- -
- 100%
- +
Глава 1. Судьбоносная встреча
На бал столичный в час веселья
Сошлись толпы из разных знат,
Где звон бокалов, пенье, зелье
И сотни праздничных лампад.
Гремела музыка игриво,
Кружился вихрем звонкий вальс,
И в этом шуме говорливом
Случился первый нежный glance.
Он встал у мраморной колонны,
Не танцевал, не пил вина,
Смотрел, как кружатся кордоны
Из шелка, кружев и огня.
А перед ним – она, как чудо,
Как майский день в цветах садов,
Как дивный образ из прелюда,
Взошедший в сон среди веков.
Лицо вуалью светлой скрыто,
И губы тлеют, как заря.
В глазах таится звук сердцеби́та,
Тревога страсти и огня.
– Кто эта дева? – с искрой дерзкой
Спросил Андрей у друга вдруг.
– Княжна Туро́ва, дочь известной,
Жестокой женщины-интриг.
– Княжна? – он шепчет. Грудь стеснилась,
Как в час потери, в миг тоски.
И все вокруг вдруг закружилось,
Но глаз не мог он отвести.
Её весёлость, тонкость речи,
Её улыбка в сотни лун
Блистала так, что все уж встречи
С другими меркли в этот день.
"Нет, не любовь! Ведь это странно…"
Сказал он сам себе, но взгляд
Её, как меч, сверкнул нежданно,
Как будто вызов или знак.
Она взглянула. В этом взгляде
Был свет и холод высоты,
Там скрыта гордость, страх, отвага,
Вся тайна женской красоты.
А он шагнул… но вдруг померкли
Огни, как будто гаснет день,
И чей-то голос властно, твердо
Сказал ей: "Время, дочь, не смей!"
Княжна покорно опустила
Свой ясный взор и удалилась,
Как в сказке тень среди светил,
Или как ангел – в небо скрылась.
Но он, как будто зачарован,
Как пленник в сладостном плену,
Стоял недвижен, вновь весомо
Себе шепча: "Её найду."
Но чей-то смех – насмешлив, грубый –
Разрезал воздух, как клинок.
К Андрею, гордо выгнув губы,
Приблизился степенный рок.
В камзоле темном, с лентой яркой,
Взгляд острый, словно лёд зимы,
Шёл граф Сомов – мужчина статный,
Властитель взглядов и молвы.
– Друг мой, зачем же столь унылый?
В глазах – как будто майский дождь.
Ах, эта девочка строптива,
Забудь про сказки, брось, не ждёшь!
Андрей взглянул – усмешка тонка,
В ней скрыта тайна, скрыт намёк.
Но сердце вдруг сжалось неловко:
Зачем граф смотрит так жестоко?
– Она… – Андрей сказал негромко.
– Княжна? О, право, милый друг!
Она не знает слов «негромко»,
В ней – лед и пламя, ложь и круг.
Андрей молчал. Но грела память,
Тот взгляд, что в сердце зазвенел,
Как будто нотами в романсе
Любви нетленной прозвучал.
Но Сомов вновь, склонившись ниже,
Шепнул как змей:
– Забудь, мой друг.
Ведь граф Туров уж давно решил
Продать алмаз под звонкий круг.
– Что ты сказал?
– Что скоро балом
Она уйдёт в чужие руки.
Ведь свадьба – дело не про жалость,
А лишь про золото и скуку.
Андрей шагнул, не говоря,
Но Сомов сдержанно смеялся.
– Ах, молодой! Какая блажь!
Тебе что, нравится сражаться?
Но он не слышал. Он искал
Её – средь ярких роз и бархата,
Средь кружев тонких и зеркал,
Средь говорливых лиц и нарядов.
Княжна исчезла. Как мираж.
Как звук весны в конце ненастья.
Но он уже поклялся в страсти –
Её не выпустить из глаз.
Он выйдет завтра, словно воин,
Найдёт, что в сердце затеплелось.
И, если сможет – путь откроет,
Который счастьем бы согрелась.
А если нет – пускай на шпагах
Решится то, что судит рок,
Но он не бросит. В этом взгляде
Был смысл вечности и строк.
Андрей всю ночь бродил, не спится,
В окне бледнела лунный свет.
Ему казалось – эта лица
Осталось в сердце, как завет.
Она – не просто взор прекрасный,
Не легкий призрак ночи той,
Не бледный образ, что напрасно
Мелькнул в мечте перед судьбой.
Она была живой загадкой,
Сложнее шахматной игры,
Её холодный взгляд украдкой
Таил и нежность, и костры.
«Княжна…» – он повторял, как эхо,
И снова перед ним тот взгляд –
То ледяной, как сон помеха,
То вспыхнет искрой, как закат.
Но что ж, увы, ему с того?
Была ли искра? Или ветер
Играл в нем дерзкое родство,
Как в том, кто юн и сам не верит?
Однажды утром, чуть заря
Разделась розовым убранством,
Он выслал просьбу, не тая,
Сказав слуге: "Скорей, к княжне."
Ответа ждал. Но глухо, сдержанно
Пришел гонец, склонивши лик:
«Княжна, как прежде, занята,
И вряд ли встретиться велит.»
Андрей не дрогнул. Лишь на миг
В груди разлилась боль, как пламя.
Но он знал – шаг ещё велик,
Чтоб разорвать судьбы уставы.
«Она боится?» – Он смеётся.
«Не хочет встреч? Или велят
Ей знать приличий круг, где льётся
Вся ложь на правду без утрат?»
Он вышел, резким шагом меря
Просторы утренней росы,
И твёрдо знал, что стены, двери
Не властны сжечь его мечты.
Её увидит. Так и будет.
Быть может, на балу, в саду,
Пусть слуги грозно сторожат,
Пусть льётся сплетен чья-то жуть –
Он отыскать её сумеет,
Как солнце видит сквозь туман,
Как путь в ночи найдет моряк,
Где маяк светит в океан.
И если вдруг она жестока,
Он примет этот тяжкий рок,
Но он поймёт – иль он ей дорог,
Или лишь призрак среди строк.
Андрей по городу шагал,
Не замечая свет и лица,
И в мыслях вновь её искал,
Как путник родников водицы.
Толпа мелькала, вдаль текла,
Как вешний дождь шумела площадь,
И каждый взгляд, и звук, и слово
Терялись в сердце без следа.
Но вот – вдали, среди карет,
Среди нарядов пышных, ярких,
Он вновь увидел силуэт,
Что был мечтой его вчерашней.
Натянут повод, медлен шаг
Её коня гнедого,
И под вуалью – лёгкий страх,
Но он и сладок, и тревожен.
Она – в карете, вся в тени,
Но он-то помнит этот стан,
Как ветер вольный, как ручьи
В весенний утренний туман.
Он лишь шагнул – и вдруг раздался
Глухой удар, хлестнула плеть,
И экипаж стремглав помчался,
Скрывая девушку, как сеть.
– Куда? Куда?! – но лишь копыта
Звенят по мостовой сухой.
А он стоит, душа разбита,
А сердце жжёт неведомый покой.
«Она бежит… Она боится…
Или не хочет видеть вновь?»
Но в этом бегстве есть частица
Чего-то большего… Любовь?
«Нет, это гордость, это страх,
Ведь ей не ведано иначе…
Княжна в серебряных шелках
Не может жить, как сердце плачет.»
Но в этот миг, в слепом сомнении,
Он вдруг заметил – на земле
Лежал платок её в смятении,
Как знак судьбы в его руке.
Он поднял шёлк, вдохнул беспечно
Аромат роз и снов былых.
«Ты не уйдёшь от встреч извечных,
От рук, что тянутся сквозь мир.»
И с этой верой, не сломлённый,
Сжимая в пальцах нежный шёлк,
Он знал: пройдут закаты, годы,
Но он её найти обрёк.
Сжимая шёлковую ткань,
Андрей задумался на миг:
Был этот дар— случайный знак?
Иль тайный вызов от судьбы?
Но разум в сердце глуше бьётся,
Не слыша доводов и слов,
В груди огонь лишь разожжётся,
Лишь вспыхнет сталь его шагов.
И он идёт, к чему не ведает,
Но знает: встреча будет вновь.
Над Петербургом небо медное
Вскипало в пламени костров.
А дома князя за оградой
Кипела жизнь, шумела знать.
Здесь каждый слух рождался ядом,
Здесь каждый жест имел печать.
Под сводами высокого зала,
Среди гостей, зеркал, теней
Сидела девушка устало
И прятала свой взгляд под веер.
Княжна молчала. Светский рой
Вокруг неё звучал привычно,
Но ей казалось – подо льдой
Она застывшая – как в притче.
Её жених? – отец так хочет.
Её судьба? – не ей решать.
Но где-то там – за тенью ночи
Горят два пламенных крыла.
И сердце бьётся, как в волненье,
Как в страхе ярком, пред судьбой…
Она боялась этой встречи,
Но жить без этого не смогла.
И вдруг… в дверях – знакомый силуэт.
Андрей! – и взгляд его упрямый.
Неужто это только свет,
Что ей привиделся случайно?
Но нет, шаги. Он здесь, он рядом,
И взгляд не дрогнет, не сомкнётся,
Сверкает золото лампад,
И сердце вздрогнет, захлебнётся.
Он молча к ней, сквозь сотни глаз,
Сквозь сотни судеб, сплетен, фраз,
Но не дрожит в его походке
Ни страх, ни слабость, ни отказ.
О, этот миг! Он длится вечность!
Он словно в пропасти огня!
А в ней – решенье, в ней – беспечность,
В ней что-то, что сильней, чем я.
И веер дрогнул, опустился,
Затихли шёпоты гостей,
Как будто в мире сговорился
Остаться только свет свечей.
Он встал пред нею, он молчал.
Она смотрела прямо в сердце.
А за стеной судьба звучала,
Как тихий шёпот чьей-то мести.
Глава 2. Любовь, рождённая в тайне
Как в море грозном, полном бури,
Где гул пучин и вихрь страстей,
Так в их сердцах, в седой лазури
Пылали искры двух огней.
Не дрогнул он, не сдался взгляду,
Не отвели глаза княжну,
И миг один средь сотен, яркий,
Решил всю дальнейшую суть.
Но что же дальше? Чуть поклонился,
Окинул зал, привычно строг,
Но в сердце – хаос, буря билась,
И голос сердца вдруг замолк.
Княжна ж – спокойна, чуть устала,
Но между слов её речей
Звучала лёгкая досада,
Звучал неведомый ручей.
– Вы смелы, господин Радин…
– Я лишь ищу свою судьбу.
– А если путь её – не с вами?
– Тогда разрушу этот круг.
Она молчала. В зале снова
Звенели тосты, шли слова,
Но всё казалось: между ними
Была написана глава.
Глава о встречах, о потерях,
О счастье, скрытом за кулис,
О нежных письмах и о вере,
О муке, что взрастила смысл.
В тот вечер он ушёл, не смея
Вновь взгляд её поймать в толпе.
Но было ясно – эта встреча
Не превратится в сон во мгле.
И, о судьбе не зная точно,
Княжна в ту ночь писала вновь.
Рука дрожала, в сердце – строчка:
«Зачем? Зачем мне эта боль?»
Но утром, ранним, как сквозь тучи,
Сквозь страх, сквозь холод, сквозь запрет,
В окно, где ветер чуть колючий,
Влетел гонец, и там был след.
След чьей-то дерзости, упрямства,
Но в то же время – чистый страх,
Лишь несколько косых писем,
Но каждый знак был сердцу брат.
Она прочла… и сердце сжалось.
Она боялась… но ждала.
И в этот миг, как будто в сказке,
Любовь на свет родилась там.
Но вдруг шаги… и двери скрип,
Вошёл отец с суровым взглядом.
В его походке – власть и гнёт,
В глазах – закон, в словах – ограда.
Он взял письмо, рукой тяжёлой
Смял тонкий лист и бросил в пламя.
– К чему, дитя, твои неволи?
Забудь его. Оставь страданья.
– Но, батюшка… —
– Ни слова больше!
Ты – Турова! Ты знать должна,
Что сердце – глупость, что дороже
Всегда лишь долг, а не мечта!
Её дыханье оборвалось,
Но князь не дрогнул, не смягчился,
В его лице застыла ярость,
Как ледяной дворцовый шпиль.
– Ты выйдешь замуж, как пристало,
Ты не раба своим мечтам!
А завтра князь Сомов с визитом,
Чтоб закрепить судьбы устав.
Он вышел, звонко хлопнув дверью,
И тишина, как зимний лёд,
Замкнула девушку в оковах
Тех стен, где счастье не живёт.
Но что же сердце? В нём бурлило
Огнём, тревогой, дерзким светом.
Как будто крик её души
Рвал ночь в немом ответе.
И пусть разрушены мечты,
Пусть мир отныне ей не светел,
Но что бы ни случилось завтра —
Она ему напишет… Встретьте.
Под гул старинных башенных часов,
Под темноту холодной ночи,
Она дрожащей, тонкой строчкой
Ему писала вновь и вновь:
"Коль вам, мой друг, увы, не мило,
Что сердце рвётся сквозь запрет,
То жду в саду, когда уныло
Зажжётся месяц в небе лет…"
Запечатав пергамент нежно,
Гонца надёжного звала.
"К нему! Лишь он меня услышит!
Лишь он ответит! Лишь он… да?"
А где-то там, в тоске, в сомненьи,
Сквозь сон тревожный и огни,
Один мужчина, взгляд небрежный,
Читал её письмо в ночи.
И этот звук, как зов любви,
Как ветра дальнего движенье,
Пронёсся тихо, но навек
Стал призрачным огнём в мгновенье.
Андрей читал. Листок дрожал,
Как будто трепетала рука,
Что вывела слова в ночи,
Внезапно рвавшиеся в крик.
"Зажжётся месяц в небе лет…"
Он повторил, как заклинанье.
В глазах сверкнул немой ответ,
В груди звучало лишь желанье.
Он сжал письмо. В саду, в ночи…
Быть может, это глупый вызов?
Быть может, это миражи?
Иль чувство, скрытое под слизью?
Но нет. Он знал, что этот час
Решает больше, чем слова.
Что если дрогнет, не пойдёт —
Забудет свет её лица.
И он пошёл. Княжны сады
Окутал мрак и шёпот листьев,
И тонкий свет холодной мглы
Ложился мягко на аллеи.
Она ждала. Платок в руках,
Дыханье пряча, слушала шаги,
И сердце билось так, что страх
Сливался с трепетом любви.
– Вы здесь… – она шепнула тихо.
– И вы… – Андрей шагнул, не дрогнув.
И миг замерз, и тени вихрем
Сплелись в ночи, как звук без слов.
Они стояли. Так внезапно,
Так хрупко, тонко, в этот миг,
Где грозно меркли стены статны,
Где мир вдруг сделался иным.
– Мне не позволено, Андрей,
Мне запрещён и взгляд, и встреча…
Но как мне быть? Ведь жизнь – не речь,
Что можно вычеркнуть беспечно.
Он взял её ладонь в свои,
Как тёплый свет, как сердце в стуке.
– Княжна, я сжёг бы эти дни,
Где нас сковали ложь и скука.
– Ах, если б знали, если б ведали…
Отец, мой долг, мой… этот плен…
Всё – как капкан, где нет доверия,
Где каждый шаг – чужой удел.
– Бежим… – Андрей шепнул, сжимая
Её ладонь в ночной тиши.
Она вздохнула, чуть рыдая:
– О, если б так, но, увы…
Но нет! Уже шаги вдали!
Как будто рок, как будто клики.
– Кто здесь? – чей голос, груб и злой
Раздался в сумрачной ночи.
Отец! Как гром его фигура
В ночи застыв, скрестила взгляд.
Княжна молчит, бела, как буря,
И мир на миг уходит вспять.
– Княжна, домой. А вы, сударь,
С дороги вон! Здесь нету встреч.
Она – моя, а вы… лишь тень.
И мрак раздался. Рухнул вечер.
Как будто буря заглушила
Любви нечаянную речь,
Что вдруг безжалостно разбили.
Андрей молчал. В последний раз
Он глянул в тёмные глаза.
И всё, что было, всё, что есть —
Как сон, как пепел… в этот час.
Но что за искры в этот миг
В её глазах вдруг пробежали?
Как будто гаснущий родник
Последней силой в ночь взрыдался.
Княжна шагнула – не назад,
Не к дому, к свету ложных правил,
А к нему, к Радину, в азарт,
Что ночь и бурю обвенчали.
– Нет! – крикнула она к отцу,
И голос твёрдый, непокорный
Резал, как сталь, холодный звук,
Волненьем ярким, дерзким, гордым.
– Вы думали, что я смирюсь?
Что молча в омут прыгну страха?
Что в сердце пламя заглушу,
Что счастье выжгу, словно прах?
Но нет! – в её словах звучало
И гнев, и боль, и сладкий жар.
И Андрей, что лишь молчал,
Почувствовал: она жива!
– Я не игрушка, не сокровище,
Не тихий дар на чей-то стол!
И если сердце мне не ровня,
То я сожгу весь этот дом!
Но князь смеётся, злобно, хрипло,
Как буря в час ночных ветров.
– Смешно! Княжна, твоя попытка
Сломать закон? Любовь? Что вздор!
– Ты выйдешь замуж, как пристало,
Как Туровы всегда идут!
Не смей, не смей, дитя, не плакать,
Сломлю упрямый этот дух!
И он шагнул, но вдруг, внезапно,
Как молния, как всплеск огня,
Андрей вперёд шагнул отважно,
Как бык на остриё копья.
– Не не трогайте её, князь Туров,
Я не боюсь, я не слуга.
Вы правы, я – всего лишь порох,
Но вспыхнет порох иногда.
– Пустые речи! – князь лишь фыркнул,
Но в нём мелькнуло что-то вдруг.
Не страх, не дрожь, но легкий вихрь
Немого бешенства, разлук.
– Ублюдок! Ты! – и следом плеть
Хлестнула воздух, разрезая.
Но Радин, твёрдый, как скала,
Лишь молча, гордо улыбался.
– Судьба смеётся над людьми,
Как вы сейчас, но всё же, знайте:
Вы можете сломить, убить,
Но сердце моего не взять вам.
– Княжна! – отец гаркнул, как гром,
Но в ней – как будто час настал.
Глаза её в ночи пылали,
Как вольной птицы звездопад.
– Отец… – но голос твёрд, как сталь.
– Вы думали, что я боюсь?
Вы думали, что сердце – клетка,
Где ваша воля лишь закон?
– Я не сдадусь.
И тишина.
Лишь дальний звон часов уснувших,
Лишь ветер, бьющий по ветвям,
Лишь ночь, безмолвная и грустная,
Решает их судьбу сейчас.
Но князь молчал. В глазах его
Вдруг вспыхнул лед, и ночь вдруг сжалась.
– Не ты решаешь, чьё лицо
Ты будешь видеть в день венчанья.
– Мы уезжаем. Здесь и ныне.
А ты, щенок, запомни слово:
Ты – прах, ты – грязь, и в этом мире
Княжна тебе не станет кровом.
И в этот миг, как будто в плен
Сквозь цепь из рук слуг крепких, страшных,
Княжну ведут, и крик небес
Гремит в груди её отважной.
– Андрей! – лишь выдох, лишь мольба,
Лишь дрожь руки, что рвётся к свету.
Но ночь уже смыкает мглу.
Судьба сломала силу лет.
А он стоял. Один. Немой.
Лишь в сердце гул, лишь в жилах пламя.
Но он поклялся: "Я вернусь.
Любовь не гаснет. Не отстанет."
Андрей стоял, сжимая кулаки,
Сквозь темноту, сквозь ночь безбрежную.
В груди металась боль и гнев реки,
Как буря, бешеная, нежная.
Княжну увозят… Шаги гремят.
Летят колёса. Дверь закрыта.
Как в клетке птица, чей полёт распят,
Чья песнь в ночи уже забыта.
Но нет! Он ринулся вперёд,
Взметнулся ветер за плечами,
Как будто вечность его ждёт,
Как будто рок горит свечами.
Он мчался вскачь – сквозь тьму, сквозь даль,
Сквозь улиц сонные узоры,
Как будто воля, как печаль,
Как будто сердце – само шпоры.
Но вот, вдали – подъездный двор,
В окне горят дрожащие свечи,
И тени тают, звук затёрт,
И ночь стоит, как час пред вечностью.
Он знал – она там, в тишине,
В холодных стенах гордой клетки.
Он знал – без света, без огней
Она глядит в ночные ветки.
Как ей теперь? Как боль сдержать?
Как запереться в этом доме,
Где судьбы вырванная нить
Лежит у ног в пустой истоме?
Но он не дрогнет. Нет! Не ждать!
Её не бросит в мёртвом страхе!
Он шёпот ветра услыхал
И сам стал эхом этой бури.
Он был не глуп – влететь туда
Как вор, как безрассудный рыцарь?
Нет, план иной – лишь холод, тьма,
Лишь выдержка, и сердце, бьющееся птицей.
Он знал, что ночь откроет путь,
Что двери крепче лишь от грома,
Но есть пути, где мрак – как суть,
Где тень становится укором.
Он двинулся. И вот – окно.
Сквозь тонкий свет мерцают тени.
И там она – в платке, бледно,
Как в буре месяц, в отражении.
Он знаками – стук лёгкий в раму.
Она вздрогнула… Сердце вспыхнуло.
Шагнула к свету, взглядом странным
Вглядевшись в тьму, в чужую вихрь.
– Андрей?! – губы не посмели
Сказать, но взгляд был полон слов.
И в этом шёпоте вечернем
Горело больше, чем любовь.
Он знал: не сбежит, не рванётся.
Но если шанс – малейший миг,
Она пойдёт, сквозь стены, сон свой,
Сквозь страх, что в сердце заглушит крик.
Но вдруг… шаги.
Гремит замок.
Скрипит безжалостная дверь.
И тень отца, как древний рок,
Накрыла вспыхнувшую веру.
Глава 3. Разлука и обман
Огонь в камине догорал,
Тени скользили по портьерам,
А за стеной тяжёлый шаг
Звучал, как эхо мрачной веры.
Князь Туров встал. Глаза сверкнули,
Молчанье, выдержка, устав.
И лишь один его движением
Сломал всю лёгкость прошлых фраз.
– Ты, дочь моя, не станешь пленной
Своей глупейшей, детской страсти!
Тяжёлый голос, ледяной,
Как острый нож, рассёк всю ласку.
– Ты – Турова, и твой удел
Не в бегстве глупом в ночь пустую,
Не в слезной нищенской судьбе,
А в браке, честном и разумном.
Она стояла. Снег на сердце,
Платок в руках, что дрожь таит.
Но в гордой стати, в резком свете
Глаза, как лёд, всё ж не молчат.
– Отец… – но голос слишком слаб,
Но взгляд – упрямый, неизменный.
– Я не раба… я не товар…
И сердце мне не покупаемо.
Князь молча подошёл к столу,
Взглянул на стопку пожелтевших
Писем, и вдруг с усмешкой резкой
В ладонь сжал тонкий почерк нежный.
– Ах да… письмо! – вдруг усмехнулся.
– Какой же милый, славный жест.
Он думает, что ты так рвёшься
Туда, где голод и протест?
Она вздохнула. Снова крик
Рождался в сердце, бился ветром.
Но князь уже перо поднял
И резко вывел фразу светом.
"Ты был мне мил, но всё прошло…
(Но если сможешь, разгадать –
В огне есть слово, что зашито,
Оно расскажет правду вспять.)"
Склонился он. Черкнул печатью.
Прочёл. Усмехнулся слегка.
– Теперь он бросит этот плач твой,
Как бросит ветер тростника.
Она шагнула – в глазах боль.
– Нет! Не пиши! Я не согласна!
Но князь стоял, спокоен, строг,
В его чертах лишь ледяная ясность.
– Ты хочешь жить, как нищенка,
Без имени, без крова, чести?
– Я хочу жить! Не по уставу!
А сердцем, что горит мне песней!
Но он лишь руку протянул
И перед ней письмо расправил.
– Вот выбор твой. Либо письмо,
Либо позор семьи, скандалы.
– Ты выйдешь замуж. Князь Сомов
Уже помолвку завтра ждёт.
– Нет… нет! – но голос уж дрожал,
Как от ветров ночной восход.
Она взглянула. И печать,
Как черный след чужого рока,
Лежала тонко на листе,
Где лгала каждая черта.
Но князь поднял письмо к слуге.
– Отправить немедленно. Вон!
И дверь закрылась. Как за веком.
Как за потерянным огнём.
Она застыла. Взор пустой
Скользил по свету, по портьерам,
Как будто мир её живой
Сгорел в огне неосторожном.
Письмо ушло. В холодном зале
Остался рок, как вечный суд.
И в этой тишине усталой
Не слышно сердца – только гул.
Князь Туров гордо улыбнулся,
Как волк, что жертву приручил.
– Ты не ребёнок. Ты поклонишься
Судьбе, что род твой заслужил.
– Сомов богат, влиятель, честен,
– Он говорил, неспешно меряя зал.
– Он обеспечит дом и место,
Где ты не будешь знать ни зла, ни зла.
– Но я не стану! – взвыла буря,
И вдруг княжна сорвалась с места.
– Я не раба! Я не кукла!
Я не возьму чужое место!
Но князь не двинулся ни разу.
Лишь на мгновенье в тонких губах
Сверкнула тень немого смеха,
Как будто он сказал: "Пора…"
– О, глупый жар, что сгинет в прах!
Он сел, налил себе бокал.
– Ты скажешь "да", мой милый ангел,
Ты скажешь "да", иначе крах.
– Ты знаешь, как легко мне сломить
Того, кто честь свою доверил?
Ему – гонение, позор,
А ты пойдёшь под венценосным светом.
Она молчала. Губы дрогнули,
Но гнев и слёзы не текли.
Она молчала, словно в омуте
Тонули мысли, как огни.
– Вы… вы не сможете… – тихо, глухо.
– Ты недооценила власть.
– Вы… не убьёте…
– Ха! Зачем же?
Достаточно – сломить, продать.
Встаёт. Шаги. Остановился.
Взглянул на дочь и вдруг замолк.
– Я всё сказал. Теперь молись,
Чтоб этот бред в тебе замолк.
И дверь захлопнулась, и стены
Смкнулись тьмой, как в клетке век.