Мечта цвета фламинго

Сейчас за микроскопом работала Нина, а анализатор должен был занять Виктор. Галина Андреевна, как всем известный мультяшный Пятачок, была совершенно свободна и заливалась по этой причине соловьем. К собственному неудовольствию и раздражению, ведущий инженер Лактионов признавал, что слушать Галину было очень увлекательно. И как все порочное, сплетня была заразительна. Он не раз замечал, что сотрудники все чаще и чаще обсуждали с Голощекиной то, чего касаться не имели права. А великий зачин «Я, конечно, человек добродушный…» иногда слетал даже с губ порядочной и доброй Валентины.

Сейчас Галина ненавязчиво прошлась на предмет того, что Нина наверняка пустила слезу у своей богатенькой подруги, и теперь («вот попомните мое слово!») заживет за пазухой «Веги» припеваючи.

– С чего вы это взяли, Галина Андреевна? – все же заставил себя вступиться за Нину Виктор.

– Это только так, Витенька, предположения, – проворковала Галина Андреевна, – но, уверяю вас, мой жизненный опыт позволяет мне утверждать, что они не лишены основания.

Виктор нервно покачался на стуле, но так и не придумал, что бы такое еще сказать Галине. Он раздраженно снял свитер, бросил его прямо на стол, на свое обруганное Ниной исследование, тоже надел белый халат и пошел на микроанализатор. Конечно, Голощекина сейчас что-нибудь выдаст женщинам и про него. Например, скажет, что он влюблен в Нину. А он совсем и не влюблен… Правда, она ему нравится, но это вовсе не означает, что он в нее влюблен.

В комнате с приборами он первым делом, естественно, увидел Нину. Она переводила изображение с микроскопа на компьютер и, как всегда за работой, не замечала ничего и никого вокруг. Виктор сел на крутящийся стул внутри анализатора и стал смотреть на нее из-за спектрометров. Она в своем снежно-белом халате была похожа на врача. Тоненькой, с длинными светлыми волосами, небрежно скрученными на затылке и заколотыми крупной деревянной заколкой, ей ни за что не дашь сорока, особенно здесь, в комнате с затемнением. Виктор вдруг вспомнил этого «Прикупив даров» со своей «Хондой» и раздражился почти так же, как при разговоре с Галиной. Что-то не нравится ему эта история со старой школьной подругой и ее знаменитым мужем. Конечно, что он, Виктор Лактионов, скромный инженер экспертизной лаборатории разваливающегося завода, может предложить такой женщине, как Нина? «Прикупив даров» месячную зарплату местного ведущего инженера небось за один вечер проедает за ужином! А что у Виктора на ужин? Картошка или гречневая каша с докторской колбасой. А что будет, если завод окончательно рухнет? У него, Виктора, нет никакой другой специальности. Он ничего другого, кроме как делать рентгеновский микроанализ, не умеет. Он виртуозно владеет своим древним прибором, он может делать на нем такое, чего наверняка больше никто в России не умеет, но кому это будет нужно? Это и сейчас-то мало кому надо! А если все полетит к чертям, что он тогда сможет предложить Нине? А если все-таки поторопиться? Ну… да, да, да!! Он в нее влюблен! Пусть это будет называться так! Какая, собственно, разница? Да, ему сорок два. Да, он никогда не был женат. Все знакомые женщины давно махнули на него рукой и даже не воспринимают как мужчину. Он всегда был этому рад, потому что безбрачие давало ему свободу. Вот взять, к примеру, Сергея Игоревича. Когда он был женат, его жена десять раз на дню звонила ему на мобильник по всяким пустякам. Или посмотреть на Морозова. Две жены его ухайдакали так, что лишь кожа да кости остались, так нет – третий раз женился! А как только придут из соседней лаборатории звать его к городскому телефону, так он сразу кричит: «Скажите ей, что меня не нашли!» И что за радость: жениться-разводиться! Лучше уж и не жениться, как он. Честнее. Он и Нине ничего такого не намерен предлагать. Да ей, похоже, и не надо. Замужем была, о бывшем муже и замужестве говорить не любит. Он про другое думает… Про ее волосы… Они у нее такие тяжелые, что заколки и шпильки часто не выдерживают, и густое золото льется по плечам. Виктору иногда снится, как по Нининым плечам рассыпаются волосы, а он пытается их собрать руками, но они снова выскальзывают, а Нина смеется…

– Виктор Иваныч! Не соблаговолите ли подойти ко мне? – услышал он ее голос и выглянул из-за прибора. Нина, поймав его взгляд, продолжила: – Посмотрите на неметаллические включения. Хорошо бы сделать анализ.

Виктор подошел к микроскопу и взглянул на телеэкран. Он тут же понял, что Нина имела в виду, но специально, нагнувшись, долго разглядывал изображение, чтобы насладиться тонким запахом женских волос.

– Сделайте, пожалуйста, побольше увеличение, – попросил он, хотя и так уже видел, что это нитриды титана. Нина, конечно, тоже их узнала по характерному, так называемому городскому рельефу, но доказательства в виде химического анализа заказчику все равно нужно было предоставить.

Ведущий инженер Лактионов еще ниже опустил голову, почти касаясь своей щекой ее щеки, а Нина резко повернула лицо к тумблеру перемены увеличений. Заколка, как много раз уже бывало, расстегнулась, и Виктора захлестнул водопад ее светлых волос. Так повезло Лактионову впервые. Это было даже лучше, чем во сне. Он замер от восхищения пополам с умилением и готов был вдыхать аромат Нининых волос до второго пришествия, но она обеими руками быстро собрала их в узел, пробормотав: «Витенька, прости». Тот, кого она впервые назвала на «ты», да еще и Витенькой, превратился практически в обездвиженный соляной столп. Ему бы нагнуться под стол микроскопа за заколкой, но он не в силах был даже пошевелиться, что его и погубило в очередной раз. Нина, самолично достав свою заколку, быстренько перестроила лицо из растерянного и сконфуженного в ироничное, каким оно обыкновенно у нее и бывало, когда она общалась с инженером Лактионовым.

– Вы свободны, Виктор Иваныч. Не смею задерживать вас дольше, – сказала она и занялась обработкой компьютерного изображения.

Огорченный, инженер Лактионов поплелся за анализатор. Вот так всегда! Вечно он не успеет, опоздает, не догадается. То у него почему-то вдруг возьмет да и захлопнется перед Нининым носом дверь, то он усядется за праздничный стол на место Нины, то не передаст ей хлеб, то забудет дать подписать исследование, то прямо на ее глазах возьмет из коробочки последнюю дискету. Она, наверно, думает, что он это делает специально, поскольку у них давно выработался стиль общения, построенный исключительно на иронии, колкостях и насмешках. Когда и почему так повелось, теперь уже и вспомнить-то невозможно. Ей наверняка кажется, что он изощряется в остроумии, а он просто защищается от нее, потому что если не острить, то хоть совсем помирай. Он плавится под ее взглядом. С остальными женщинами все почему-то получается как надо, а с Ниной… Хотя… какое уж тут «как надо», если он столько лет живет один. Конечно, у него бывали женщины, не без этого… Он нормальный мужик, хотя некоторые, вроде Голощекиной, в этом вслух сомневаются. Нужно сказать, что перед Галиной Андреевной ведущий инженер Лактионов тоже вечно выглядит невоспитанным. Она при каждом удобном и неудобном случае вспоминает, как он не подал ей руку, когда они выходили из автобуса, как он вперед нее зашел в кабинет к окулисту на медосмотре и как не взял у нее из рук кувшин с водой для поливки цветов, когда столкнулся с ней в коридоре. Тоже нашлась девушка с кувшином! Однажды он снимал свитер не на виду у всех, как делает всегда, а за шкафом, потому что на нем была слишком короткая рубашка, которая все время вылезала из брюк. А Голощекина думала, что он вышел куда-то в коридор, и оторвалась на его счет по полной программе. Виктор тогда многое узнал о себе от начитанной сотрудницы. Выяснилось, что она, оказывается, все время называла и называет его Буратино без Мальвины и даже без Пьеро с Артемоном, которые все же могли бы его научить хоть сколько-нибудь прилично себя вести. Потом она сказала, что последнее время ведущий инженер Лактионов проявляет себя уже самым что ни на есть запущенным Гекльберри Финном, поскольку каждый день забывает пропускать ее в дверь впереди себя. Конечно, ни одна нормальная женщина такой вопиющей невоспитанности вынести долго не может, и именно поэтому он такой заскорузлый холостяк, что с ним будет продолжаться и далее. После этого ей вдруг взбрендило заподозрить у него нетрадиционную сексуальную ориентацию, во что она тут же и уверовала и даже сочла необходимым его пожалеть. И хотя Виктор мог бы немедленно выйти из-за шкафа и встать перед Голощекиной немым укором, он не сделал этого. Более того, он дождался момента, когда абсолютно все покинут лабораторию, и только тогда вышел из-за шкафа, совершенно нетрадиционно ориентированным и с полностью вылезшей из-под ремня рубашкой. Наверно, все дело в том, что он, Виктор, их боится: и Нину, и Голощекину. У Голощекиной – темперамент, под которым он, мужчина и ведущий инженер, гнется, как сухая былинка, а Нина… Эх! Да что там говорить! Про Нину все и так ясно!

Виктор вздохнул, вставил образец в колонну анализатора и включил высокое напряжение. Через пять минут ему пришлось его выключить, поскольку в приборную заглянул Сергей Игоревич и велел всем сотрудникам собраться на экстренное совещание в комнате обработки результатов.

Судя по тому, как начальник безжалостно щипал свою холеную шкиперскую бородку, всем стало ясно, что разговор сейчас пойдет о чем-то весьма неприятном. Галина Андреевна Голощекина смело обвела сотрудников непорочным взглядом, потому что точно знала: упрекнуть ее абсолютно не в чем, поскольку не нашелся еще тот, кто посягнет… Валентина угрюмо опустила глаза в стол, лицо Юры Морозова приобрело нарочито легкомысленное пофигистское выражение, а Фаина на всякий случай испугалась так, что для успокоения поставила прямо перед собой пузырек валокордина. Нина с Виктором переглянулись и чуть ли не подмигнули друг другу, потому что подумали, что речь пойдет об исследовании образцов от опытного слитка, которое они оба отказывались подписывать. Начальство прибавило в нем пару абзацев от себя, и они, эти абзацы, являлись данью внутренней политике дышащего на ладан завода и не имели никакого отношения к науке, каковую Нина с Лактионовым очень дружно собирались защищать до победного конца, все равно чьего: своего или заводского.

– Конечно, для вас не явится новостью то, что я сейчас скажу, – сухо начал Сергей Игоревич, ни на кого не глядя, – поэтому, в сущности, все должны быть к этому более или менее готовы.

Фаина трясущимися руками отвинтила крышечку с пузырька, сладко-медицинский запах приступил к немедленному заполнению пространства лаборатории, а начальник еще суше, и еще более демонстративно ни на кого не глядя, продолжил:

– К концу этого месяца мы должны назвать начальству фамилию человека, который подлежит сокращению.

Фаина вздрогнула, пролила валокордин на стол и голосом, дрожащим не менее, чем руки, с трудом произнесла:

– Если вы думаете, что я соглашусь сама, так… ни за что… Вплоть до суда… профсоюза… и…

– С чего вы, Фаина Петровна, решили, что речь идет о вас? – поморщившись, ответил ей Сергей Игоревич. – Мы все в одинаковом положении!

– Ну уж вас-то никто не тронет, – Голощекина пропела эту фразу такой сладкозвучной сиреной, которой ввиду ее убийственного голоса ничто не страшно, так же, как и Сергею Игоревичу по причине его начальственного положения.

– А ты, Фаинка, забудь про свой профсоюз, потому что мы давно уже функционируем не в СССР, а в оголтелом капитализме! – усмехнулся Юра Морозов.

– Вот! Пожалуйста! Видите! – Фаина показала тонким пальчиком на Морозова. – Юрка просто уверен, что вынесут именно меня!

– Дура, – лениво отозвался Юра и раскрошил в руках дискету 2HD «Memorex» с собственными двухмесячными расчетами.

– А вы, Сергей Игоревич, кого сами-то планируете убрать? – мрачно спросила Валентина, не отрывая взгляда от стола.

– Никого я не планирую! – взвился начальник и, как старик Хоттабыч, выдернул из своей бороды несколько волосков.

– Трах-тибидох-тибидох! – очень серьезно сказал за него Морозов.

Нина фыркнула, а Фаина пронзительно заверещала:

– Нет! Вы посмотрите! Он еще может шутить! Конечно, на женщинах выедут, как всегда! Мужикам везде у нас дорога!

– Фаина Петровна, возьмите себя в руки! – возмущенным до фальцета голосом заявил Сергей Игоревич. – Мы должны решить, что нам делать, и нечего тянуть одеяло на себя! Вы – не лучше других!

– Вы, конечно, намекаете, что я хуже?! – не могла никак успокоиться Фаина.

Валентина молча встала со своего места, налила в стакан воды из чайника, накапала туда из Фаининого пузырька пятнадцать капель и поставила его перед носом идущей вразнос сотрудницы. Хорошо воспитанная, в отличие от инженера Лактионова, Фаина пробормотала: «Спасибо», вместо стакана поднесла ко рту пузырек, глотнула остатки валокордина прямо из него и стала похожа на рыбу, только что вытащенную из воды. Задыхаясь и беззвучно махая руками, она явно просила, чтобы ее срочно бросили обратно в море.

– Черт знает, что такое! – в сердцах крикнул начальник, а Юра достал приготовленный на обед бутерброд с вареной колбасой и сунул его в рот Фаине.

Фаина усиленно задвигала челюстями, благодарно мигая Морозову полными слез глазами. Сотрудники молчали, что называется, думая о своем. Нина, глядя в окно, в которое опять молотил нескончаемыми струями дождь, размышляла о непростых судьбах собравшихся в этой лаборатории людей. Бывшая жена Сергея Игоревича забрала при разводе у него все, что только могла, включая сына, выселила бывшего мужа в самую мрачную «хрущобу» и ежемесячно требовала еще и дополнительного денежного вспомоществования, помимо официальных алиментов. Юрка Морозов был женат уже третий раз и содержал, таким образом, двух бывших жен и одну нынешнюю, а также их чад. Валентина жила в однокомнатной квартире с шестнадцатилетним сыном и с алкоголиком мужем, с которым не разводилась только потому, что разъезжаться все равно было некуда. Фаинка с Виктором никогда и ни с кем не были связаны узами брака, по крайней мере, официально. У Фаины была пятилетняя дочь неизвестного происхождения, возможно, и от непорочного зачатия, поскольку никто никогда не видел рядом с ней никакого, даже самого завалящего мужичка. На Нининой шее очень уютно сидела, свесив длинные стройные ноги, студентка Политеха по имени Лялька, двадцати одного года от роду. И только у Галины Андреевны Голощекиной было все: и состоятельный муж, и самостоятельный уже сын, имеющий отдельную квартиру в центре города, и даже репутация самого незаменимого работника лаборатории по причине большого опыта и не менее большой любви к своей профессии. И именно Галина Андреевна, одна из всех, не потеряла в этой ситуации лица и предложила всем открыто или путем тайного голосования высказаться по поводу кандидатуры на заклание. Зная фантазийные наклонности Голощекиной, Сергей Игоревич сразу же отмел открытое обсуждение и предложил всем тайное голосование.

– Если хотите, то можете напечатать свое мнение на компьютере, чтобы никто не мог по почерку догадаться, кто что написал, – виновато заглядывая сотрудникам в глаза, сказал начальник, все более утверждаясь во мнении, что тайное голосование – это как раз то, что надо. Если народ выступит против кого-то большинством голосов, то ему не придется показывать на несчастного пальцем и говорить ему сакраментальное: «Вы!»

Пока народ раздумывал об этичности данного мероприятия, Юра Морозов, отягощенный самым большим количеством стоящих за спиной «с ложкой», пошел к компьютеру. За ним следом очень смело сделала свой выбор Галина Андреевна. Затем, как бы нехотя, к компьютеру потянулись остальные с самыми что ни на есть благородными лицами.

Результат всеобщего тайного голосования очень удивил Галину Андреевну Голощекину, ибо они все-таки посягнули… Пять голосов из семи были против нее и два – против Нины. Галина Андреевна покрылась ядовито-малиновым гневным румянцем и строго сказала:

– Это провокация и ужаснейшая несправедливость!

– Когда надо кого-то вынести, то речь о справедливости вообще не идет, – ответил ей независимый Юра Морозов.

– Я знаю, Юрий Владимирович, что вы всегда меня не любили, поскольку совершенно не разбираетесь во фрактографии.[1] Одного знания рентгеновского микроанализа для нашей лаборатории недостаточно! – тут же отбрила его Голощекина. – Я считаю, что сократить можно как раз вас, потому что на анализаторе Виктор Иваныч отлично справится и один.

– Ай-ай-ай! Как быстро вы меняете свое мнение в зависимости от обстоятельств! – усмехнулся Морозов.

– Ничего я не меняю! Я всегда считала, что вы – лишний человек в нашем коллективе! – И Галина Андреевна в очередной раз подивилась собственной смелости и принципиальности. Конечно, она не размазня Валентина! Она всегда режет правду-матку в глаза, когда этого требуют интересы дела! А от Морозова и в самом деле никакого прока. Подумаешь – математик, программист! Сто лет жили без программистов и дальше проживем в лучшем виде. Тем более что и заступиться за него некому. Он пару раз был отловлен в проходной в нетрезвом состоянии и работает тут до следующего подобного случая. А если будет выступать, подобный случай ему очень легко организовать.

– Почему же вы не написали мою фамилию? – прервал приятные размышления Голощекиной Юра. – Против меня, между прочим, не было ни одного голоса!

Галина Андреевна подавилась следующими справедливыми словами, которые уже почти подготовила в своем сознании. Действительно… Она его фамилию не написала. Она написала фамилию Нины, потому что, если уж устранять с дороги конкурентов, то не Морозова. Чем он ей мешает? Да ничем. Пусть спокойно пишет свои программы! Настоящей конкуренткой Галине является лишь Муромцева. Вообще-то Галина Андреевна считала себя вне конкуренции и написала про Нину так только… на всякий случай… И вот вам, бабушка, и Юрьев день!

Сергей Игоревич сидел ни жив ни мертв. Сказать Голощекиной, что он одобряет выбор коллектива, было выше его сил. Остальные сотрудники тоже помалкивали, понимая, как после голосования неожиданно осложнилось, вместо того, чтобы облегчиться, положение несчастного начальника лаборатории фрактографии и рентгеновского микроанализа.

Нина ехала домой в метро в модной Светкиной куртке и мучительно размышляла над тем, кто, кроме Галины, мог написать ее фамилию. В Голощекиной она не сомневалась. Та и должна была выступить против нее. Лишь они вдвоем одинаково хорошо владеют обоими методами и могут виртуозно работать на двух приборах. Только они по очереди садятся за анализатор, когда Виктор в отпуске. Обе они отлично фотографируют и по старинке: на фотопленку, и с помощью компьютера. Фаина смертельно боится анализатора, который со своими многокнопочными шкафами похож на пульт управления космическим кораблем. Она работает на нем лишь тогда, когда начальник вдруг на нее рассердится и начинает упрекать, что стыдно, дескать, за пятнадцать лет так и не освоить пустяковый прибор. Фаина в такие моменты всегда очень гордо отрывается от компьютера с лицом, на котором явственно читается: «Хорошо, я сяду за ваш поганый анализатор и посмотрю оттуда, как вы без меня составите ведомости и протоколы». Через пять минут она уже мигала Нине, чтобы та помогла ей запустить программу, а Сергей Игоревич, окончательно заблудившись в графах и колонках очередной ведомости, еще раз убеждался, что расстановка сил в его лаборатории правильная и не стоит ее менять в угоду собственному плохому настроению. Фаина возвращалась к компьютеру, а Нина завершала начатое ею на анализаторе.

Что касается Валентины, то с анализатором она справляется не хуже других, но совершенно не может снимать на фотопленку. Она у нее все время путается и рвется, а уж фотографии получаются – хуже некуда. Конечно, на пленку они сейчас снимают редко, но все-таки хотя бы в этом преимущество у Нины перед Валентиной есть.

Исходя из всего этого, ни Валентине, ни Фаине нет смысла пытаться избавиться от Нины. Во-первых, за столько лет совместной работы они превратились в ее подруг. Во-вторых, в отсутствие Нины Фаине придется осваивать анализатор, чего она категорически не хочет, а Валентине в случаях, когда нужны особенно качественные фотографии, придется униженно просить о помощи Голощекину, которая, конечно, поможет, но потом изведет ее гнусными намеками на профнепригодность…

С Галиной же Нина почти на равных. У той в силу возраста, конечно, побольше опыта, но у Нины достаточно энергии, чтобы соответствовать занимаемой должности.

Так кто же? Кто написал ее фамилию? Неужели все-таки Витька? Вот гад! До чего же надоело с ним бороться столько лет! Каждый день он выплескивает на нее столько яда и сарказма, что остается только удивляться, зачем ему это надо. Витьке она никакая не конкурентка. Лишь ведущий инженер Лактионов может заставить работать престарелый анализатор, когда он вдруг заартачится. Только он знает, куда пнуть ногой, где прижать локтем и какой тумблер нужно покрутить в противном инструкции направлении, чтобы прибор работал исправно. Если убрать Лактионова, то анализатор через день даст дуба, и лаборатория прекратит свое существование как таковая. И потом… хотя они без конца и ругаются, но работается им в тандеме неплохо. Они в институте учились по разным специальностям, которые, как оказалось, очень удачно дополняют друг друга. Нет, Виктор не мог… Тогда кто? Юрка? Но он, как великий математик, тоже вне конкуренции. Что ему за дело до Нины? Неужели Сергей? Точно! Гражданин начальник! Он Галину боится. Во-первых, потому что не дотягивает до нее как специалист и знает об этом, а во-вторых, вульгарно трясется перед ее всесильным мужем. Что ж… Понять его можно. В конце концов, и его могут задвинуть. Лаборатория без него копыта не отбросит, это уж точно. Но почему он написал именно ее фамилию? Неужели так и не может простить? Но это же, что называется, не по-мужски…

Нина тряхнула головой, чтобы отогнать мысли о работе, и пожалела, что у нее нет с собой книги. Как это сегодня Лактионов ее поддел: «Вы такая утонченная женщина…» Знал бы он, какие книги она читает! Самую розовую слюнявую лабуду! Плюнуть, растереть и заплакать! Интересно, как там вчера Лялька без нее? Нашла ли тушенку или так и просидела весь вечер на булке с маслом? Сегодня она везет ей кучу умопомрачительных баночек, коробочек и прочих упаковок, которыми нагрузили ее Тарасовы. Что ж! Сегодня они с дочкой устроят пир! Надо только купить картошки, потому что с маринованными грибочками, да с патиссончиками, да с балычком – самое то! Может, не жаться и купить в «Веге» любимую Светкину «Царицу Тамару»? Точно! Она ее купит, сразу спрячет в кладовке у входной двери, а когда Лялька отчалит на вечерний моцион, она и примет на грудь для успокоения души.

В «Веге» оказалось неожиданно много народа. Нина протолкалась к овощному отделу и замерла. Как раз напротив пакетов с картошкой Михаил Иннокентьевич Тарасов открывал новый отдел полуфабрикатов. Он, видимо, как раз закончил говорить речь, сунул кому-то микрофон и глазами показал помощникам, что неплохо было бы им расчистить ему дорогу к выходу. Два рослых широкоплечих парня мгновенно проложили просеку меж жаждущих полуфабрикатов людских тел. Михаил Иннокентьевич шагнул вперед и встретился взглядом с Ниной. Она мгновенно опустила глаза долу и спряталась за спину толстой тетки, только что нагло втершейся в очередь прямо перед ней, которой Нина как раз намеревалась высказать все, что она по этому поводу думает. Несмотря на объемность и могучесть, теткина спина оказалась ненадежным убежищем. Тарасов Нину отыскал, за руку вытащил из очереди и так за руку и повел за собой из магазина. Нина не удержалась, чтобы не обернуться к тетке и не посмотреть на нее с превосходством особы королевских кровей. Тетка, похоже, вошла в полный ступор, и на лице ее явственно читалось что-то вроде «делайте со мной, что хотите, только из очереди не выгоняйте!». Нина очень снисходительно ей улыбнулась.

– Ниночка! Вам нужны овощи? – весело спросил ее Тарасов уже на улице.

– Ну… вообще-то… да… – промямлила Нина и закончила уже совсем, как нищий на паперти: – Картошки бы…

– Николай! – Михаил Иннокентьевич обернулся к одному из широкоплечих. – Принеси два пакета картофеля, салатный набор… ну и еще… сам знаешь…

Широкоплечий кивнул и скрылся в магазине, а Нина жалела, что не попросила заодно и «Царицы Тамары».

– Садитесь, – Тарасов открыл дверь дорогой машины цвета черного жемчуга с зеленоватым отливом.

– Нет-нет-нет! Не надо! Я совсем рядом живу! Как раз во дворе магазина… – зачастила Нина.

– Я подвезу вас к подъезду! Не потащите же вы все в руках! – улыбался Тарасов и гладил Нину своими коричневыми бархатными глазами.

Нина посмотрела на свои руки, уже занятые пакетами с продовольственными подарками четы Тарасовых, и ей вдруг стало так стыдно, что она покраснела до слез. Побирушка в чужой куртке, с чужими мешками, у чужой машины! Стоять бы лучше в очереди за теткиной спиной и помалкивать в тряпочку на предмет того, кто и куда без спросу влез.