Наследники Ексекюляха. Интеллигенция Якутии
- -
- 100%
- +
Ты вот, хорошо знакомый с трудом алмазодобытчиков, с «АЛРОСОЙ», что по этому поводу думаешь?
В. К. Я бывал на драгах, спускался в шахты, где добывают алмазы. Знакомился с людьми, перед которыми я преклоняюсь, или, точнее, смотрю на них снизу вверх, как на невиданных великанов. Чингисхан называл свое племя «людьми длинной воли», и в алмазном краю я встречал именно таких людей длинной воли. Но эти встречи и сотрудничество были тогда, когда президентом компании был В. А. Штыров. У него отец – адмирал и писатель. Причем, писатель не потому, что адмирал. А, действительно, писатель, художник слова! Видимо, и сыну он привил любовь к литературе, понимание значения слова в нашей жизни. А, может, просто такая мощная личность. Когда я с ним разговаривал, поражался: этот человек без записей владел всеми цифрами, связанными с производством, раскинутым чуть не по всему миру (в Африке, например), со стотысячной армией алмазодобытчиков. А когда речь зашла об отечественной истории, Штыров заговорил, в частности, о Льве Гумилеве, будто только Гумилевым в своей жизни и занимался. Тогда же руководителем пресс-службы «АЛРОСЫ» был еще один интересный человек Алексей Чертков, который восстанавливал историю якутского казачества.
Сейчас эти связи у меня почти пропали. Дело не в том, что сменилась команда. Руководители многих горно-обогатительных комбинатов (ГОКов), с кем мне доводилось встречаться, – нормальные сибирские мужики, буквально все поднявшиеся из рабочей среды. Когда у нас в стране назначался очередной вицепремьер правительства России, словно бы выведенный в тепличных условиях из одной и той же яйцеклетки, с одинаковой, как бы приклеенной, улыбкой, то я всегда вспоминал северян. Думал: ну, возьмите вы любого из этих толковых, рачительных хозяйственников, кровно связанных со своей землей! Они уже тем себя показали с лучшей стороны, что сами ничего не разбазарили и другим разворовать не дали! Для недавних лет – это подвиг! Но сегодня дело, видимо, не в конкретных людях, а, как ты выразился, в «болезненных процессах федерализации». Хотя в жизни России отдельная личность всегда значила многое. Вот только что я встречался с Андреем Борисовым, человеком, которого в Якутии любят буквально все. Речь у нас шла о творческих вопросах, но он с таким неподдельным почтением отзывался о президенте республики Штырове. Сказал просто: «Русский человек!..» Надеюсь, что и при новой системе выборов федеральные власти в своих предложениях кандидатуры на пост президента услышат голос многонационального народа Якутии.
В. Д. Ты правильно сказал, что мы все эти годы, как жадные наследники, всё что-то делим, делим, делим… Ничего особо не приращивая. И мое глубокое убеждение, что и в этом бесконечном дележе, от которого Россия устала, и в создании разного рода «автономизмов», «сепаратизмов», да и в обострении «национализмов» вины Центра из-за его непродуманных политических действий намного больше, чем в доле ответственности регионов, республик. Они при этом постоянном раздражении, как улитки, забираются в свои раковины, не хотят ни с кем ничем делиться, провозглашают суверенность своих территорий, автономность культуры и т. д. Всё это ведёт к какому-то дикому анахронизму, препятствует какой-либо модернизации, вызывают всё новые противоречия, постоянно грозящие конфликтами. Мы до сих пор не выработали ясной, скрепляющей всех и вся, идеи общности, солидарности, цельности. Заклинать о «единой и неделимой России» научились, а вот каким содержанием наполнить форму – не знаем.
Говорю это не голословно, а на основе анализа примечательного документа – проекта федерального закона «Об основах государственной национальной политики Российской Федерации», который вскоре будет рассматривать Государственная Дума. Представь на миг, что мы этим и другими правоустанавливающими документами выращиваем, подобно садовникам, цветы, красивые, разнообразные, а как составить из них букет, молчим. В царской России этот букет вязался вокруг самодержавия, главенства русского народа (что потом обругали «великодержавным шовинизмом»); при Советской власти – на основе идей интернационализма, будущего слияния наций и народностей в единое целое, «в человеческое общежитие», как сказал поэт, путем взаимовлияния и отсюда взаимообогащения каждого народа и каждой малочисленной народности великой страны. А сегодня? Абстрактное национальное единство, по мысли авторов законопроекта, поддерживают некие «государствообразующие народы» с такой расшифровкой этого понятия: «… народы, исторически сложившиеся на территории Российской Федерации, имеющие национально-территориальные образования внутри страны и участвующие в процессе формирования российской государственности». Ясно, что таким образом роль русского народа нивелируется в общем «котле» (в той же статье законопроекта прозрачно указано, что «государствообразующими» считаются народы, чья численность более 50 тысяч человек). Значит, получается так: народ, который составляет по последней переписи свыше 80 процентов населения страны, что по критериям ООН позволяет говорить о моноэтническом государстве, по своей строительной государственной обязанности и роли приравнен к чукчам. Я ничего не имею против добрых и мужественных жителей Крайнего Севера, меня всегда раздражали издевательские анекдоты по их адресу, но почему соседние с чукчами малочисленные юкагиры этим проектом также дискриминируются, теперь уже по сравнению с «государствообразующими»?! А где в этой схеме украинцы – третий по численности народ в России? Их вообще как бы и нет, и никакой их роли не предвидится в построении российской «суверенной демократии», как формулирует Владислав Сурков.
Все эти далеко идущие игры с государственностью, вся эта безответственная национальная политика, ведущая узкими тропами к национальным хаткам и юртам, как раз и вызывает напряжение на местах, ибо наши народы, якуты, в частности, исторически привыкли жить сообща с русскими, со своими старшими собратьями, они для этого и вошли в состав России, им уже и самим претит это кочкообразное сидение, но кто-то что-то вокруг всё делит и делит, и они всё замыкаются и обороняются от внешних воздействий.
В. К. Это так и не так. Монголы, а точнее, бурджугиты, к которым принадлежал Темучин, были чуть ли не самым малочисленным и слабым племенем в Степи. И, согласно этому законопроекту, никак не подпали бы под определение «государствообразующего» народа. А вон, какую империю размахнули: от океана до океана! Что касается нашего брата, русского человека, то здесь всё просто. Тема «коммуняк» уже отработана. Теперь новая песня – «фашисты», «скинхеды», «национал-патриоты»… Какая истерическая кампания развернута! В стране около 50 тысяч преступлений в год совершаются иностранными гражданами (в Москве два из трёх). Об этом молчат. Заметь, что в этой статистике не учитываются преступления людей, которые не принадлежат к титульным нациям или которые ведут открытую войну на Северном Кавказе, – речь идет о тех, кто не имеет российского гражданства. 50 тысяч – это интервенция! Если же говорить о моем, как русского человека, равенстве в строительстве государства с чукчей или юкагиром, то я не против: они в большинстве своем люди, сохранившие подлинные ценности. Другое дело, что русские – ниточка в бусах. Нет ее, и собирай отдельные рассыпавшиеся самоцветы.
В. Д. А что мы можем сказать о наших братьях-писателях? Гамзатов перед своей кончиной пошутил: «Я сорок лет назад потерял независимость, женившись на Патимат, и об этом никогда не жалел». Мы разорвали культурное пространство России, многие национальные культуры стали «независимыми». Легче им стало? На первых порах – да. Они самосохранялись и при поддержке республиканского руководства даже развивались, ибо выходили книги, платились пособия и гранты, поддерживались литературные журналы. Помнишь, как Якутия принимала самолет полуголодных писателей России в 1995 году? Накормила, как блокадников, отогрела. Какие детские школы мы в республике тогда видели, как повсеместно чувствовали заботу о культуре, о национальной литературе, чего сами были уже лишены! Но время автономного плавания проходит, пора возвращаться в гавань, к пирсу. И здесь, получается, что никто никого не ждет. Ты, Владимир, один из немногих, кто все эти годы работал на причале, то есть поддерживал порядок и не давал возможности окончательно растащить наработанное за прошлые годы. Как ты думаешь, можем ли мы восстановить наши связи, наше общее культурное пространство, о чем недавно мечтали участники форума деятелей культуры СНГ?
В. К. Еще во времена СССР один эстонский писатель признался мне откровенно, что ему всё равно, будет ли его читать тамбовский мужик. Что ж, насильно мил не будешь… А вот якуту Николаю Лугинову, алтайцу Бронтою Бедюрову, дагестанцу Магомеду Ахмедову (я называю тех, кого хорошо знаю), да и многих нашим товарищам из бывших союзных республик – не всё равно. Их волнует судьба тамбовского мужика, равно, как и судьба человека, близкого им по крови. Испытания прошлых лет нам пошли на пользу. Расслабившись в последние советские десятилетия, мы на собственном опыте поняли, что в нас «мы» не менее значимо, чем «я». Мы, Россия, – вода живая, которая, поднявшись из глубин, из подземных течений, любую емкость, любые формы заполнит своим содержанием. Только бы она была чистой.
Уроки Якутии
В бытность мою студентом, я зачитывался книгой Андрея Битова «Уроки Армении». Написанная в жанре эссе, она производила сильное впечатление новизной восприятия темы. Андрей Битов в вольной манере рассказывал о своих впечатлениях о неизвестной бытовой среде и незнакомой природе, открывая для себя (и для читателей) культуру армянского народа. Написана книга, действительно, мастерски, живо, вдохновенно. Но и не без битовской иронии и интеллигентного юмора.
Писатель «строил» в книге свою Армению, как мастер-каменотес из розового туфа город Ереван. В его рассказах обжигало армянское солнце и плескался прохладный Севан, чернели угольки, случайно попавшие из печи в хлеб лаваш, и звучали народные песни… Битов пытался смотреть на Армению любящими глазами своего друга писателя Гранта Матевосяна.
Автор этой книги уловил то, что носилось в воздухе, что сразу же привлекло внимание многочисленных читателей: так красочно, сочно, раскованно в тогдашней литературе о национальной стихии жизни еще не писалось. Скажу больше: читатель страны к тому времени уже вырос из униформы интернационализма (ничего в нем плохого не было, но заболтали, заговорили и этот советский феномен). Ему, читателю, захотелось иного – того, что и в жизни реально существовало, что было, оказывается, нашим народам не в тягость, а в радость. И такой акцент стал небольшим, но открытием.
Да, это был живой мир с людьми, хранящими верность традициям, своим предкам, с великим Сарьяном, Матедараном – хранилищем манускриптов, с обязательной «Историей Армении» в каждой семье, с почитанием своего алфавита, искусства, религии. И у всех, кто там не был, кто не жил в Армении, возникал невольный вопрос: а что же мы, почему у нас всё по-другому?..
Подобные книги воспитывали, направляли, вдохновляли. Книги не только Битова, но и грузина Нодара Думбадзе, азербайджанца Акрама Айлисли, армянина Гранта Матевосяна, русских Владимира Солоухина и Василия Белова (прочитайте у последнего его очерк «Моздокский базар», и на вас повеет свежим дыханием «Уроков Армении»).
Мы тогда еще не знали крайностей этих движений души, с энтузиазмом бросились в новую для нас стихию, больше чувственную, нежели рациональную, и стали очищать от патины времени золотую монету национального бытия наших народов.
Не ведали мы тогда, что золото имеет и еще один эквивалент, рожденный человеком: безудержное скопидомство и порочный эгоизм. Всё хорошо всегда в меру, и стоило расколоться единому миру, рухнуть некогда могучим опорам, как оно, это романтическое для нас злато, показало свою изменчивую природу: светлое национальное возрождение переросло в дикий национализм, в убогое затворничество и доморощенный духовный провинциализм.
Казалось, не будет конца череде войн, конфликтов, межнациональных свар… Но даже природная стихия, океан рано или поздно успокаиваются после штормов и бурь. Вышло солнце из-за туч, улеглись страсти, отгремели бои. Национальные мстители и защитники поутихли, террористы-разбойники разбежались, руины бездумно порушенного стали зарастать зеленой травой. И вновь потянулись на работу со своей тяжкой поклажей армянские каменотесы, чеченские мастера, владимирские умельцы.
Жить-то надо, а где жизнь, там и стройка.
* * *В первый раз я прилетел в Якутию после одной зарубежной поездки. Мы путешествовали по Испании: Мадрид, Толедо, Барселона, Коста дель Соль… Испания для нас, советских, во времена долгожителя Франко была закрытой страной, не было с ней дипломатических отношений, а значит, и туризма.
А многое ли поймет в такой древней и самобытной стране турист-ротозей, что он может увидеть за неделю?
В конце-концом, мне надоели музейные экскурсии, бессмысленное лежание на пляже, пробежки по магазинам… В старинном Толедо, каменном городе, напоминающем дагестанские аулы, я на ночь глядя ушел из гостиницы в город.
Перешел старинный мост через Гвадалквивир, усмехнувшись наивному романтизму Пушкина, который представлял эту реку совсем иной – не грязной горной канавой, которую я увидел, а земным раем: «Ночной эфир струит зефир, поет, бежит Гвадалквивир». Эфира и зефира на реке не чувствовалось, и романтики тоже не было.
Однако это все-таки был Толедо, город-легенда, древняя столица Испании!.. Остывающая своими камнями от знойного солнца, с открытыми двориками-патио, и с цветами, цветами, цветами…
Они везде – на окнах, в тавернах, на уличных и дворовых клумбах, даже на крышах.
Где-то в глубине древнего квартала играла народная музыка, слышались веселые голоса, женский смех. Настойчиво и призывно звучащая мелодия затягивала меня всё глубже и глубже по узким улочкам, лесенкам, пустынным маленьким площадям. Хотелось окончательно затеряться в этом незнакомом мире, уподобляясь главному герою любимого мной фильма Антониони «Блоу-ап» («Крупным планом»).
На широкой площади я сразу попал в круговорот праздничных испанцев, танцующих, поющих, на ходу подхватывающих горячую рыбу с огромных жаровен, обернутую в промасленную бумагу, запивающих ее из бутылок хересом, ящики с которым баррикадами громоздились в центре площади. Всё пылало, пенилось и сверкало.
А на деревянном помосте, под ярким светом фонарей, сменяющие друг друга пары без устали танцевали фламенко. Были здесь и дети, тоже одетые в национальные костюмы. Они выходили на помост первыми, а затем возраст танцующих постепенно повышался, пока на сцене под веселые крики собравшихся не появлялись старики и старухи, с молодым задором отплясывающие этот народный танец.
Нет, это были не актеры, не самодеятельность, люди сами выходили из толпы, брали друг друга за руки и от души веселились.
Вот это-то меня и поразило. Воспитанный на литературе, я невольно вспомнил роман Хемингуэя «Фиеста» с его почти магическим описанием народного праздника, когда время и место как бы превращаются в ничто, и только царил дух человеческого единения и свободы. Дух карнавала.
Это и была настоящая испанская фиеста, первая в летнем сезоне фиеста де флорес, то есть праздник цветов. Я понял это по разговорам и выкрикам, по разукрашенным, как на выставке, балконам окрестных домов, по гирляндам на арках. Праздник первых летних цветов, с их жаркостью и сочностью, с густым южным ароматом. Природное многоцветие сливалось с праздничной одеждой горожан, с костюмами, туго перетянутыми в талии поясами, танцующих мужчин-кабальеро, с пышными воланами разноцветных юбок их спутниц, дробящих туфлями деревянный настил.
Не зря я учил пять лет в университете испанский язык, слушал на магнитофоне народные песни – романсеро, читал Мигеля де Унамуно, Сервантеса, Федерико Гарсиа Лорку. Я так и представлял эту красивую, бесшабашную, веселую Испанию, отплясывающую фламенко под дробь кастаньет и гитарные переборы.
Всю ночь до утра продолжалась фиеста, и выплыть на берег из нее, как из горной реки, не было никаких сил.
За фиестой де флорес в Испании следуют в строгой очередности другие празднества: фиеста крестов – уважение к символу католической веры, фиеста воды, фиеста солнца, вплоть до последней фиесты – фиесты де торрес, всемирно известной, как коррида, она же бой с быками.
Было, отчего мне прийти в смятение. У нас в стране так не веселились, так не танцевали, таких фиест не устраивали. Народное искусство в России кончилось, грустно заметил писатель Василий Белов, когда часть собравшихся на праздник вышла на сцену, а большинство остались в зале.
…Через месяц я полетел в Якутию. Обычная командировка, передышка от суеты столичных будней. Что ожидать, когда величаво проплываешь над огромной страной? Уставшие попутчики, в основном, якуты сладко спали, а я не мог оторваться от иллюминатора. После дозаправки в новосибирском Толмачево наш «Ту» вырулил к Лене и пошел-полетел по ее руслу на север к далекому Якутску. Рисунок реки казался безжизненным, он всё утолщался, наливался от притоков водной силой, и даже с высоты десяти километров дышал природным эпосом. Самолет с разворотом, снижаясь над белым полотном реки, спланировал на берег, в долину Туймаады, где раскинулись дома Якутска.
Оживление якутского утра и свежий воздух после бессонной ночи взбодрили меня, обрадовали. С встречающими писателями я впрыгнул в машину, и мы помчались мимо изношенных под ветрами и снегами блочных домов, стоящих на сваях, подныривая под отопительными трубами, не зарытыми в вечную мерзлоту. Везде я наблюдал родную российскую расхристанность и приметы временного пребывания человека в неприбранном за собой мире.
Якутск тогда не радовал. И когда я, получив возможность выйти на час-другой из гостиницы, прошел к деревянным домам и сараям на берегу Лены, то удивился бедности, даже нищете. Особенно поразил небольшой рынок – грязный, убогий, где картошку продавали, чуть ли не поштучно. Запомнились только рыболовные сети, развешенные для продажи. В центральной России их днем с огнем было не достать, они считались браконьерским орудием лова, были под запретом, как и многое другое в тогдашней жизни.
Нет, Сибирь я не такой представлял!.. Мне она виделась богатой, крепкой, хлебосольной.
И только проехавшись (слово Н. В. Гоголя) в тот раз по Якутии, побывав в районах, погостив в домах (умело срубленных), посидев за хлебосольными якутскими столами, во мне сначала как-то робко, а затем всё сильнее и сильнее, возникла любовь к этой земле, к ее людям.
Они умели, как и поразившие меня испанцы, танцевать свой танец осоухай, даже еще лучше, от души веселиться, уважать свои традиции, почитать свои обычаи. И одежда их, тогда зимняя, была сплошь самобытной, но носилась и в праздники, и в будни естественно, потому что она была удобной: меховые шапки, тяжелые шубы, на ногах у женщин вышитые бисером торбаса.
Во мне, видимо, и в какой-то момент взыграли северные гены, родственные этим просторам, тайге, действительно, бескрайней, мощным рекам и бесчисленному количеству аласных озер. Якутия только на первый взгляд подавляет своим размахом, необъятностью, а затем к ней привыкаешь. Вписавшись в этот простор, человек ощущает гордость за то, что ему довелось жить в таком великолепном природном мире.
Но особенно меня поразили якуты, те люди, которые по каким-то неведомым причинам угнездились здесь, обжились и освоились. Что они, степняки, могли здесь найти? Многомесячный холод и знойное лето? Рыбные реки и богатую на зверье тайгу?
Спорят ученые, домысливают историки, но отсюда сегодня этот смелый и трудолюбивый народ не сдвинуть никакими указами-приказами. Символ саха – врытый в таежную землю столб сэргэ – коновязь. Это и обетный деревянный обелиск: здесь я (мы, они, мои предки, моя семья, мой род) угнездились, нашли свой земной предел, и вокруг него крутится-вертится колесо жизни и истории. Здесь я, раскосый добрый якут, пребываю со своей болью и радостью.
* * *Определение «якутская интеллигенция» имеет свои оттенки и особенности, которые приходится пояснять. Русская интеллигенция считалась в XX веке прослойкой общества, социальным стратом людей, не образующим своего класса. Конечно, было обидно считать себя какой-то там «прослойкой», почти что «прокладкой» в общественных отношениях.
В Якутии в начале того же XX века классы еще только зарождались. Пролетариата, к примеру, не было вообще. Бедное крестьянство и зажиточные тойоны существовали. Буржуазия?.. Она-то вместе с врачами, учителями (их было на весь Якутский край из якутов единицы), писателями, купцами, улусными предводителями и формировали якутскую интеллигенцию. Отличительное ее качество – грамотность и желание принести пользу своему народу, участвуя в деле просвещения якутов.
Просветительский характер якутской интеллигенции сказался и на всей последующей истории Якутии. Перед местными интеллигентами стояла задача вывести свой народ к успехам цивилизации, прежде всего, выражающимся в экономическом и культурном развитии. Пути решения этих вопросов и стали ареной, сначала споров и дискуссий, а затем и кропоприлитной борьбы и вражды, посеявших свои злые зерна на многие десятилетия.
С начала XX века в Ленском крае наблюдалась пестрота общественных умонастроений и взглядов: существовали феодальные предрассудки, монархические настроения, социал-демократические воззрения (привитые якутам политическими ссыльными), народнические идеи, утопические программы, националистические проявления. Всего понемногу. Даже просветительская платформа, вроде бы обязывающая всех интеллигентов объединиться, была весьма шаткой. Людмила Реасовна Кулаковская, внучка Алексея Кулаковского, справедливо констатирует: «Мы привыкли думать, что благое дело встречает доброжелательное отношение у всех людей. Удивительно, но факт, почти любое сподвижническое дело большинство вначале подвергает обструкции, недоброжелательно и саркастически выискивая в благородных поступках что-либо порочащее. Вспомним, каким непониманием со стороны определенного круга якутской интеллигенции был встречен сам Кулаковский со своим желанием создать якутскую письменность, грамматику, литературу. Вспомним, как он часто, говоря о красотах якутского языка, о его перспективах, беспокоился, что некоторые его не поймут, осмеют».
В таком водовороте взглядов, теорий, начинаний, проектов, существовавших в сложной общественной и бытовой среде, иной раз отторгавшей прогрессивные и насущно необходимые изменения, прошли первые десятилетия существования якутской интеллигенции.
Октябрь подхлестнул национальную народную стихию, готовую к самовыражению и овладению культурой в полном объеме. К власти и в культуру пришли новые люди, новые интеллигенты из народа, с бедняцких низов. Грамоту они усваивали на ходу, горя желанием изменить жизнь своего народа к лучшему. Одновременно, другая часть интеллигенции оказалась в лагере противников социальной революции. Гражданская война в Якутии длилась дольше, чем в остальной России, и немало интеллигентов погибло в боях с той и другой стороны.
С конца 20-х годов начинается активный рост числа якутских образованных людей, представителей новых для республики профессий, творческой интеллигенции. Если бы не постоянные репрессии (вплоть до 50-х годов), не дамоклов меч т. н. якутского «национализма» (см. подробнее о нем статью «Ночная беседа с профессором Башариным»), нависающим над якутским образованным сословием, свой расцвет культура республика начала бы с довоенных времен.
Подводя итоги, отмечу, что якутская интеллигенция всегда ставила своей целью задачу быть вместе с родным народом. И в горе, и в радости. Она сделала немало хорошего для просвещения и культурного развития народа саха. Выдвинула из своих рядов блестящих деятелей науки, культуры, образования, литературы и искусства. Свою миссию она понимала возвышеннее, чем в других культурах.
Якутская интеллигенция – это зеркало истории и духовного развития республики. Это – особо бережное и трепетное отношение к своему наследию, к именам знаменитых якутян, независимо от их идеологических взглядов, национальности и вероисповедания.
Известно, что само понятие «интеллигенция» отсутствует в европейских языках. На Западе знают «интеллектуалов». И только в России это иностранное слово обрело второе рождение. Интеллект интеллигенции никогда не мешал. Но этого мало. Интеллигент, интеллигентность – это кодекс чести, это – демократизм, народность, трудолюбие, патриотизм… Это – люди культуры, как своей, так и мировой. Это – интернационалисты и борцы за национальное дело.
Сегодня коренные понятия вытесняются птичьим языком современной (американо-европейской) цивилизации. Слово «интеллигенция» постепенно уходит из языка. Его заменяют на понятия «средний класс» и «элита». Все синонимы этого слова протестуют против такой подмены. Никогда интеллигенция не называла себя высокомерно «элитой», не собиралась представлять «средний класс» (значит, в обществе имеется и низший – те же крестьяне и рабочие?). Не любит она и слово «толерантность», то есть терпение. Что же, значит, якут должен «терпеть», скрипя зубами, у себя в республике русского? А русский в той же мере отвечать лицемерной толерантностью якуту?