Вошь на гребешке
- -
- 100%
- +
– Ужрец45, – не веря себе, сообщила Черна, глядя, как волос делается отчетливо виден, объятый огнем, как он с треском выгорает, конвульсивно дергаясь. – Надо же, зрелый! Никогда их не видела. Значит, вот какова была неправда, оскорбившая лань? Тох, кем бы мы стали к утру, доползи дрянь до изголовья? Как они берут людей? В ухо лезут?
Черна бормотала, торопливо натягивая штаны и ежась от запоздалого ужаса. Возражений анга она не слышала, даже если он говорил что-то. В ушах грохотал пульс. Отчего-то все невозможное и худшее вздумало сплестись в ком мрака именно сегодня, когда на миг помстилось впереди будущее обычного человека, живущего в мирном селении своей семьей, с любимым мужчиной. Пусть внизу, за перегибом складки, пусть в неизбывной тоске по родному лесу…
– Ты куда? – застонал анг, подсекая под колени и пребольно роняя на корни, да еще прижимая выше поясницы, для надежности. – Черна, уймись! Ну, что за ночь…
– Некогда объясняться. Пусти.
– Ты почти обещалась уйти со мной, хоть попробуй выслушать…
Вывернуться из захвата едва удалось. Спасла рубаха, лоскут остался в одной руке анга, приличный клок волос – во второй, клещами сжимавшей затылок. Черна сморгнула нечаянную слезинку уже на бегу. Дудочку подарил синеглазый пацан, и не было привычной радости, гревшей душу при всякой встрече с маленьким солнышком. Если припомнить: и сунул-то вещь неловко, а прежде не вышел встречать. Отсиделся за печью. Но оттуда, из тайного логова, отец его не изгнал, когда пригласил гостью в дом. Что получается? Дудочку приятелю велели отдать старшие. Им приказал вовсе невесть кто, и поди теперь выведай, кто именно?
Черна мчалась, не выбирая дороги, стрелой прошивала щетинистый кустарник, прорывала плотные пологи листьев и теней, расталкивала плечами стволы… У правого бока кто-то клацнул зубами – то ли с ветки свесился, то ли прыгнул и промахнулся. За спиной завыли на три голоса, чуя кровь и споря: добыча так пахнет или опасный враг? Левее из ночи прыжком, заставившим вздрогнуть всю сеть корней ближнего леса, вырвался Руннар, взблеснул тусклой зеленью панцирной громады, потянул носом воздух – и сгинул…
Поселок не спал, на вышках многоголосо перекликались. За частоколом выли по-бабьи, тонко и обреченно. Зарево большого костра подкрашивало желтым и бурым острия заточенных кольев, будто питало их ядом. Черна оттолкнулась и с изрядным запасом перемахнула невидимый во мраке ров, без ошибки нащупала знакомую опору свитого в спираль корня и бросила тело вверх, чтобы мгновением позже спружинить и встать на ноги в круге стен.
Она сразу увидела то, чего боялась и что рисовала в воображении: черное лицо угольщика с беспросветными глазницами, куда опрокинулась сама тьма. Голова лежала в стороне от тела, скребущего землю недавно отросшими когтями. Старший сын угольщика стоял над телом, сосредоточенно и обреченно держал наизготовку тяжелый топор, осматриваясь и прикидывая, стоит ли еще кому снести голову, покуда тот вконец не озверел.
– Черна, – с заметным облегчением выдохнул рослый детина, толстые губы дрогнули гримасой боли. – Ночью кого еще и ждать, если в подмогу-то… Горе у нас. Темное горе, тяжкое46.
– Не спросить теперь, кто ему всучил дрянь, чем пригрозил, – огорченно тряхнула волосами гостья. – Все верно делаете, так и велела Тэра. Сперва жечь голову, а прочее – лишь добавив свежих углей. Давай топор, сама присмотрю, что и как.
– Управлюсь. Там братишка, – губы исказились новой болью. – В подполе.
Черна охнула, прыжком ввалилась в лачугу, отпихнув мешающую дверь. Оттеснила женщину, слепо, со стонами, ползающую по полу. Пожалела мельком: бабья доля, терпи весь век, корми, рожай-ублажай – а после еще и хорони, наново рви душу… Люк в подпол казался прямоугольником упругого мрака, отрицающего само существование света в мире. Черна брезгливо повела плечами, вдохнула глубоко, будто готовясь нырнуть – и полезла в тень, на ощупь раздвигая запасы в кадушках, кувшинах, корзинах. Незримый пол бугрился множеством свежих корней, их приходилось рвать, пока не освоились и не сплелись в ковер.
Тело пацана оказалось еще теплым, корни пока что ползли по коже и искали входа к кровотоку, но свежих ран вроде не было, большой вины перед лесом – тем более. Это ослепляло, ослабляло жажду ночи. В какой-то миг Черна поверила, что сможет просто поднять тело и вытащить наверх. Но затем нащупала правую руку пацана – запястье оплетено жадно, в несколько колец, кора под пальцами липнет, влажная от свежей крови. Чуть помедлив, Черна выбрала ненадежный путь жалости, одним махом перерубила толстые корни у самых пальцев мальчишки и рванула тело вверх. Перекатилась по полу, прижимая к себе добычу, норовя согреть и оградить от беды, непосильной не то что ребенку – взрослому ангу.
– Надо было руку рубить, – рассудительно сообщил старческий кашляющий голос.
– Все вы умны, когда судите не свои дела, – обозлилась Черна, срезая один за другим малые волокна корней и прижигая раны жар-камнем. – Он мал еще, что ж ему, жизнь изуродовать за чужие грехи?
– Сам в подпол сиганул, да ночью, – не унялся старик. – Сам руку порезал, вот уж что яснее рассвета. Сам и беду накликал. Голову бы оттяпать. Отца сгубил, мать…
– Сейчас тебе оттяпаю, если язык не проглотишь, – не оборачиваясь, пообещала Черна. Отделила весь корень и бросила в подпол. Там опасно зашуршало, толкнулось в пол, обозначив трещину, но унялось. – Он спас всех вас! А что тебе и прочим ведомо о злом деле, и ведомо ли хоть что, пусть выясняет Тэра. Ну, давай пацан, дыши. Скоро явится солнышко, пуховое, как твоя дурная голова. Дыши.
Худенький даритель дудочки теперь был ничуть не похож на себя из благополучного вчерашнего дня. Кожа синюшная, губы землистые, тело враз высохло, исхудало. Нет в нем веса, нет силы. Да и самой жизни – одна капля, последняя. Волосы сбились в грязный ком, прилипли ко лбу потными прядями. Руки сделались тоньше прутиков, всякая косточка на виду. Черна вздрогнула: сбоку сунулась хозяйка дома, осмысленно глянула на сына, погладила дрожащей рукой по щеке.
– Выживет, – строго приказала мирозданию Черна, прекрасно понимая, что права приказывать у нее нет. Зато упрямство-то имеется. В избытке.
– Лес позовет его, – испуганным шепотом обозначила женщина новую беду, еще не сбывшуюся.
– Что с того? – зевнула Черна, принимая у хозяйки стеганное из клоков одеяло и кутая пацана. – Он человек, ему решать, какой зов нужный, а какой ложный. Может, наконец-то выявится у нас хоть один толковый лесник47.
Мальчик закашлялся, скрючился в складках одеяла. Снова притих, но дыхание теперь вернулось и было ровным, постоянным, а это уже немало после приключившегося. Старик покряхтел, готовя для высказывания многочисленные дурные приметы и понятные ему прямо теперь грядущие беды – но припомнил, что грозит болтуну после первого же слова. Черна, как знают все в окрестностях, неукоснительно исполняет обещания. Даже данные сгоряча.
Веки пацана дрогнули, медленно, будто нехотя, создали щель и допустили к глазам слабый свет двух лучин и масляной лампы, зажигаемой лишь в важные вечера и опасные ночи. Черна выругалась, не зная определенно, как относиться к переменам. Глаза у мальчика стали серыми, корни вытянули всю их небесную синеву. Всю радость беззаботного детства…
– Я виноват, – голос был тише лиственного шепота. – Чужой подарок тебе дал. Плохой, ведь чуял, он жег руку холодом.
– Зачем полез в подпол?
– Корни просил о важном, больше было некого будить и звать, – еще тише выдохнул мальчишка.
Едва ли хоть кто-то, кроме Черны, разобрал сказанное: она и сама поняла лишь потому, что знала ответ заранее, собрав его из осколков воспоминаний о минувшем дне, из домыслов и примеченных странностей.
– Что ты пообещал лесу? – спросила Черна.
– Отозваться, – без звука шевельнул губами пацан.
Этот ответ был еще понятнее и неизбежнее прежних. Черна фыркнула, отнесла легкое и по-прежнему не особенно теплое тело, устроила на широкой лавке. Легла рядом, плотно обнимая. Хозяйка дома засуетилась, набрасывая сверху горкой вещи, какие попались под руку – лишь бы согреть сына. Кажется, она поверила, что мальчик уцелеет.
– Во, укутывай, это дело куда полезнее воя и слез. Сегодня никто не позовет, я тут, и нынешний счет закрыла, – с мрачным удовлетворением подтвердила Черна. – Раз так, живите спокойно до поры. Тэра решит, тут оставить пацана в зиму или он годен для замка. И не рыдай! Знаю наперед твои жалобы. Ничуть не сироп – носить на шее знак замка и иметь хозяйку. Но кое-кто ошибся, отдавая чужой дар вопреки сопротивлению души. Значит, придется жить в чужой воле, покуда не взрастит право на новый выбор.
Хозяйка лачуги всхлипнула и замерла, не смея дышать: в самых недрах ночи отчаянно и протяжно завыл буг. Черна сокрушенно вздохнула и промолчала. Она тоже сделала выбор вынужденно и, увы, лишилась права на то, что вечером казалось главным, лучшим в жизни: Тох не останется близ замка Файен теперь, когда во владениях Тэры переполох. Ясномогучий анг южного луча наверняка уже в седле. У него накопились весомые причины выместить огорчение на буге или врезать по ближнему стволу, карая чужой лес…
Беззаботное лето – за спиной, в прошлом. А с ним уходит, сочится меж пальцами и впитывается в невозвратность очень и очень многое. Столь ценное, что хочется подвывать бугу и вдове озверевшего угольщика, позволяя себе стать бессильной поселковой бабой.
– Глупости, – шепнула Черна. – Я так и так не нарушила бы данного слова. Тэра знала, потому и не спрашивала, тяжело ли таскать корзину и умно ли топать по лесу, принимая на себя дело распоследнего никчемного слуги.
Глава 5. Влад. Разговор не по душам
Москва, последний вторник октября
Было немного странно стоять и читать знакомые надписи в обшарпанном лифте, пока он скрипит тросами и ползет вверх с обычной своей старческой неторопливостью. За те три месяца, что Влад прожил вне этой квартиры, накопились мелкие перемены: кто-то удосужился стереть ругательные слова с левой створки двери. Зато на правой острым нацарапали те же слова, да еще с дополнениями и уточнениями. Пририсовали картинку мутации доллара в свастику – или наоборот? Пойди пойми, что кипело в больной голове очередного недоросля. Он и сам не парился, занимая руки бездельем.
Свет мигнул, лифт вздрогнул, десятый этаж показался недосягаемым. Но – обошлось. Еще один рывок, дверцы разошлись и выпустили жертву, разочарованно скрипнув напоследок.
Влад быстро покинул западню, пахнущую туалетом и сладковатым дымком, и побрел по полутемному коридору, лавируя между коробками. Было почти невозможно вспомнить свои ощущения при заселении в этот дом – давние, со времен первой встречи с Маришкой. Тогда он всю зиму, независимо от погоды, носил единственную теплую куртку, пахнущую не кожей, а чем-то неистребимо китайским, жестоко химическим. Он был счастлив, поскольку безмерно устал от съемных комнат, от неустроенности общаги, еще свежей в той, давней памяти. Маришка жила в собственной однушке с приличной кухней. Из окон открывался вид на соседние дома и краешек дальнего поля, за ним дымила Капотня, но все это вместе было частью столицы, то есть значимым плацдармом, отвоеванным у конкурентов, случая, судьбы и иных врагов человека, делающего карьеру собственными силами.
Рядом имелся торговый центр, тогда еще респектабельный. В соседних квартирах жили – соседи, как и должно быть в нормальном доме.
Дверь распахнулась, перегородив дорогу. В коридор трудолюбивой колонией высыпали мелкие, шустрые и на редкость одинаковые на вид «гости столицы». Сколько их помещается в «трешке», проданной год назад семьей Горуненко, вряд ли знает не то что полиция – даже местная торговая «мафия». Влад рефлекторно прижал локтем портфель и нащупал телефон. Протиснулся мимо гомонящих китайцев, готовящих к транспортировке сложенные у стены тюки. Ложная тревога. Эти, в общем-то, и не воруют в наглую. Вот прежние постояльцы квартиры, цыгане, были пострашнее.
С тех пор, как полулегальные рынки по воле больших людей мигрировали сюда с прежнего своего адреса, район сделался неузнаваем и все более менялся. Коренные жители еще боролись за право на то, что именуется нормальной жизнью, но, поскольку чиновники такого словосочетания в своих бумажках не находили, борьба носила конвульсивно-затухающий характер. Люди шумели, писали жалобы, ходили по инстанциям, а, исчерпав терпение, продавали квартиры и перебирались туда, где в школах еще учат и учатся на государственном языке без акцента, а в домах живут, а не ночуют между сменами, набившись так, что тараканам сунуться некуда, и потому они норовят всей колонией откочевать к соседям…
Возле двери Маришкиной однушки лежал влажный коврик, не затоптанный ордами пришельцев. Рядом громоздились три коробки, поставленные одна на одну и перетянутые веселыми желтыми транспортными лентами. Влад с подозрением покосился на эту китайскую башню – и пощекотал кнопку звонка. Трель зазудела по ту сторону двери. Едва разобрав шаги, Влад назвался и стал ждать решения по своему вопросу – то есть права на разговор.
– Привет, – очень спокойно сказала Маришка, открывая дверь и выглядывая в коридор. Забрала у Влада коробку с тортом. – О, ребята все же приволокли лапшу. Раз пришел, занеси коробки. Сюда ставь.
– Здравствуй. Вот, и цветы. Ты общаешься с… этими? – поморщился Влад. Он содрал кожу на косточке большого пальца, неловко протискивая большую коробку в дверь.
– Так устроена, к сожалению, не умею посылать достаточно далеко. Никого, – в голосе обозначилось напряжение. – Ты хотел выпить чаю именно на моей кухне. Хорошо, я согласилась. Но мы не будем обсуждать ни моих соседей, ни твоих. Рассказывай, как у тебя все круто и продвинуто. Люблю хорошие новости.
– Мишка дома? – осторожно уточнил Влад.
– У бабушки. Ты ожидал иного? – Маришка отвернулась и пошла на кухню. – Я подумала как следует, с чем ты мог вдруг явиться. Все варианты мне не понравились, а шуметь и тем более сопеть носом при ребенке недопустимо.
– Как ты любишь просчитывать наперед плохие варианты.
– Боже мой, ты до неприличия постоянен. Торт со знакомым лейблом и евробукет. Да, я умею просчитывать, я дура с мозгами. Доволен? Тогда пей чай и говори, с чем пришел.
– У меня новый проект, – Влад попробовал исправить тон разговора, почти силой всучил букет и начал распаковывать торт. – Очень большое продвижение, солидные деньги. Свобода от дурацких указаний дурацких шефов, полномочия, новый уровень… Конечно, устаю, но дело двигается, мы уже сняли офис. Мы…
– Я впечатлилась и, пожалуй, завидую, если так надо, – сухо отметила Маришка. – Дальше.
Сознавая, что разговор совсем не склеивается, Влад улыбнулся, сходил за ножом и принялся резать ленточки на пластике тортовой коробки. Сам, на правах бывшего хозяина дома, добыл тарелочки и разложил куски в бумажном кружеве обертки. Сел, сразу отхлебнул слишком горячий чай и вынужденно помолчал.
– Вам с Мишкой я буду переводить средства на карточку, так удобнее, – облизнув сожженное нёбо, сообщил Влад. Еще помолчал, хмурясь и выискивая годное продолжение для разговора. – А что за проблемы? Ты как-то звонила утром… на прошлой неделе, кажется.
– Трудно было запомнить, да. За долгое время я позвонила первый раз тогда, – через силу выговорила Маришка, упрямо глядя в чашку и не двигаясь. – Ты отшил первым же словом. Знаю я, кому ты говоришь «здрасьте» вместо нормального приветствия: тем, кто не нужен. Поэтому и перезвонить не пожелал… Ты все сказал? Все, для чего явился?
– Я пока ничего не сказал, – сдерживая раздражение, Влад постарался начать беседу. – Признаю, у нас непростое время… было. Мишка постоянно шумел, я не отдыхал. В конце концов, я вкалываю, не стоит это сбрасывать со счетов. Я н-не понимаю, отчего со мной надо говорить таким тоном. Я не пацан, чтобы получать выволочки. Да, мы взяли паузу в отношениях, но я ответственный человек и не отказываюсь ни от чего. Я сейчас вкалываю по четырнадцать часов в день, это надо понимать. Будет ипотека, хороший район. Я прилагаю усилия, понимаешь?
– Понимаю, – по-прежнему глядя в чашку, сказала Маришка тусклым голосом. – Мы не станем мешать. Иди, прилагай усилия. Прямо теперь иди и прилагай. На все четыре стороны вон из моего дома!
Кричать она не умела, так что свой нелепый срыв и жалкий скандал прошептала все в ту же чашку. Влад тоскливо глянул за окно, на мерзкие трубы Капотни. Район соседний, а вонью делится щедро… Чем гаже дрянь, тем она ловчее приживается в столичной атмосфере, это доказано давно. В иное время Влад высказал бы вслух столь занятное замечание, а Маришка бы хихикнула и одобрила: звучно. Но не теперь.
Маришка с первого дня знакомства была существом непостижимым, умеющим удивительно слушать и вникать, давать дельные советы по всякому новому проекту или превращать неудачи в нечто маловажное, случайное… Пока не появился Мишка, сама она успешно работала и была ценима сослуживцами. Все друзья Влада приняли Маришку еще до того, как знакомство переросло во вполне официальные отношения… Увы, иногда она замыкалась, упиралась и становилась невыносима. Совсем как теперь. Достижения и успехи теряли глянец, победы казались сомнительными, а цели и вовсе ложными. Отвратительное ощущение того, что тебя не уважают и даже не ценят, в такие минуты перевешивало иные доводы. А причины очередного истерически-женского срыва, если до них неимоверной ценой удавалось докопаться, всегда оказывались ничтожны. Летом, когда Влад сообщил, что намерен съехать отсюда, Маришка криво усмехнулась и предположила, что он боится заразиться послеродовой депрессией. И они поссорились тихо, но как-то окончательно.
– Ну, давай хоть на позитивной ноте разойдемся, – предложил Влад, помня вторую и главную цель разговора, помимо перевода средств через карточку и попытки поддержания отношений. – Скоро у Костика праздник, Альке годик. Я заеду за тобой, возьмем Мишку и все вместе попробуем выйти в свет, так сказать. Отдохнем, покушаем плов. И вот что: в субботу вместе купим Альке подарок, а? Ты умеешь выбирать детские лучше, чем я.
Маришка молчала, кусая губу и отчетливо заметно – сглатывая слезы. Нелепое ее поведение все более раздражало, Влад покосился в сторону прихожей, намечая путь к отступлению. Нетронутый торт кис на блюдцах, голландские тюльпаны обреченно чахли на столешнице у плиты. Влад запоздало удивился себе самому, явившемуся не в гости, а домой – ведь иначе он спросил бы первым делом о родственниках. Так принято, и он неукоснительно следовал здравым рекомендациям, помогающим наладить деловой контакт и немного его «утеплить». Но спрашивать о своих, домашних? Вроде нелепо. Хотя он не был здесь давно, он стал чужим.
– А давай просто разойдемся, – сказала Маришка неожиданно безразличным тоном, подняла голову и посмотрела на Влада в упор, даже попробовала улыбнуться сухими губами. – Не надо тратить на меня субботу, возиться с выбором подарка Альке и… Хотя погоди, теперь я поняла: тебе нужен Костик, вот с чего началась история с поездкой сюда. Ах, теперь отчетливо вижу! Напридумывала невесть чего, а ты всего лишь решаешь бизнес-задачу. Иди, Владик. Мы тебя не подведем, если это будет возможно.
– Что-то с Мишкой? – запоздало испугался Влад.
– С ним все хорошо, – отозвалась Маришка. Встала и указала рукой в сторону коридора. – Темы исчерпаны. Я поняла тебя, схожу в банк и заведу карточку, и сразу по почте сообщу реквизиты.
– Точно все в порядке? Почему я должен чувствовать себя виноватым, хотя, в общем-то, поступаю правильно?
– Ты ни в чем не виноват. Лапши хочешь? – Маришка добрела до прихожей, шаркая тапками, и резко хлопнула по верхней коробке.
– Предпочитаю японскую стеклянную, если еще помнишь. С креветками и соевым соусом.
– Япония в тренде, – кивнула Маришка.
– В пятницу созвонимся, сверим планы, – бодро пообещал Влад, набросил пальто и отступил за дверь.
Замок щелкнул. Стоять и видеть дверь перед самым лицом было как-то нелепо. Влад пожал плечами, запоздало выражая и недоумение, и порицание такого отношения к себе. К лифту он зашагал по коридору, временно расчищенному от коробок. Скрипнула дверь соседей-китайцев, коим Влад по наследству мысленно приписал фамилию Горуненко. Дедок, сморщенным ликом подобный рекламе женьшеня, выглянул и разразился тирадой на родном для себя языке, обращаясь к незнакомцу и определенно – ругаясь. Дед пригрозил пальцем и напоследок прокричал нечто особенно визгливое. Постоял, ожидая ответа, но тщетно: Влад добрался до лифта. С тоской подумал, что только что сюда грузили коробки, вероятность застрять немалая. А дел до вечера – ох, как много!
Маришка в общем-то, ошиблась, он пришел не ради Костика, а вернее не только для сохранения полезной школьной дружбы. Он остро нуждался в возможности поделиться тем, как много сделано, посетовать на усталость. Рассказать о перспективах проекта и выслушать советы – словом, он хотел попасть домой. А забрел в китайское общежитие с древним дедом-скандалистом и неузнаваемой Маришкой, ледяной и безразличной.
– Зачем ей лапша? – спросил Влад у двери лифта.
Глава 6. Черна. Выбор рудной крови
Нитль, замок Файен, хрустальная восьмица
Лето от осени отделяет хрустальная восьмица48, время прозрачной легкости и хрупкого, но нерушимого мира стихий и сил. Луна высоко взбирается на небо и подолгу улыбается солнышку, её оттенок обманчиво близок к серебру, свойственному молодой весне. Холодная синева осени почти не заметна: она выявится позже, во вторую-третью восьмицу. Небо такое глубокое и кристальное, что запутавшиеся в волосах ветра паутинки издали видны всякому, а не только вальзу, наделенному даром духа.
Свет утрачивает ослепительную жесткость, жара не дрожит полуденным маревом над крышами и темными скалами. Тени лишены мрачности, лес дремлет в неге тепла, смешанного с сиреневыми туманами прохлады. Буги и иные твари, крупные и мелкие, кочуют к югу или усердно роют зимние логова. Деревья умиротворенно шелестят, напоенные влагой последних летних дождей – согретые солнышком, отмытые от пыли, они широко развернули бронзовеющие листья. Корни замерли в покое, занятые предосенним делом: пока есть время и силы, выступающие над почвой наращивают толстую зимнюю кору, а подземные – поглубже прячут нежные молодые побеги. И нет им дела до людских троп, и стоят без трещин самые глубокие подполы.
У людей хрустальная восьмица – праздник. Летние заботы завершены, сонный лес дает возможность и слабым свободно передвигаться от селения к селению даже ночами, имея в охране всего-то одного посредственного вальза. Дети безбоязненно бегают в чащу и собирают орехи, нагребают шишки для растопки, вяжут в охапки хворост. Самые отчаянные шепчутся с ленивыми корнями, уговаривая подарить сухой алый цвет49, уже высеявший семена. Угольщики кланяются старым деревьям, испрашивая разрешения взять для дела сухостой.
Не удивительно, что именно в хрустальную восьмицу на лугах близ замков вырастают шатры осеннего торжища. Пестрят и колышутся ленты, хлопают пологи. Светлый дым костров, накормленных сухим листом, вьется прихотливо и узорно. Он послушен воле вальзов, украшающих праздник и в кои то веки склонных забавляться, исполнять прихоти детей.
Черна распродала дикий мед, добытый из вершинных дупел, еще в первый день. Второй извела на покупки. Она в единый миг выбрала себе новую рубаху и до заката прочесывала все ряды, присматривая гостинцы знакомым и заодно ревниво косясь на работу пришлых кузнецов. Третий день, последний свободный, девушка приберегала для вдумчивого и восторженного изучения самородного железа. Обычно хоть малую толику его привозили с севера, из болотистых земель близ замка Хрог. В минувшие два сезона оттуда снялись и ушли семь селений, испросив права обосноваться в более благополучных землях. Железо, и прежде не составлявшее предмет торга, теперь сделалось чем-то полулегендарным.
Единственный тощий рудник50, на вид изможденный и обтрепанный, сидел в сторонке от торга, у самой опушки. Он дремал, пережевывая лепешку. Или притворялся? Пойди их пойми, тех, кто с людьми говорит раз в год и сам уже так с болотом сросся, что пахнет мхом, тиной и рыбой.
Белёк судорожно вздохнул, помялся, привычно страдая за широкой спиной приятельницы. Он с первого дня в замке мечтал стать ангом, не скрывал намерений и ужасно, мучительно переживал неудачи. Ростом не вышел, в кости тонок, колено в пятнадцать повредил и с тех пор прихрамывал, вопреки безмерному своему усердию в разработке попорченных жил.
Еще с весны истинный клинок сделался для Белька навязчивой и недосягаемой последней надеждой на обретение равных с Черной прав на испытание. Парень плохо спал и похудел за лето, что почти невозможно при его природной сухости тела. Тэра Ариана, конечно же, глупости ученика ведала, но до поры не вмешивалась, наверняка полагая: перерастет. Но накануне торжища пригласила в каминный зал, усадила у живого огня и долго молча смотрела в лицо. Затем так же без слов созерцала недра хрустального шара, появившегося в этом зале невесть откуда – ни одному слуге не ведомо, как.