- -
- 100%
- +
– Полагаю, хотя сказанное – лишь домыслы, тогда еще не было создано фальшивого и злого зова, безотказно действующего на вас. Говорящих сюда заманили, чем-то отравив или заразив деревню. Жители позвали и им пришли на помощь… Потом селение уничтожили, знать бы почему. Впрочем, своих соплеменников я давно не понимаю, а это – их рук дело, без сомнения. Можешь попробовать понять, снави здесь лечили?
– Не могу, – виновато покачал головой Ками. – Слишком много смертей. Почему уверен, что твоим родичам понадобились именно одаренные?
– Потому что ночью именно вас и звали. Это как раз очевидно. Идем, здесь уже ничем никому не помочь. Но я впишу деревню в счет. И я найду того, кто этот счет оплатит.
Ками согласно кивнул. Впервые ему не показалась дикой и неправильной мысль о неизбежном пролитии крови. И о мести. Хотя как можно мстить тем, кто убивает так хладнокровно? Они – нечто вроде мора или урагана, от таких надо лечить мир. Обычная его работа.
В сумерках долина осталась позади, и с гребня окружающих ее скал открылся вид на широкий длинный каньон, прорезающий горы в направлении с запада на восток, к океану. По его дну змеилась некрупная речушка, на ее зеленых берегах росли низкие изломанные деревья и невысокие кусты. В нескольких верстах от ближнего склона начинались шатры и пологи временного лагеря – огромного, на две-три тысячи человек, окруженного стадами скота, изрядно вытоптавшего зелень. У окраинных шатров было заметно бурное и организованное движение.
В центре лагеря, наоборот, оказалось безлюдно. Здесь разместилось странное и непривычное глазу Ками сооружение – подобный гигантской белесой и пухлой шляпке гриба шатер, матово, неярко лучащийся в ранних отсветах скорого заката. Айри вид не удивил. Тоэль лишь тяжело кивнул, соглашаясь с ожидаемым.
– Временное жилье моего народа, своеобразный навес, – пояснил он. – Точнее – шатер, он же наверняка каркасный. Внутри… скажем так, двор, склады, комнаты для отдыха и проведения работ, помещение для летающих… пусть зовутся лодками, что ли, раз невелики. У вас пока нет слов для такого средства передвижения. Ты отсюда снавей не ощущаешь?
– Нет. А вот люди в лагере воспринимаются очень странно. Словно они нетрезвы. Слишком много радости, гнева, восторга, исступления и нет простых повседневных мыслей и мягких тонов в настроении. В сознании читается прямо-таки горячечный бред. Возможно, ночью я был на них похож. И еще. Полагаю, в подобном состоянии долго находиться опасно, они буквально выгорят за несколько месяцев, а то и недель. Не понимаю, что они тут делают, такая толпа?
– Их собрали, чтобы помешать подобным тебе пройти к центру лагеря незаметно или пробиться с оружием, если вы сможете понять угрозу и объединиться. Видимо, мои сородичи понимают, что снавей немного. И что бессмысленное убийство – не ваш путь. Губить людей только за то, что они обмануты и пьяны, вы не сможете. Между тем, их очень много и они критически опасны в нынешнем состоянии.
– А если усыпить? Не с помощью слишком приметного дара, совсем по-простому. У меня есть нужные травки и вытяжки. Не могут же они не есть и не пить.
– Не могут. Смотри-ка, значительная часть лагеря снимается. Не хочу оказаться слишком уж догадливым, но полагаю, они пойдут к берегу и станут искать нашего «Лебедя». Если женщины пропали, Риэл высадится и начнет их пытаться обнаружить. Плохо.
– И меня отправлять назад нельзя, я ночью опять за себя не возьмусь отвечать, – вздохнул Ками. – Князь человек неглупый, будем рассчитывать на лучшее. Корабль в море горцам не по зубам. А своих родичей ты, надеюсь, найдешь чем занять. Я их почти не ощущаю, но уверенно могу сказать – их немного. Полагаю, три-пять.
– Уже что-то. Я схожу гляну, что у них с охраной. Не спорь, мой опыт больше, и я здоров. Ты пока выбери место поближе и поудобнее, устрой времянку, чтобы отдыхать и, если придется, ночевать в тепле и сухости: того и гляди, дождь начнется. И приглядывай: как суета уляжется – мы узнаем, сколько горцев остается в лагере.
Ками согласно кивнул, принял оба мешка и указал на холм, где собирался пробовать строить логово. Айри запомнил, на ощупь проверил еще раз снаряжение и попросил снотворное для горцев. Вдруг да пригодится?
Пятью минутами позже, хмурясь от сложной информации по расчету дозировки, полученной вместе с мешочками и склянками от не желающего нечаянно навредить людям Ками, он спускался к реке. Люди лагеря, и правда – странные. Первый дозор он ощутил раньше, чем рассмотрел, хотя не мог похвалиться чуткостью снави в опознании живых на дальнем расстоянии. Аккуратно обошел, подкрался с тыла и пристроился рассмотреть жителей иного берега океана.
Люди оказались невысоки, смуглы и темноволосы. Издали они сильно напоминали сложением и лицом Ками – сухие, легкие, гибкие. Вблизи чуть отличались разрезом глаз, более длинным и узким, тоном кожи, более золотистым, даже желтоватым. Пожалуй, еще формой носа – чуть плоского и широковатого. Говор их был несколько криклив, в нем преобладали высокие ноты. Хотя кто знает – может, это следствие их состояния? Вблизи особенно отчетливо была приметна их болезненно-нервная болтливость, чрезмерная суетливость. Руки их непрестанно перебирали стебли травы, то и дело без необходимости оправляли одежду, трогали без конца рукояти кинжалов. Видимо, пьяное состояние диктует свои правила поведения, и они сильнее воинской выучки. Сами дозорные полагали, что сидят тихо и незаметны с двух шагов. Это айри тоже осознал вполне отчетливо.
Второй замеченный Тоэлем дозор был неотличим от первого – пьян, шумен, и тоже пять воинов – двое приглядывают за местностью, трое отдыхают.
Третий оказался еще беспечнее: он ведь внутренний, откуда здесь могут появиться враги?
Следующий дозор оказался иного типа: группа из семи всадников на низкорослых горских лошадках с непривычно мощными задними ногами и приподнятым выше холки крупом. Тоэль мельком подумал, как меняют представление о правильном сложении лошади условия жизни. Высокий круп – это вечно перегруженные передние ноги, слабая выносливость и далеко не лучшая резвость. Но именно благодаря ему лошади обладают хорошей прыгучестью и способностью к работе в горах, на неровных тропах, особенно при подъеме с грузом на холмы. Еще айри подумал, как приятно, что пока нет собак с их нюхом и зрением. И запоздало вздрогнул: а вдруг у них не собаки, которых он высматривает по привычке, а, положим, свиньи или хорьки? Вроде бы таких не видно… Но расслабляться не стоит. Пьяное сознание караульных и его самого, как выяснилось, настроило на избыточную самоуверенность.
Помощники караульных оказались похожи на хорьков или даже – крупных белок.
Он рассмотрел их чуть позже, в пятом или шестом дозоре. Гибкие, пушистые, относительно некрупные и длиннотелые, на коротких лапках, пышнохвостые. С отменным нюхом и зоркими глазками на крысиной мордочке. Его присутствие «хорьки» заподозрили довольно быстро, но – без пользы для дела. Верещания, треска, щелчков и писка своих друзей, прирученных еще до прихода сюда, в сознательной жизни, люди слушать не желали. Пьяная бодрость требовала глядеть поверх голов и реагировать лишь на очень, ну о-о-чень явную и серьезную угрозу. А где, скажите на милость, сотня страшных великанов и морское чудище в придачу? Нет их! Вот и не нойте, паникеры!
Хорьков жестоко драли за хвосты, били по мордочкам и трясли за лапы, принуждая к молчанию. Самого крупного и бдительного зверька владелец ткнул в спину ножом, не сумев заставив молчать иными способами. Брезгливо сбросил с седла скулящего малыша, скрученного болью в петлю. И ускакал прочь, не обернувшись на отчаянные визги верного до конца любимца, так и не укусившего руку, кормившую его прежде. В лагере горцы забыли о прежней дружбе. Новая полнила их радостью и сознанием силы.
Когда дозор скрылся, Тоэль подобрал пушистого караульщика, дрожащего, перепачканного кровью, жалобно и обиженно всхлипывающего. Уже обреченного – ведь широкий нож разорвал верткое тело почти надвое, перебив позвоночник.
– Ничего, Крыс, – утешил его Тоэль почти беззвучно. – Ками тебя соберет, вот увидишь. Он умеет. А пока я тебя устрою здесь, лежи тихо. Ты умница, ты уж дыши, постарайся. Дождись меня, я быстро.
Крыс покорно затих и слушал, повернув ухо и стараясь приподнять мордочку, чтобы рассмотреть и обнюхать нового знакомого. Тоэль устроился в овражке, перевязал малыша, как смог. Уложил тельце в подобие лубка, наскоро собранного из куска коры, стянул края раны. Еще раз успокоил себя: Ками кроху наверняка вылечит. Пока можно лишь надеяться на его живучесть, опустить на траву и погладить, снова успокаивая и обещая не бросать в беде. Коричневый бисер глаз закрыли золотистые бархатные веки. Малыш любил ласку и привык к ней, ведь прежде хозяин никогда не обижал своего друга. И теперь умирать стало вдвойне обидно: чужой человек, наверняка враг, перевязал нанесенную хозяином рану и пожалел. Двигаться не было сил, и зверек остался лежать там, куда устроили добрые руки.
Тоэль приметил место. На обратном пути надо забрать раненного.
За непродолжительное время, пока он обходил дозоры и возился с Крысом, лагерь изменился до неузнаваемости. По крайней мере, три четверти людей свернули свои пологи и теперь строились в небольшие походные отряды по два-три десятка. Такими группами они уходили на восток. Тоэль разобрал: до трети каждого отряда составляли носильщики без оружия, более мелкие по сложению и с относительно светлой кожей. Их пинали и грубо подгоняли. Слуги? Пленные? Так или иначе, пьяны не менее, чем остальные, и попыток бежать не предпринимают. А еще странно и достойно внимания то, что в лагере почти нет женщин и совсем нет детей и стариков. Мужчины в большинстве молоды, крепко и ладно сложены, привычны к оружию. Примечательны их плотные шерстяные плащи, окрашенные в разные цвета и отделанные в разных стилях. Признак племени? Вывод напрашивается сам: здесь собрались воины нескольких вождей. Что же, пришли они сознательно и по доброй воле? Ох, слишком трудно все понять за несколько часов.
Вдоль русла реки поле оголилось, на месте пологов и шатров темнели проплешины вытоптанной земли. Тоэль поморщился. Как живут? Осень, сырость, горы – того и гляди, снег сорвется. А они спят на голой земле в холоде. Привычные? Скорее, пришли давно, еще по теплу. Вон и одеты кое-как. Перемрут они здесь через несколько недель, а божки и не поморщатся…
Все пологи оказались собраны в объемные вьюки, занявшие место на спинах носильщиков. И те начали свое перемещение к побережью. Число оставшихся в лагере Тоэль оценил в три сотни. Пока он приглядывался и считал, отряды перебрались за реку, окончательно освобождая путь почти до центра лагеря. Он улыбнулся вполне радостно, замечая, наконец, одну из намеченных целей разведки и принимаясь ее изучать. Кухня! Три огромных котла с пищей для оставшихся возле «гриба» – жилища айри. Варево кипит непрерывно. Люди подходят один за одним, им безразлично выдают одинаковые и явно очень небольшие порции. Молча и не глядя плюхают половником в чашки, взятые из горки посуды. Голодные торопливо и жадно жрут, выхватывая куски руками и обжигаясь. Ставят посуду в стопку, и в те же плошки, не мытые неизвестно как давно, жирные и заросшие грязью, снова плещут варево, и руки новых голодных тянутся к кипятку. Люди грязные, тощие, со спутанными неопрятными волосами и синюшно-бледные. Ушедшие на восток выглядели куда лучше. Эти, скорее всего, здесь давно, и близки к тому, чтобы «выгореть», как и предупреждал Ками. По мнению Тоэля, некоторые не дошли бы живыми до берега. Они дышали через силу, не закрывая рта, кашляли надсадно и горбились, обхватывали себя руками, стараясь унять озноб. Их стертые в кровь ноги много раз промокали и покрылись нарывами и язвами, руки непрестанно дрожали. Жалкое и страшное зрелище.
Тоэль вжался в землю. Вот и сородич. Совсем молоденький, лет сто, как без крыльев – отметил опытным глазом разведчик. Бога из себя строит, недоносок. И ему действительно поклоняются! Голодные и сытые вперемежку, побросав плошки, на коленях ползли к чужаку, пытаясь целовать ноги. Выкрикивали невнятное слово, катящееся одним вздохом над толпой: нечто вроде «уго-йхо».
Молоденький айри подошел к одному из котлов, уже почти пустому. Знаком приказал вылить на землю остатки варева, с насмешкой проследил, как голодные дерутся и лижут вытоптанный грунт, через силу глотают смешанную с остатками пищи пыль. Котел не стали мыть, торопливо наполнили заново. Айри высыпал в холодную еще речную воду содержимое небольшого мешочка и пошел прочь, к своему жилью в центре лагеря. Ему снова кланялись, кое-кто бился в истерике восторга.
Тоэль скривился и пожал плечами. Вполне нормально для айри счесть себя высшими и использовать прочих, как скот. Живут, и ладно. Сдохнут от холода и недоедания – им найдется замена. Очевидно: не этими людьми здесь занимаются, не ради них установлен временный лагерь.
Они пришли сами. Некто – вожди, правители, князья, – прислали своих людей, и не просто так. С посольством, дарами или в обучение. Хотя спустившемуся на землю божеству можно отдать лучших воинов и по его требованию, дабы спасти прочих. Судя по деревне за скалами, гнев свой и силу боги уже проявили, наказав непокорных. Насилие – более простое и эффективное средство контроля, чем разумная договоренность и доброта, особенно для толпы. Ему ли не знать! Скольких он лечил и спасал, а помнят и уважают лишь наказание. Кэбира помнят, о нем слагают песни и легенды. Его восхваляют: ужасного, непобедимого, жестокого, вызывающего трепет – и восторг. Когда-то он не мог простить людям того, как легко они воспевают зло, возводят на пьедестал коварство и уважают кровожадную мстительность. Теперь успокоился. Слабым надо уметь прощать их слабость. А для дружбы выбирать сильных. Не мышцами, а духом. Вряд ли маленькая Миратэйя, Риэл или Джами станут поклоняться местным жестоким божкам. Даже безумие поддавшегося зову одаренного длилось не более нескольких часов. И, находясь в его власти, Ками не взял в руки меча, отведя непокорную руку и подсунув ей вместо оружия камень, куда более безопасный. А потом и вовсе выбросил меч и ножи, явно борясь с одолевающей его чужой волей.
Но здесь собрались пустоглазые. Готовые поклоняться грубой силе, обработанные давно и полностью. Хотели контролировать долину глазами своих марионеток? И сделали их зрение бесполезным. Смешно, хоть и сквозь слезы! В наползающих сумерках Тоэль решительно вздохнул, поднялся, одернул куртку и нагло пошел к котлам.
Пусть все смотрят. Он – айри.
Пусть ползают и поклоняются, очень кстати. Высших не спрашивают, почему они оказались тут и что собираются делать.
«Уго-йхо», – послушно вздохнули люди. Склонились, усердно приникли к вытоптанной земле, потянулись дрожащими руками к одежде, чтобы прикоснуться к его могуществу хоть кончиками пальцев. Благодарно закивали, скаля больные десны, у многих – беззубые. Торопливо наклонили котлы для удобства «уго-йхо» и принялись торопливо помешивать варево, куда он решительно высыпал сонные травки и вылил вытяжки, не напрягая память и мозг расчетом дозировки. Как ее считать, не зная режима питания, размера порции и числа людей в лагере? Хуже горцам не станет, они уже и без того на грани гибели, и многие перешли черту, за которой обратная дорога в жизнь слишком длинна для идущего.
Тоэль уверенно развернулся и зашагал прочь, в серую влажную тьму речной поймы. Ему не препятствовали и не смели идти следом. За божками не подглядывают.
Пушистый крысеныш еще дышал. Тоэль подобрал его, укутал в куртку и заспешил к Ками, опознавая сознание снави довольно близко. Говорящий явно решил устроиться не на облюбованном ранее дальнем холме, а у ближней группы деревьев, правильно оценив убыль людей в лагере. Ками всплеснул руками, увидев раненного, и кивнул – можно вылечить. Не заметят, расход сил очень небольшой. Пока он работал, Тоэль коротко изложил свои наблюдения.
– С дозировкой ты явно перестарался, им не очнуться и завтра к обеду после такого, а при полном истощении, боюсь, кое-кто вообще не выйдет из сна. Заснут самое большее через полчаса от приема пищи, – недовольно сообщил Ками, почесывая нос счастливого малыша, свистящего что-то приветственное и ободряющее: пусть хозяин не расстраивается! – Но это пока не худшая из проблем. Что дальше?
– Темно уже. Можешь нахально занимать крайний шатер. Этот Крыс очень хорош в охране, учись его слушать. Я попробую посетить родню. Не хочу еще раз получить по голове к полуночи, знаешь ли. И за наших женщин переживаю.
– Будь осторожен. Их пьяное сознание подначивает на глупости. Да, учти, я решительно против того, чтобы такую милую мордочку звали Крысом! Лой’ти – «пушистый малыш». Хорошее имя?
– Хорошее. Я буду осторожен, и ты – тоже. Сам не вполне трезв, раз на имя Крыса обижаешься. Жди. Если до полуночи…
– Не переживай. Лой меня укусит, и я буду колодой лежать полчаса. Он, к слову, ядовит. Вернее, способен парализовать жертву, так что будь повежливее с его именем.
– Оба вы ядовиты, – ворчливо отмахнулся Тоэль, критически изучая куртку, перепачканную кровью Крыса. – Пойду.
Он вернулся в лагерь уже глухой ночью, безлунной и хмурой, как и положено поздней осенью. Люди спали. Кое-кто нервно и неглубоко дремал после обхода, а прочие уже приняли свою порцию вечерней еды и успокоились на сутки.
Матовый «гриб» жилья айри приближался и рос. После визита в лагерь он казался больше похожим на вздувшийся нарыв, требующий скорейшего вскрытия.
Такие поверхности выдували и гнули из особого полимера. Легкие, прочные, возводимые за пару часов, непроницаемые для звука, сберегающие тепло, почти не поддающиеся разрушению примитивным оружием людей. И запертые на стандартный «замок сознания». Знаешь код – и пройдешь без проблем, чуть коснувшись контактного прямоугольника. Тоэль не знал. Но упорно шел к раздвижной двери и наивно верил, что ему обязательно повезет. Последнее время случайности стали так ловко подбираться в цепочки везения! Надо лишь не упускать своего шанса и не отступать.
У прямоугольника двери на коленях стояли несколько местных. Покорно, устало и неподвижно. Ждали? Тоэль замедлил шаг, а потом и остановился в непроглядной тени последнего полога.
Дальше – кольцо холодного голубого света, происходящего из другого мира. Там, в кольце, – его прошлое, где живут замечательные и умные технологии, а айри… они только перемещаются в пространстве с холодными и пустыми глазами. В горах его сородичи в полном и истинном смысле слова не живут, лишь существуют. Сам он едва не замерз там от бездушия окружающих. Главный стержень их мира – сухой иерархичный порядок. Старейшие управляют общиной, ученые развивают то, что сочтено перспективным, младшие подчиняются и не задают вопросов.
Он задавал.
Сперва ему объясняли, потом били, наказывали, выгоняли. И в конце концов обреченно смирились, спасибо учителю. Впрочем, он тогда уже умел драться и был признан имеющим редкое право на странности – все же гений, заслуживший право именоваться тремя уникальными в своем сочетании слогами А-эр-то: «универсальный – гений теории – воплощающий идеи в практику».
Позже дозволили и брать учеников, такое не часто допускают для айри, не входящих в число старейших. Но он – основоположник всех трех различных принципов полета, известных айри. Простейшего, для малых высот до восьми-десяти верст. Тьфу ты, привык – километров, само собой! Того самого, что поднимает в небо летающие лодки, подобные каплям. Низкоорбитального, сугубо вспомогательного, без сожаления сданного в доработку и практическое воплощение иным мастерам.
Ему и без прочих забот едва хватало сил и времени на продвижение и развитие третьего и любимого, – рассчитанного на дальний космос.
Пять сотен лет работы! Это было замечательно, пока жил в горах учитель. Но со временем все хорошее иссякло. Он думал тогда, наивный, что железными крыльями вернет себе полет. Напрасно. Звонкая радость дракона умерла, застыла камнем, как и его прежнее тело. Настоящий полет – в душе! Деяна увидела это с первого взгляда, а он, «гений», истратил на понимание простой истины семь сотен лет без малого. Триста лет назад стало совсем плохо. Его старый добрый учитель, главный свет для Аэрто в мире айри, ушел неизвестно куда. Друзья – да полно, бывают ли у айри друзья? – они оказались лишь шпионами старейших. Кроме двоих– Хиннра и Юнтара. Но Хиннр в последние годы жизни в горах слишком редко спускался с орбиты, он безмерно обожал свой корабль. А второй друг – тот и вовсе предатель! Ушел, можно сказать, вспоминая бриг Риэла, в боцманы к единственному звездному капитану народа айри. Уже полторы сотни лет Тоэлю остается лишь смотреть в небо звездными ночами, надеясь приметить огни их корабля. Характерные и яркие – два золотистых и мигающий пульсом лунно-белый. Сегодня смотреть некогда, да и небо с его звездами и золотой луной далеко, за многими ярусами холодных туч.
Внизу, в лагере – лишь бездушный синий свет прошлого перед ангаром.
Дверь скользнула вбок, выпуская знакомого уже недоросля-айри. Снова он задержался, с ухмылкой явного удовольствия принимая поклонение. Наверняка, ученик, сам перед старейшим спину гнет. А здесь – вот радость для ничтожества – ему целуют ноги. И снова к котлам? Нет. Замер на кромке светлого поля. Ждет.
Минуту спустя подъехали конники. Отчитались перед божком на незнакомом языке, привычно падая в ноги и бессчетно кланяясь, снова и снова твердя хором «уго-йхо». Отползли прочь, в тень. Айри развернулся и величаво двинулся к матово-белой стене. Когда опытный мастер касается контактного поля, уловить его мысль невозможно. Но этот – не мастер, а по чуткости сознания – тем более ничтожество.
Тоэль превратился во внутренний слух, мягко прикрыв глаза и повторяя ощутимый чутьем, как свой собственный, жест сородича, вплоть до порядка касания пальцами поверхности. Большой – основание ладони – мизинец – легкий удар тремя остальными… и образ-ключ. «Тайная для старейших», если он разобрал верно. Или «от старейших»? Осталось пойти и проверить. Ключ сознания, если прост, терпит многие неточности и небрежности. Еще когда он был Аэрто, порой забавлялся, обманывая коды и наблюдая белеющих от бешенства старейших. «Ах, здесь было заперто? Я так задумался, что и не заметил, простите, право, неловко вышло…»
Круг света опустел, люди разбрелись по своим холодным лежакам. Значит, прочие божества обычно не появляются в это время.
Тоэль уверенно миновал пространство, отделяющее его от стены, и быстро мазнул пальцами по контактной плитке, повторяя старую шутку. Отданные наспех, в задумчивости о большом и важном, приказы-образы старших обычно воспринимаются охотно и при наличии большой погрешности, система очень старая, многократно отлаженная, гибкая, ей невесть сколько веков. Вот и подстроилась к наиболее умным и распоряжающимся ею привычно, с полнотой права.
Он думал о полете, вроде бы мельком вспомнив необходимость указать ключ. Он не сомневался в своем праве на вход, у него слишком большой счет ко всем, кто вырастил здесь этот гнойник. И его впустили.
Ангар внутри был теплым, ярко освещенным и чистым. Аккуратным рядком выстроены три «капли» готовых ко взлету лодок. А за ними вторая стена, вертикальная, и дверь в основной блок. Тоэль миновал двор, на миг остановился, проверяя, есть ли иные айри поблизости. Ками прав, их тут немного, всего четверо. Незнакомые, молодые и довольно примитивные в своем сознании. Ученики кого-то из старейших. Обычное дело: кто встретил на земле только что утратившего крылья, тот его и считает своим подмастерьем до срока. Впрочем, иногда срок не наступает вовсе, если нет таланта, характера, способности и желания отстоять свое право жить независимо. Тоэль уверенно толкнул дверь и мягко ступил в коридор, стараясь не разбудить уснувшие на ночь звуки. Двое отдыхают, они дальше и левее. Там, похоже, жилой отсек. Один копается на складе, его тупое монотонное шевеление без единого блика творческой мысли заметно издали. Другой сидит и составляет некий отчет. Уже хорошо… Хоть в общих чертах понять бы, что здесь творится.
Тоэль скользнул вперед. Снова замер у двери, прислушался. Ученик так занят, что даже сопит от усердия. Вошел, в несколько беззвучных длинных мягких шагов достиг кресла и погасил сознание младшего. С кем не бывает? Устал, забылся сном. Даже сам потом не подумает иного. Одно легкое касание в нужной точке, любимая хитрость старого мастера Бир’ги.
Шар, на который ученик писал отчет, лежал в контактном гнезде – это старый способ передачи знаний айри, хранение образов и данных во внешней памяти, делающее их доступными каждому, умеющему такую запись читать. В гнезде шар пока молочно-желтый и матовый, то есть фактически пустой. На полке выстроились в рядок две дюжины ярких, прозрачно-искристых, заполненных. Разница внешнего вида – не более чем зрительный эффект, упрощающий возможность отличить использованный от незанятого.