвила Клавдия Ивановна.

– С его то деньгами это сделать проще всего.

– А этот мальчик, за которого твоя чуть не вышла: он еще не работает?

– Учится. В каком-то медицинском.

– А у твоей как дела: вижу Диму опять на выходные тебе отдала?

– Все по-старому. Не хочет никого слушать, а потом приходит плакаться к “мамочке”. Уж сколько я ей говорила, что её мужику только одно нужно, а все без толку. Вот если бы Ванечка мой был жив… – Клавдия Ивановна замолчала.

Старые подружки слишком хорошо знали друг друга, чтобы не уважать воцарившееся после этих слов молчание. Но вот балконная дверь отворилась и на кухню высыпали разгоряченные политическими баталиями мужчины. Их замерзшие уши и блестящие воодушевлением глаза мгновенно развеяли грусть Клавдии Ивановны, но полностью позабыть обо всем заставил Димочка, который кричал, как резаный поросенок из комнаты тети Дуси.

Оказывается, ребята подрались из-за кубиков, которые Димен приятель не хотел отдавать дочке полковника. Проявленная отпрыском Клавдии Ивановны рыцарская самоотверженность обернулась для него кровоточащим носом и одобрением всего мужского населения квартиры. Хотя от бабушки Диме все-таки досталось.

После праздничного ужина виновница торжества отправилась гулять со своими подругами, а взрослые, за игрой в карты, принялись вспоминать о своей молодости, о войне и первых послевоенных годах. Это было воистину героическое время. Димочка с удовольствие слушал их диковинные рассказы. Он с трудом представлял жизнь с постоянной угрозой смерти, жизнь, где к врагам относились нежнее, чем к себе, где убить незнакомого человека, или спасти его от неминуемой смерти было таким же обыденным делом, как радоваться пустой картошке после лебеды и сыроежек. Он восторгался дедовым описаниям боев и ночных переправ, сладкому отдыху в еловых лесах и в разбитых, сожженных городах. Он удивлялся бабушкиным рассказам о “мирной” жизни, когда они делили стол и кров с немцами на оккупированной территории, причем добряки-пехотинцы запросто помогали оставшимся без мужчин женщинам по хозяйству. Это было трудно представить Дмитрию, выросшему среди городского комфорта и спокойной предсказуемой жизни. Его приятная лень, которой он часто придавался, на фоне этих рассказов казалась эфемерной иллюзией, и, наоборот, воспоминания стариков дышали такой горячей жизнеутверждающей силой, что порой становилось обидно, будто его лишили настóящей жизни. И, хотя он слышал постоянно ото всех взрослых: “Не дай Бог тебе столкнуться с войной”, – это действовало скорее интригующе, чем пугающе.

Не имея возможность увидеть опасность войны воочию, он моделировал её в своих играх. Он часто приходил в выходные на работу к деду, который служил начальником охраны строительного управления, и бродил по огромной территории, превратившейся в фантастическую пустыню с грудами стройматериалов, с чистым лабиринтов коридоров административных зданий и, главное, с непонятно зачем вырытым карьером, заполненным железобетонными плитами, галькой, гигантскими трубами и прочим строительным мусором. На дне этого исполинского карьера со временем образовалось озеро, в котором Дмитрий обожал топить камушками отработавшие лампы дневного света, что лежали там же в деревянных ящиках. Они, как всплывшие подводные лодки, от меткого попадания с шумом переламывались на двое, выпуская белое облачко, а затем обреченно тонули, или оставались плавать в вертикальном положении разбитым горлышком вверх. Укоры деда лишь подогревали азарт и всякую свободную минутку Дмитрий бежал к своему любимому озеру.

Летом он часто лежал на белых плитах и смотрел на облака, проплывающие над ржавыми трубами. Он царствовал в этом королевстве, в этом чудовищном лабиринте, где в одном из самых темных и недоступных уголков наверняка прятался ужасный Минотавр. Он жил только сегодняшним днем, заботился сиюминутными желаниями, видел будущее бесконечным и радостным, и представить себе не мог, что все может когда-нибудь измениться.

Но это произошло. С внезапной, трагической смертью Клавдии Ивановны кончилось и его беспечное детство. Для восьмилетнего мальчика это стало одним из самых тяжелых потрясений в жизни. Дмитрий остался один. Отныне ни мать, которая ненавидела сына за то, что его отец “испортил ей жизнь”, ни дед, который никогда не занимался воспитанием внука, полагаясь прежде на жену, а с её кончиной – на школу, не могли заменить добродушно восторженному мальчику бабушкиной нежности и любви.

За какие-то полгода характер Дмитрия изменился до неузнаваемости. Раньше открытый и жизнерадостный ребенок стал боязливым и замкнутым. Живое человеческое общение заменили книги: он словно растворился в домашней библиотеке, собранной его отцом. Он с изумлением “проглатывал” все, что стояло на книжных полках: Гомер и Жорж Санд, Ариосто и Шекспир, Пушкин и Жуль Верн стали для него живыми наставниками и друзьями.

Раскрываясь всей душей перед воображаемым миром Дмитрий становился все более закрытым для мира реального. Он рос, как одичавшая трава, посреди засеянного поля, – свободная, уверенная в себе, но, в то же время, никому не нужная, чужая.

Он был любимчиком учителей и непостижимо привлекательным предметом тайных грез одноклассниц. Но его застенчивая боязливость не позволяла даже подумать об этом. Он всегда относился к женщинам с трепетным восторгом и боготворящей нежностью, не допуская и мысли, что от этих ангельских созданий можно что-то получать или хотя бы просить об этом. Они были существами из иного мира, от которых следовало держаться почтительно-отстранено.

Конечно, можно сказать, что виною его чрезмерного романтизма стали книги, однако искать в них друга его заставило одиночество. Ему приходилось самому доискиваться до вещей, которые любой взрослый назидательно передавал своему ребенку в качестве безусловного факта, типа поведения. Ему приходилось экспериментировать, ошибаться, сомневаться во всем, подолгу блуждать в неизвестных лабиринтах, падать и вновь вставать на ноги, разрушать собственные догмы, оценивать, судить, чувствовать. Все это отбирало слишком много сил и времени. Он начинал отставать. Заметно сильно, но это не беспокоило его мать, которая, после почти одновременной смерти родителей Ивана, интересовалась сыном столь же мало, как и прежде. Единственным счастливым временем для Дмитрия становилось время летних каникул, когда он уезжал в деревню к дальним родственникам, и там, на лоне искрящейся солнцем зелени, осторожно позволял себе открытую дружбу и тихую, затаенную нежность. Он боязливо притрагивался к дивному чувству, которому суждено станет исцелить его обнищавшую душу и снять с плеч непомерный груз одиночества. Он вновь учился любви.

Новелла 2

Пошли ж нам, Гименей, судьбу иную,

Чем та, что мы оплакивали тут.

“Много шума из ничего”.

Нестор был в ярости. Его девятилетняя дочурка со страхом смотрела на беспокойные расхаживания отца по маленькой комнате и уже представляла, чем это может окончиться для матери. Ссоры в их семье больше года не были редкостью. По началу Нестор только догадывался об измене жены, но последнее время её поведение стало вызывающим, она не стыдилась пропадать у любовника целыми ночами. Нестор чувствовал себя использованным. Он посвятил её счастью столько тяжелых лет, столько лишений и скитаний вынес ради неё, спас от позора и мучительной смерти, а она лишь злобно посмеялась и сказала, что никогда не испытывала любви.

Словно вырвавшись из объятий уродливой ведьмы, колдовством заманившей богатыря в свое лоно, Нестор с брезгливостью и отвращением осознал, с кем жил эти годы. Он видел это и раньше, замечал в каждой мелочи её истинное существо, полное ненависти и бессмысленной жестокости. Она как маленький озлобившийся ребенок била людей в самые больные места, с поразительной прозорливостью различала их слабости, заветные тайны, беспечно оглашала их, играла ими, разжигая раздоры и пожарища в которых со стыда гибли многие неосторожно доверившиеся ей. Она наслаждалась этим. Сколько раз Нестору приходилось выслушивать неприятные отзывы о жене, сколько раз подвергался он яростным нападкам людей, чью жизнь и семьи она разрушала. И если еще пять лет назад она осознавала свои поступки, осуществляла их с удивительной расчетливостью, играла судьбами людей с коварством и аккуратностью опытной интриганки, никогда не злоупотреблявшей своим даром и не переходящей границ, то сейчас, словно свихнувшись от скуки в глухой, богом забытой деревне, она получала удовольствие в самоунижении; и чем откровенней была её подлость, чем больше негодования поднималось в сердцах сторожил, тем радостней она себя чувствовала. Становилось очевидно, что к нравственному помешательству примешивалось помешательство душевное, и чем дальше, тем безнадежней выглядела ситуация.